В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»

Моряки с торговых кораблей посмеивались над скоростью перегруженных китобойных судов, но на самом деле в начале девятнадцатого века лишь моряки с Нантакета знали, что такое настоящая скорость. Их большие безопасные трехмачтовые корабли действительно были неспешны, а двадцатипятифутовые лодки с полудюжиной гребцов, линем, остро заточенными гарпунами и копьями могли мчаться действительно быстро. Вельбот переваливался с бока на бок, перепрыгивал с волны на волну, пока кит тащил его с такой скоростью, что самый быстроходный фрегат военно-морской флотилии остался бы позади. Если речь шла о голых цифрах, нантакетец – повисший на хвосте у кита, увлекаемый на многие мили от корабля, и без того затерянного посреди океана, – оставался самым быстрым мореходом в мире. Вельбот делал пятнадцать, а то и двадцать зубодробительных узлов в час.

Гарпун не убивает кита. Это просто средство, позволяющее экипажу вельбота не отстать от своей добычи. После того как кит вымотает себя сам – уйдя глубоко под воду или просто пытаясь уйти, скользя по поверхности, – матросы начинают подтягивать лодку ближе. Дюйм за дюймом, на расстояние достаточное, чтобы вонзить копье. К этому моменту гарпунер и помощник меняются местами. Не простая задача на таком маленьком и хрупком шлюпе, как вельбот. Эти двое должны были не только преодолеть прыжки лодки по волнам, порой настолько сильные, что из досок вылетали гвозди, но и держаться подальше от натянутого струной линя. Но в конце концов гарпунер пробирался к корме, а помощник капитана, которому всегда выпадала честь убить кита, занимал его место на носу.

Если кит проявлял излишнее рвение, помощник успокаивал его, перерубая хвостовые сухожилия фленшерной лопатой. Затем он поднимал копье одиннадцати-двенадцати футов длиной, выполненное так, чтобы наверняка достать жизненно важные органы кита. Но добраться до них через толстый слой ворвани было не так-то просто. Иногда помощник наносил до пятнадцати ударов, нащупывая узел крупных артерий, расположенный где-то рядом с легкими, и тогда лодку взбалтывало, и она кружилась в потоках ярко-красной крови.

Когда копье, наконец, достигло цели, кит начал задыхаться в потоках собственной крови. Ее струя ударила фонтаном в пятнадцать-двадцать футов высотой, и помощник закричал: «Дело пошло!»

Как только на них потоком обрушилась кровь, гребцы схватились за весла и отгребли назад, чтоб остановиться и понаблюдать за тем, что называют «китовой яростью». Кит бил хвостом по воде, раскрывал пасть, хватая воздух и отрыгивая непереваренные куски рыбы и кальмаров, кружил на месте. Затем все это прекратилось так же внезапно, как и началось. Кит опал, тихий и неподвижный. Гигантский черный труп в толстой пленке собственной рвоты и крови.

Вероятно, это был первый раз, когда Томас Никерсон принимал участие в убийстве теплокровного животного. В Нантакете самым крупным зверем была серая крыса. Ни оленей, ни даже кроликов для охоты. А как известно каждому охотнику, убийство требует привычки. Даже несмотря на то что это жестокое, кровавое действо было страстной мечтой каждого юноши из Нантакета, «зеленорукий» восемнадцатилетний Энох Клауд писал в своем журнале, который вел во время путешествия на китобойном судне: «Больно видеть смерть даже мельчайшей из божьих тварей, еще больнее смотреть, как умирает такое могучее создание, как кит! Когда я увидел, как дрожит, истекает кровью и умирает это величайшее и ужаснейшее из всех животных, жертва человеческой хитрости, я испытал странные чувства».

Мертвого кита обычно буксировали к судну головой вперед. Даже когда гребли все пять гребцов, а помощник помогал самому слабому гребцу на корме, вельбот, буксирующий кита, делал не больше одного узла в час. К тому моменту, как Чейз и его люди вернулись на корабль, было уже темно.

Теперь нужно было разделывать тушу. Команда закрепила тушу по правому борту, развернув головой к корме. После этого можно было приступать к разделке. Работая, помощники балансировали на узкой доске. Разделывать кита – все равно что снимать кожуру с апельсина, только процесс этот намного более сложный.

Сперва помощники капитана вспарывали бок кита, прямо над плавником, и туда вонзался огромный крюк, идущий от мачты. Тогда требовалась вся мощь корабельной лебедки, чтобы корабль не завалился набок, талевая система начинала скрипеть от напряжения. И помощники начинали отрезать первую полосу ворвани шириной в пять футов с того места, где был воткнут крюк. Под напором лебедки, закрепленной у брашпиля, полоса постепенно отставала от тела кита, медленно разворачивая его вокруг своей оси, пока сочащаяся жиром и кровью лента в двадцать футов длиной не отрывалась полностью. Этот «кусок одеяла» поднимали на борт и переправляли на нижнюю палубу в ворванную камеру, где его должны были разделать на более мелкие куски. А тем временем с туши продолжали срезать новые полосы ворвани.

Как только с кита снимали всю ворвань, его тут же обезглавливали. Голова кашалота – это одна третья всей его длины. В верхней части головы расположен резервуар, впадина, в которой может содержаться до пятисот галлонов спермацета, чистого, высококачественного масла, твердеющего под воздействием воздуха. После того как лебедка поднимает голову на палубу, в своде черепа прорезают дыру и просто вычерпывают масло ведрами. Потом один или два человека забирались внутрь, чтоб убедиться, что весь спермацет вычерпан. Масло неизменно проливалось на палубу, так что доски скоро становились скользкими от жира и крови. Прежде чем сбросить изуродованный остов кита, помощники капитана копьями исследовали его желудок и кишки в поисках пепельно-серого непрозрачного вещества, называемого амброй.

Считалось, что амбра – побочный продукт желудочного расстройства или запора у китов. Эта жирная субстанция использовалась в парфюмерии и стоила больше своего веса в золоте.

После два огромных котла на четыре барреля каждый заполнялись кусками ворвани. Чтобы ускорить процесс топки, ворвань рубили на квадратные куски размером два на два фута. Затем их резали вдоль так, чтоб толщина была не больше дюйма. Получались стопки, похожие на страницы раскрытой книги. Их называли «листами библии». Китовая ворвань не похожа на жировые запасы обычных животных. Она не мягкая и дряблая, а жесткая, почти непроницаемая. Китобоям приходилось постоянно острить свои разделочные инструменты.

Чтобы разжечь огонь под котлами, использовалось дерево, но, как только жир закипал, в дело шли ломкие куски ворвани, плавающие по поверхности, их еще называют «граксой» или «оладьями». И огонь, растапливавший китовую ворвань, горел на китовом жире. Несмотря на всю эффективность такого метода, и у него были свои минусы. От огня поднимался столп черного дыма и невыносимого зловония. «Запах “оладьев” невозможно описать, – вспоминал один китобой. – Как будто все зловоние мира собрали вместе, хорошенько взболтав».

К ночи палуба «Эссекса» была похожа на Дантов Ад. «В варке масла есть что-то дикое и первобытное, – говорил “зеленорукий” из Кентукки, – невольная грубость, которую сложно даже описать. Заляпанная кровью палуба и огромные горы мяса и ворвани, возвышающиеся вокруг. Свирепые взгляды мужчин при свете ярко-красного огня». Такая сцена превосходно соответствовала зловещему художественному замыслу «Моби Дика» Мелвилла. «Жадные языки пламени принимались лизать эту тьму, – говорит нам Измаил, – вырываясь из закопченных печных отверстий и озаряя светом каждый канат, каждую снасть, как будто бы по ним бежал прославленный греческий огонь. А горящий корабль шел все вперед и вперед, словно посланный неумолимой рукой на страшное дело мести».

Выварка могла занять целых три дня. Устанавливались специальные вахты, продолжавшиеся от пяти до шести часов и почти не оставлявшие матросам времени на сон. Опытные китобои спали прямо в том, в чем варили ворвань. Обычно это была старая рубашка без рукавов и пара изношенных шерстяных панталон. Все попытки как-то очиститься откладывались на потом, когда бочки с маслом будут стоять на местах, а весь корабль отдраят сверху донизу. Но Никерсон и его друзья испытывали такое отвращение к покрытой жиром, кровью и дымом одежде, что меняли ее после каждой вахты. После встречи с первым китом они использовали все, что было припасено у них в рундуках.

В итоге они вынуждены были купить себе еще одежды из корабельного рундука – морской разновидности сухопутной лавки для моряков. Цены там были запредельными. Никерсон подсчитал, что если бы «Эссекс» вернулся домой в Нантакет, то он и его «зеленорукие» приятели были бы должны владельцам судна до девяноста процентов всей своей выручки. Но вместо того чтобы предупредить юношей и не позволить им испортить всю свою одежду, командиры корабля предпочитали, чтоб те изучали китобойную экономику самостоятельно, ошибаясь и набивая шишки. «Такого не должно было быть», – считал Никерсон.

Однажды ночью недалеко от Фолклендских островов матросы несли вахту. Они убирали топсель, когда услышали крик. Пронзительный, душераздирающий вопль ужаса, раздавшийся где-то неподалеку от судна. Очевидно, кто-то выпал за борт.

Вахтенный собирался отдать команду лечь в дрейф, когда раздался еще один крик. И лишь тогда, нервно рассмеявшись, кто-то догадался, что это был пингвин, плывший рядом и оравший человеческим голосом. Пингвины! Должно быть, они приблизились к побережью Антарктиды. На следующий день ветер стих, оставив «Эссекс» томиться в полном спокойствии. Вокруг играли тюлени, «ныряя и плавая, словно пытаясь привлечь наше внимание», – вспоминал Никерсон. Китобои видели пингвинов разных пород, чаек и бакланов, кружащих в небе. Все это указывало на то, что «Эссекс» приближался к земле.

И хотя тюлени и птицы послужили некоторым развлечением, моральный дух на «Эссексе» упал до крайней своей отметки. До сих пор они медленно и безуспешно двигались к мысу Горн. Бедствие, настигшее их всего через несколько дней после начала путешествия, сулило неудачу всему походу. Они провели в океане четыре месяца и добыли всего одного кита. Такими темпами, если они планировали вернуться с полным грузом масла, их поход обещал затянуться не на два года, а на несколько лет. С каждым днем становилось все холодней, впереди их ждали легендарные опасности мыса Горн, и напряжение на борту «Эссекса» достигло своего пика.

Ричард Генри Дана на своей шкуре испытал, как подавленное состояние экипажа приводило к тому, что самый незначительный инцидент воспринимался как величайшая несправедливость. Тысячи мелочей, которые случаются ежедневно и ежечасно и которым не придают значения, в долгом и утомительном путешествии могут приобрести особый смысл. Маленькие войны и сплетни, слова, услышанные в офицерских каютах, неверно воспринятый взгляд или фраза, грубые злоупотребления – все действовало на людей самым скверным образом.

На борту «Эссекса» недовольство команды сосредоточилось вокруг провизии. Никогда различия между командирами и матросами не становятся так очевидны, как во время трапезы. Капитан и его помощники ели почти так же, как они ели дома, в Нантакете: на тарелках, с вилками, ножами и ложками. У них было достаточно овощей (если на судне еще оставались овощи), которые разнообразили корабельный паек из солонины. Если на корабле было свежее мясо – вроде тех тридцати свиней с острова Маю, – большая его часть доставалась командирам. Вместо галет, хлебцев, высушенных до твердокаменного состояния, стюард регулярно подавал на стол свежеиспеченный хлеб.

Люди на баке и в рулевом отсеке наслаждались несколько иной пищей. Они ели не за столом, а сидя на своих рундуках, составленных вокруг большого деревянного чана, наполненного кусками свинины или говядины. Мясо, которое называли кониной или даже солониной, было настолько соленым, что, когда повар окунал его на сутки в морскую воду, чтоб хоть немного размягчить, оно не набирало соль, а, наоборот, отдавало ее.

Матросы должны были предоставлять свою собственную посуду. Обычно они ограничивались финкой и ложкой да оловянной кружкой для чая или кофе. Вместо огромных порций, которые подавали капитану и его помощникам, матросы получали гораздо более скромную пайку. Их ежедневная диета ограничивалась галетой и куском солонины. Иногда к ним подавался «вареный пудинг» – мучная запеканка или клецки, отваренные в холщовом мешке. Считалось, что в конце девятнадцатого века дневной рацион матросов составлял около трех тысяч восьмисот калорий. Но едва ли матросы на китобойном судне действительно получали достаточное питание. Один из «зеленоруких», служивших на нантакетском судне, жаловался: «Проклинаю тот день, когда ступил на борт китобойного судна. Зачем человеку все блага земные, если он умирает от голода?»

Однажды, после того как Фолклендские острова уже остались позади, матросы спустились на обед и обнаружили, что их порция мяса стала еще меньше. Завязался спор. Решено было не трогать котел, пока его не покажут капитану Полларду, подав, как полагается, официальную жалобу. Матросы выстроились в передней части палубы, а один из них, с котлом говядины на плече, прошел к кормовой части, к выходам из кают. Никерсон, который должен был смолить сети у главного стакселя, со своего места прекрасно видел все происходящее на палубе.

Едва котел поднесли ко входу в каюты, капитан Поллард сам вышел на палубу. Он бросил взгляд на мясо, и Никерсон увидел, как потемнело его лицо. Вопросы питания всегда были сложными и щекотливыми. А капитан Поллард лучше, чем кто бы то ни было, знал, что скупые владельцы недопоставили на «Эссекс» значительную часть провианта. И если капитан хотел, чтобы еды хватило на несколько лет вперед, он вынужден был снизить пайку уже сейчас. Конечно, ему это не нравилось, но у него не было другого выхода.

Принеся котел в кормовую часть, матросы нарушили священные границы, вторглись на территорию командиров корабля. И хотя гнев экипажа был оправдан, это был вызов власти капитана, и тот не мог спустить это с рук. Это был критический момент для капитана, ему нужны были сильные средства, чтобы вывести команду из разрушающего, катастрофического настроения.

Забыв об обычной своей сдержанности, Поллард взревел: «Кто принес сюда котел? Выходите, будь вы прокляты, и скажите мне в лицо!»

Никто не осмелился сказать ни слова. Матросы несмело подходили ближе, но каждый пытался спрятаться за спиной товарища. Это было как раз то, чего ждал от них капитан.

Поллард в ярости принялся вышагивать по палубе, жуя табак, сплевывая под ноги и бормоча: «Будете еще предъявлять мне тут претензии, чертовы ублюдки?» Наконец он остановился у передней части кватердека, поправил свой жакет и шляпу и набросился на матросов. «Вы – мразь, – рычал Поллард, – разве я не даю вам все, что только может дать этот корабль? Разве я не отношусь к вам по-человечески? Вы что? Голодаете и мучаетесь от жажды? Чего вам еще надо? Хотите, чтоб я уговаривал вас поесть? Или хотите, чтоб я жевал за вас?» Матросы стояли в полном ошеломлении. Взгляд Полларда скользнул туда, где сидел со своею щеткой Никерсон. Указав на него пальцем, капитан взревел: «А ну, иди сюда, щенок. Я убью пачку таких, как ты, а потом с попутным ветром отправлюсь домой».

Не имея ни малейшего представления о том, что последует за этой тирадой, Никерсон сполз на палубу, ожидая если не смерти, то, по крайней мере, порки. Но, к всеобщему облегчению, Поллард разогнал всех, пообещав напоследок, что если услышит еще хоть слово о провизии, то разобьет команду надвое и прикажет им выпороть друг друга, чтобы выбить из них дурь.

Пока команда разбредалась по местам, Поллард еще ворчал, и это ворчание вошло в историю как «монолог», который они спародировали в огромном количестве скверных стишков. Никерсон помнил их и пятьдесят семь лет спустя.

Тридцать хрюшек с острова Маю, Вареный пудинг через день, Масло и сыр я уже не считаю, А им все жаловаться не лень.

Поведение Полларда было довольно типичным для капитанов из Нантакета, которые славились своей способностью переходить от глухого молчания к необузданному гневу. Если верить Никерсону, Поллард был «добр там, где он мог себе это позволить… Это проявление ярости было едва ли не первым за весь поход и прошло с закатом солнца. На следующее утро он был так же благостен, как и всегда». Но все на борту «Эссекса» переменилось. Капитан Поллард доказал, что у него достанет силы воли, чтобы поставить команду на место. И с этого дня больше никто ни на что не жаловался.

Глава четвертая

Огненная земля

Двадцать пятого ноября 1819 года около восьми утра впередсмотрящий крикнул: «Земля!» Вдалеке показался скалистый остров, высоко поднимающийся над водой. Поллард тут же сказал, что это Стейтен-Айленд, остров, лежащий к востоку от мыса Горн. Команда молча взирала на эту легендарную груду камней, как вдруг она растворилась, оставшись позади туманной грядой.

Опасности мыса Горн давно стали притчей во языцех. В 1788 году капитан Уильям Блай и экипаж «Баунти» попытались обогнуть этот мыс. После целого месяца встречных ветров, дождя и снега, ужасающих штормов, грозивших разбить судно о скалы, Блай решил, что единственный разумный способ достичь Тихого океана – повернуть и поискать другой путь. Он бросил безнадежные попытки и направился к берегам Африки, к мысу Доброй Надежды. Двадцать пять лет спустя, во время войны 1812 года, несколько большее судно, американский военный фрегат под командованием капитана Дэвида Портера, также носивший имя «Эссекс», тоже попыталось обогнуть мыс Горн. Капитан Дэвид Портер и его экипаж славились бесстрашием перед лицом превосходящих сил британского флота, но мыс Горн испугал даже их. «За этот короткий переход мы натерпелись такого, что я бы посоветовал любому, кто ищет пути к Тихому океану, даже не пытаться проходить мысом Горн. Если, конечно, у него есть выбор».

У китобоев с Нантакета были другие отношения с мысом Горн. Они регулярно огибали его, начиная с 1791 года, когда капитан Пол Уорт провел свой «Бивер», китобойное судно размером с «Эссекс», к Тихому океану. Джой и Чейз проходили мыс Горн как минимум трижды. А Поллард шел этим маршрутом то ли в четвертый, то ли в пятый раз. И все-таки любой капитан должен был понимать, что мыс Горн – не самый простой участок пути. Особенно если корабль уже крепко потрепало в относительно спокойных водах Гольфстрима.

Вскоре после того, как они увидели мираж острова, им повстречалось нечто настолько ужасное, что экипаж «Эссекса» предпочел бы, чтоб это было еще одним видением. К сожалению, это была реальность: чернильно-черная череда туч мчалась к ним с юго-запада. Невесть откуда взявшийся шквал накатил на судно словно пушечное ядро. В стенающей тьме команда трудилась не покладая рук, убирая паруса. С зарифленными грот-марселями и стакселями «Эссекс» держался вполне неплохо. «Судно перекатывалось с волны на волну, словно чайка, – вспоминал Никерсон, – ни одного ведра воды не пролилось на палубу через борт».

Но поскольку ветер дул с юго-запада, скалы мыса Горн все еще представляли серьезную угрозу. Дни шли за днями, превращаясь в недели, а корабль все боролся с ветром и волнами. Температура упала почти до нуля. В этих широтах солнце почти не садилось. Без смены дня и ночи переход растянулся в бесконечное, сводящее с ума испытание.

Больше месяца понадобилось «Эссексу», чтобы обогнуть мыс Горн. Лишь в январе следующего, 1820 года впередсмотрящий увидел остров Святой Марии, место сбора китобойных судов у побережья Чили. На южной оконечности острова в заливе Арауко они нашли несколько кораблей из Нантакета, в том числе и «Чили», с которым они покидали Нантакет несколько месяцев назад. Вести с западного побережья Южной Америки были не очень-то обнадеживающими. Отношения между Чили и Перу стремительно накалялись. За последние несколько лет война между патриотами, надеявшимися освободить Южную Америку из-под владычества Испании, и роялистами, которые все еще хранили верность своей исторической родине, опустошила города на побережье. Хотя патриоты, не без помощи отчаянного героя британского флота, лорда Кокрейна, одерживали верх, борьба все еще продолжалась, особенно в Перу. И добывать пропитание на этих берегах следовало с осторожностью.

Для большинства судов этот китобойный сезон складывался неудачно. Китов было мало, цена на масло оставалась высокой, и для китобоев Тихого океана наступали суровые времена. Заполнив корабль ценой невероятных усилий экипажа, капитан «Независимости», Джордж Свейн, вернулся в Нантакет в ноябре и предсказал, что «ни один корабль больше не сможет взять груз китового масла в южных морях». Овид Мейси опасался, что предсказание капитана могло сбыться. «Нужно найти новые китовые пастбища, где поголовье китов все еще многочисленно, – написал он в своем журнале, – или дело не будет стоить вложенных в него средств». Экипаж «Эссекса» отправлялся в путь, моля Бога о том, чтобы все эти предсказания не сбылись.

После нескольких неудачных месяцев у побережья Чили, отмеченных лишь остановкой для пополнения припасов в Талькауано, успех улыбнулся «Эссексу» у побережья Перу. Всего за два месяца Поллард и его люди наварили четыреста пятьдесят баррелей масла, убив около одиннадцати китов. Они убивали примерно по одному киту в пять дней. Но такой темп скоро вымотал экипаж. А погода лишь прибавила им работы. Сильный ветер и неспокойное море значительно усложняли охоту. «Эссекс» швыряло по волнам из стороны в сторону. Разделывать китов и вываривать масло на такой неустойчивой платформе было вдвойне сложнее. Волнение было таким, что поднимать и опускать вельботы стало небезопасно. «Наши шлюпки сильно пострадали, когда бились о борта, – вспоминал Никерсон. – Несколько раз они едва не разлетались на части, налетая на судно». Так необходимые в китобойном промысле лодки постоянно ремонтировались.

По мере того как количество бочек в трюме росло, «зеленорукие» привыкали к суровому китобойному промыслу. Рутинная работа – а китобойное судно представляло собой не что иное, как плавучий завод, – в конце концов притупила чувство удивления, возникавшее при столкновениях с китами. И матросы уже не рассматривали свою добычу как пятидесяти-шестидесятитонное создание, чей мозг в шесть раз больше человеческого (и, что должно было впечатлить моряков еще больше, чей член был размером с человека). Теперь они смотрели на кита как на «самоходное хранилище дорогого жира», как писал один из матросов. О китах говорили, прикидывая количество масла, которое можно вытопить из них: кит на пятьдесят баррелей. И хотя китобои много знали о привычках этих животных, они никогда не рассматривали их как нечто большее, чем просто товар, составные части которого – голова, жир, амбра и тому подобное – представляли некоторую ценность. Все остальное – тонны мяса, кости, внутренности – просто выбрасывалось. Эти гниющие плоты потрохов привлекали тучи птиц, рыбу и, конечно, акул. Точно так же, как освежеванные останки бизонов покрывали прерии американского Запада, обезглавленные останки кашалотов замусоривали океанские воды начала XIX века.

Даже самые неприятные моменты китобойного промысла стали проще, как только «зеленорукие» поняли, что это часть процесса, который приведет их к процветанию, – как мытье золота или выращивание пшеницы. Вот почему настоящие китобои так любят процесс выварки, этот заключительный шаг на пути превращения живого, дышащего кашалота в холодные, мертвые деньги. «Это ужасно, – признавал писатель Чарльз Нордхофф, – но старые китобои наслаждаются этим. Они с удовольствием вдыхают зловонный дым. Зловоние становится для них символом будущего богатства». Но дело было не только в деньгах. Каждый кит, каждая бочка с маслом приближали их к Нантакету, к возвращению в свои дома, к своим семьям.

Именно когда китобои вываривали китовый жир, они больше всего тосковали по дому. «В такие моменты с особой теплотой вспоминаешь о женах и детях, – говорил Уильям Мейси, – и каждый чувствует приближение дома и друзей, когда закупоривается очередная бочка и раздается крик “Уноси!”». И в самом деле, старые китобои все как один говорят, что самое приятное в рейсе – это «выварка и возвращение домой».

И именно в эти крайне напряженные и изматывающие месяцы у побережья Перу команда «Эссекса» получила то, что подстегивает энтузиазм любого китобоя, – письма из дома.

В конце мая «Эссекс» пересекся с «Авророй», новеньким кораблем, построенным компанией «Гидеон Фолджер и сыновья» специально для Даниеля Рассела, бывшего капитана «Эссекса». «Аврора» покинула Нантакет на следующий день после Рождества и принесла новости всего лишь пятимесячной давности – совсем свежие, с точки зрения моряка. Когда «Аврора» покидала Нантакет, цена на масло все еще была высока, люди все еще обсуждали пожар в классной комнате Роды Харрис в черной части города, которую называли Новой Гвинеей, а в деревеньке Сиэсконсет ловили треску, набирая до двухсот рыбин в одну лодку.

Но больше всего люди радовались мешочку с письмами, который Даниель Рассел передал капитану Полларду вместе с несколькими газетами. После того как капитан и его помощники разобрали свои письма, мешок был отдан остальным членам экипажа. «Забавно было наблюдать за теми из наших парней, кто разочаровался, не найдя ничего для себя, – вспоминал Никерсон. – Они бродили за нами по палубе, а когда мы читали свои письма, усаживались рядом, как будто могли найти в наших письмах что-то для себя». Отчаявшись узнать что-нибудь о собственной семье, неудачники утешались тем, что Никерсон назвал «просмотром газет по диагонали». Сам он перечитывал эти газеты столько раз, что наизусть выучил каждую строчку.

Встреча «Авроры» и «Эссекса» позволила Полларду пообщаться со своим бывшим капитаном, тридцатичетырехлетним Даниелем Расселом. «Аврора» была гораздо большим, современным судном и возвратилась в Нантакет всего через два года, доверху загруженная маслом. Позже многие говорили, что, уйдя на «Аврору», капитан Рассел забрал с собой и сопутствовавшую «Эссексу» удачу.

Среди всего прочего Поллард и Рассел обсудили новое, недавно открытое китовое пастбище. Словно в опровержение слов капитана Свейна о том, что кашалоты в Тихом океане перевелись, капитан Джордж Вашингтон Гарднер в 1818 году на корабле «Глобус» ушел в воды Тихого океана дальше, чем отваживался кто-либо из китобоев Нантакета. Он отошел от побережья Перу больше чем на тысячу миль и нашел там воды, полные кашалотов. Он возвратился в Нантакет в мае 1820-го, на его борту было свыше двух тысяч баррелей масла. Открытие Гарднера назвали «Дальними пастбищами». Весной и летом двадцатого года это была главная тема для разговоров между китобоями.

Понимая, что на Дальних пастбищах киты появятся лишь к ноябрю, Поллард решил сделать еще одну остановку в Южной Америке и пополнить напоследок запасы провизии, загрузив вдоволь фруктов, овощей и воды. А потом, пройдя Галапагосскими островами, где можно было набрать гигантских черепах, ценившихся благодаря их мясу, он направится к отдаленным океанским водам.

Где-то в сентябре «Эссекс» зашел в Атакамес, маленькое поселение в Эквадоре, к северу от экватора, где проживало порядка трехсот испанцев и индейцев. Там на приколе они нашли «Георг», китобойное судно из Лондона. Все на его борту, за исключением капитана Беннефорда и еще двух человек, слегли с цингой. Слишком уж долго они пробыли в открытом море. Их состояние было настолько серьезным, что капитан Беннефорд снял дом на берегу и превратил его в госпиталь для своих людей. Это было наглядное свидетельство того, как опасно уходить в открытый океан надолго.

Атакамес (китобои называли его «Такам») был городком бедным, но красивым. Некоторым морякам он представлялся садами Эдема. «Не перестаю восхищаться обильной зеленью этого овощного царства, – писал Фрэнсис Олмстед, чей корабль останавливался там в 1830 году. – Перед нами расстилались самые сладкие ананасы, а кокосовые пальмы, платаны и бананы изящно покачивали широкими листьями под порывами утреннего бриза. Тут были и апельсины, и лимоны, и другие фрукты, просто лежавшие повсюду в изобилии. Финики же вообще считались здесь сорным деревом». Тем не менее в лесах, окружавших город, кишели монстры – ягуары и другие опасные твари. Чтобы защититься от хищников, а также москитов и песчаных блох, горожане жили в бамбуковых хижинах, крытых соломой и поднятых над землей на целых двадцать футов. Атакамес был знаменит и своими птицами.

Вскоре у берега бросил якорь и другой корабль из Нантакета – «Люси Адамс». С его капитаном, двадцатисемилетним Шубаелем Хасси, Поллард отправился на «охоту за индейками», как назвал это Никерсон. Готовясь к этому предприятию, оба корабельных повара весь день готовили пироги и другие деликатесы для охотничьей экспедиции в джунгли.

Но охотникам нечем было поднимать добычу. «Я, как самый младший на борту, – вспоминал Никерсон, – был выбран, чтобы сопровождать компанию и выполнять роль охотничьей собаки». Так они и тронулись в путь, «через луга в лес, к охотничьим угодьям». Часа через три они услышали «невообразимо жуткий вой». Всеми силами стараясь не замечать криков, оба капитана пошли быстрее и двигались вперед, пока не стало ясно, что они приближаются к источнику звуков. «Что же это может быть? – спрашивал себя Никерсон. – Кровожадный ягуар?» Все молчали. Наконец два отважных китобоя остановились. Они взглянули друг на друга, будто оба хотели что-то сказать, но не знали, кому начать первому. И, словно сговорившись, развернулись и пошли назад, заметив, что день выдался слишком жарким и что они предпримут еще одну вылазку, как только станет прохладнее. Им не удалось обмануть своего спутника, выполнявшего роль собаки. «Они боялись, что прячущийся в джунглях хищник разорвет их, – писал Никерсон, – а я, молодой и неопытный, не смогу выбраться из чащи и рассказать их женам об участи, постигшей мужей». В свой очередной поход в лес Никерсон разузнал, что же так напугало двух отважных капитанов – крошечная птичка размером не больше синицы.

В Атакамесе случилось нечто, что глубоко повлияло на моральный дух экипажа. Генри де Витт, один из чернокожих матросов с «Эссекса», бежал.

Никто не удивился его поступку. Матросы бежали с китобойных судов постоянно. Как только «зеленорукий» понимал, как мало денег он получит по завершении похода, он, не раздумывая, уходил, едва предоставлялась такая возможность. Тем не менее момент этот был крайне неудачен для капитана Полларда. На каждом вельботе должно было находиться по шесть человек, а значит, теперь во время китовой охоты на корабле будут оставаться всего двое. Два человека не сумели бы толком управиться с кораблем такого размера, как «Эссекс». Если накатит шторм, они никак не смогут убрать паруса. Но Поллард очень хотел попасть на Дальние пастбища к ноябрю, и у него не было выбора, кроме как выходить в море с неполной командой. Лишившись одной шлюпки и одного члена экипажа, «Эссекс» собирался отойти от берегов Южной Америки дальше, чем когда бы то ни было за всю историю своего существования.

Второго октября «Эссекс» взял курс на Галапагосские острова, лежащие примерно в шестистах милях от побережья Эквадора. Большинство моряков называли их Галапагосы, но у них было и другое имя – Зачарованные, или Колдовские, острова. Сильные и непредсказуемые течения вокруг этих вулканических образований порой кипели так, что возникало ощущение, будто это движутся сами острова.

Даже до того, как были открыты Дальние пастбища, китобойные суда часто останавливались на Галапагосах, чтобы пополнить запасы провизии. Достаточно удаленные от материка, острова давали гостеприимное убежище от политических дрязг Южной Америки. А в окрестных водах водились кашалоты. Еще в 1793-м, всего через два года после того, как «Бивер» впервые обогнул мыс Горн, Галапагосы в составе исследовательской экспедиции, призванной разведать китобойные пастбища в Тихом океане, посетил капитан Джеймс Колнетт. Там он нашел и будуар кашалотов, и их детскую. Он и его команда стали свидетелями редкого зрелища – брачных игр кашалотов. Самцы, перевернувшись кверху брюхом, подныривали под самок. Они также увидели огромное количество молодых китов. «Размером не больше дельфина, – писал Колнетт. – Я полагаю, мы увидели гигантское собрание всех кашалотов от побережья Мексики до Перу и Панамского залива, прибывших сюда, чтобы воспроизвести потомство». Он отметил в своем журнале, что из всех убитых ими китов самцом был только один.

Наблюдения Колнетта совпадают с последними исследованиями популяций китов у Галапагосских островов. Один из ведущих мировых экспертов по кашалотам, Хэл Уайтхед начал наблюдать за китами в этом районе еще в 1985 году. Используя скоростной парусный шлюп, оборудованный современными приборами, Уайтхед наблюдал за китами в тех же водах, куда за сотню лет до этого прибыл «Эссекс». Ученый пришел к выводу, что перед ним – типичная стая китов приблизительно в двадцать особей, состоящая преимущественно из взрослых самок и их детенышей. Взрослых самцов в этих водах было не больше двух процентов.

Самки заботились о детенышах сообща. «Телята» переходили от одного кита к другому, так, чтобы всегда находиться под присмотром, пока их мать где-то на глубине охотится на кальмаров. Перед тем как уйти на дно, киты выпускали фонтан, так что малыши понимали, когда им надо отплывать к другой самке. Молодые киты оставляют мать в возрасте шести лет. Они уходят к более холодным водам северных широт. Здесь они живут, сами или с другими самцами, пока им не исполнится двадцать-тридцать лет. Лишь тогда они ненадолго возвращаются в теплые воды, в которых родились. Всего восемь часов кит проводит с самками, примыкая то к одной, то к другой группе, но нигде не задерживаясь надолго, и снова возвращается к северным широтам, где живет дальше, до шестидесяти-семидесяти лет.

Семьи кашалотов, во главе которых стояли самки, до странности напоминали оставшиеся в Нантакете семьи китобоев. И там, и тут мужчины приходили, чтобы снова надолго уйти. В своем стремлении убивать кашалотов нантакетцы выстроили сообщество, копирующее сообщество их жертв.

За время шестидневного перехода к Галапагосским островам экипаж «Эссекса» убил двух китов, и общее количество масла на борту достигло семисот баррелей. Это была примерно половина от того, что им требовалось. Путешествие длилось уже больше года, и, если бы на Дальних пастбищах им улыбнулась удача, они вернулись бы домой через полгода, год. Но, когда китобои достигли острова Худ, самого восточного в цепи Галапагосских островов, они беспокоились не столько о добыче, сколько о том, чтобы «Эссекс» вообще остался на плаву. Судно дало течь.

Окруженные песками залива Стивен, такими белыми, что казалось, будто они светятся по ночам, матросы приступили к починке «Эссекса». Бросив якорь, они накренили судно так, чтобы поврежденная часть показалась над водой. Шесть лет спустя капитан Сет Коффин использовал тот же способ, чтобы заделать течь в «Авроре», судне, которым в первом рейсе командовал Даниель Рассел. Коффин был встревожен, обнаружив, что днище корабля было изъедено, «словно соты», и попытался заделать дыры смесью мела, свинцовых белил и извести – такой смесью натирали рангоуты. У «Эссекса», который был намного старше, ниже ватерлинии были те же проблемы.

Внимание Никерсона скоро переключилось на остров Худ. «Камни казались обожженными, – вспоминал он, – а почва, там, где она была, походила на иссушенную табачную пыль». Поскольку вся поверхность острова была усыпана галькой и камнями, ходить по ней было делом не простым. Вулканические породы металлически звенели под ногами. Герман Мелвилл в 1840-х годах был глубоко впечатлен Галапагосскими островами и сделал ряд набросков, которые назвал «Очарование». Мелвилл находил эти острова ужасающе нечеловеческими. Он говорил о них как о месте, где «ничто не меняется», и отмечал их «полную непригодность для жилья»: рассеченные экватором, Энкантадас не знают осени, не знают весны; они подобны бренным останкам пожранного пламенем, и едва ли можно что-либо прибавить к картине всеобщего опустошения. Ливни освежают пустыни, но на эти острова не было пролито ни капли дождя. Подобно расколотым сирийским тыквам, оставленным вялиться на солнце, они покрылись трещинами под воздействием вечной засухи, посылаемой раскаленными небесами. «Яви милость свою, – взывает страждущий дух Энкантадас, – и ниспошли Лазаря, дабы он увлажнил палец свой в прохладной воде и оросил язык мой, ибо пламень этот мучит меня».

Галапагоссы привлекали путешественников своими гигантскими черепахами. Натуралист Чарльз Дарвин посетил эти острова в 1835 году на борту «Бигля». Всем известно исследование Дарвина, посвященное галапагосским вьюркам, но ученый отметил, что на этих островах различны не только вьюрки, но и черепахи отличаются друг от друга формой и цветом панцирей. Капитану Дэвиду Портеру эти создания были интересны с несколько иной точки зрения. Его фрегат «Эссекс» заходил на острова в 1813 году и вывез огромное количество черепах, что-то порядка четырех тонн. Это был провиант для экипажа на пути к Маркизским островам. Через семь лет, когда к Галапагосам подошло китобойное судно «Эссекс», у матросов уже был выработан метод заготовки черепах. Прихватив с собой парусиновые ремни, моряки разбредались по острову, следуя извилистым черепашьим следам, не всегда заметным на скалистой поверхности. Обычно черепахи весили по восемьдесят фунтов, но несложно было найти черепаху и в четыреста, и в пятьсот фунтов веса.

Если моряку удавалось найти черепаху, слишком большую для одного человека, он звал на помощь, выкрикивая слово «Таунхо!», заимствованное из языка вампаноагов и со временем искаженное. Но чаще всего матрос мог управиться с черепахой и сам. Щелкнув черепаху по панцирю, он придавливал ее камнем, достаточно большим, чтобы та не могла сдвинуться с места. После закреплял ремни на ногах черепахи и вскидывал ее себе на спину. Переход по скалистой поверхности острова Худ по жаре в сорок градусов и с восьмидесятифунтовой черепахой за спиной тянулся порой несколько миль и был не так уж прост. Каждый должен был принести на корабль не менее трех черепах. Никерсон считал, что это собирательство было едва ли не самой сложной и выматывающей работой. Особенно если черепаха проявляла беспокойство и постоянно елозила по вспотевшей спине матроса.

Во время остановки на острове Худ Бенджамин Лоуренс, гарпунер со шлюпа Оуэна Чейза, попал в беду. Он нашел черепаху и отправился назад, к судну, слишком поздно сообразив, что идет в противоположном направлении. В конце концов, он бросил черепаху, вышел к песчаному побережью и пошел к кораблю.

К полудню «Эссекс» так и не показался, а Лоуренс уже чувствовал, что умирает от жажды. Он натолкнулся на другую черепаху и сумел перерезать ее длинную, змееподобную шею. На сорокаградусной жаре ее кровь была освежающе прохладной. Утолив жажду, Лоуренс бросил черепаху на берегу и продолжил поиски судна. Он нашел его только к вечеру, но, опасаясь насмешек, вновь углубился в скалы, чтобы найти другую черепаху и не возвращаться с пустыми руками. Когда он раздобыл черепаху, было уже совсем темно, и на обратном пути его встретила специально снаряженная поисковая группа.

За четыре дня экипаж собрал на острове сто восемьдесят черепах. После этого «Эссекс» отчалил к близлежащему острову Чарльз. В этот короткий переход Никерсон присматривал за черепахами, попросту сваленными, словно камни, в трюме. Некоторые из них, впрочем, бродили по палубе. Галапагосские черепахи ценились в том числе и за то, что целый год могли прожить без воды и пищи, а их мясо оставалось мягким и вкусным. Сохранялось и восемь-десять фунтов черепашьего жира, который Никерсон описал как «чистейшее и прозрачнейшее желтое масло насыщенного аромата».

Некоторые матросы были убеждены, что черепахи не испытывают чувства голода, но Никерсон не был так уж уверен в этом. Во время путешествия он не раз наблюдал, как они вылизывают все, на что натыкаются на палубе. Эта постоянная голодовка заканчивалась, лишь когда черепаху убивали на обед.

На острове Чарльз у китобоев было своеобразное почтовое отделение. Простая коробка или бочка, защищенная черепаховым панцирем. Здесь можно было оставить почту, которую другие суда заберут обратно, в Нантакет. Во время войны двенадцатого года капитан Дэвид Портер читал письма капитанов британских китобойных судов, чтобы обеспечить себе тактическое преимущество на море. Экипаж «Эссекса» просто воспользовался возможностью ответить на письма, которые они получили с борта «Авроры».

Там они набрали еще сотню черепах. По словам Никерсона, эти черепахи, которых им все равно не хватило, были самым сладким воспоминанием о Галапагосах. На острове Чарльз они поймали шестисотфунтового монстра. Понадобилось шесть человек, чтобы отнести эту черепаху на корабль. Никто даже представить не мог, насколько старой была черепаха таких размеров, но на соседнем острове жил «Том из Порт-Рояла», еще одна гигантская черепаха, панцирь которой был испещрен именами и датами. Самая ранняя надпись была выцарапана в 1791 году (и, если верить путешественникам, в 1881-м Том был еще жив).

Никерсон, выказывавший дарвиновский интерес к природе, внес в свой журнал аккуратные записи о многих животных, населявших остров Чарльз, включая описание зеленых черепах, пеликанов и двух видов игуан. Однако в их последний день на острове Никерсон пережил нечто гораздо более соответствующее мрачным воспоминаниям Мелвилла, чем научным изысканиям Дарвина.

Утром двадцать второго октября Томас Чаппел, гарпунер из британского Плимута, решил разыграть экипаж. Никому не сказав о своей идее, этот любитель розыгрышей (по воспоминаниям Никерсона, он был способен «на что угодно ради шутки») взял с собой на берег трутницу. Пока все остальные искали черепах, Чаппел тихонько разжег в подлеске огонь. Сухой сезон был в самом разгаре, и быстро поднявшееся пламя отрезало охотников от корабля. Им не осталось ничего иного, кроме как бежать назад прямо через огонь.

И хотя они подпалили одежду и волосы, серьезно никто не пострадал, по крайней мере, никто из экипажа «Эссекса». Но к моменту, когда они вернулись на корабль, весь остров пылал. Матросы взбесились, узнав, что эту глупую, бессмысленную шутку устроил их же товарищ. Но больше всего расстроился Поллард. «Гнев капитана не знал границ, – вспоминал Никерсон. – Он клялся обрушить на голову поджигателя все кары небесные, как только тот объявится». Опасаясь возможных последствий, Чаппел не признался в содеянном. Никерсон говорил, что тогда на острове погибли тысячи черепах, птиц, ящериц и змей.

Остров не скоро оправился от пожара. Когда Никерсон спустя несколько лет вернулся туда, это все еще была выжженная земля. «Ни деревья, ни трава, ни кусты не росли там, где бушевал огонь», – вспоминал он. Остров Чарльз одним из первых на Галапагосах лишился своей популяции черепах. И хотя команда «Эссекса» внесла свой вклад в истребление кашалотов, их заслуги на этом крошечном острове были гораздо более впечатляющими.

Когда на следующее утро китобои подняли якорь, позади них простирался ад. Даже следующей ночью, через сутки, уйдя уже довольно далеко в море, они все еще видели на горизонте отблески огня. Провожаемые алыми всполохами, двадцать человек покидали горящий остров, чтобы уйти далеко в океан на поиски очередного кита.

Глава пятая

Нападение

Даже сегодня, в век мгновенных сообщений и скоростного транспорта, сложно недооценить размеры Тихого океана. От Панамы на запад, до полуострова Малакка лежит одиннадцать тысяч миль – вчетверо больше, чем расстояние, пройденное Колумбом на пути к Новому Свету. От Берингова пролива до Антарктики – девять тысяч шестьсот миль, немногим меньше. Тихий океан очень глубок. Под его поверхностью скрыты величайшие горные цепи планеты, каньоны глубиной в шесть и более миль. Геологически Тихий океан – самая вулканически активная часть мира. На его просторах то и дело появляются и снова исчезают острова. Герман Мелвилл назвал эту массу воды в шестьдесят четыре миллиона квадратных миль «сердцем земли».

Шестнадцатого ноября 1820 года «Эссекс» ушел от Галапагосских островов больше чем на тысячу миль и двигался вдоль экватора на запад, будто по невидимой тропе, погружаясь все дальше в самый великий океан мира. Китобоям из Нантакета была хорошо известна, по крайней мере, часть Тихого океана. За прошедшие тридцать лет побережье Южной Америки стало их подворьем. Они прекрасно знали и западные воды. К началу века британские суда, большинством из которых командовали выходцы из Нантакета, регулярно огибали мыс Доброй Надежды и охотились на китов в водах Австралии и Новой Зеландии. В 1815 году Иезекия Коффин, отец Оуэна, скончался от лихорадки во время остановки на острове Тимор между Явой и Новой Гвинеей.

Это пространство, от острова Тимор до западного побережья Южной Америки, Оуэн Чейз называл «неисследованным океаном». В навигационном журнале капитана Полларда, может, и были перечислены острова Охевахоа, Марокини, Оухи и Моуи, даны их широта и долгота, но в действительности это было одно сплошное белое пятно. А слухи о зверствах и каннибализме местных жителей лишь давали повод держаться подальше от этих мест.

Все это вскоре должно было измениться. Поллард не знал, что всего несколькими неделями ранее, двадцать девятого сентября два корабля из Нантакета, «Экватор» и «Балаэна», впервые бросили якорь у гавайского острова Оаху. В 1823 году Ричард Мейси стал первым нантакетцем, который запасался провиантом на островах, известных теперь как Полинезийские. Но в 1820-м Поллард и его экипаж имели все основания считать, что они отправляются за край исследованного океана и там их ждут невообразимые опасности. И если они не хотели для себя той же судьбы, что постигла экипаж судна, оставшийся в Атакамесе – смерти от цинги, – они не должны были отвлекаться на лишние исследования. Для того чтобы добраться до цели, им нужен был месяц, чтобы вернуться обратно – еще один. Еще сколько-то месяцев займет охота на китов, и от того, насколько удачной она будет, зависело, как быстро они повернут назад, к берегам Южной Америки, к Нантакету.

До сих пор киты, которые встречались им в этих водах, казались до обидного неуловимыми. «За время этого перехода не случилось ничего, достойного упоминания, – вспоминал Никерсон. – Разве что погоня за косяком китов, окончившаяся ничем». Отношения среди командиров «Эссекса» становились все более напряженными. В результате Оуэн решил провести ротацию на своей шлюпке. Когда его вельбот в очередной раз настиг кита, Чейз приказал гарпунеру Бенджамину Лоуренсу отдать гарпун. Это был неожиданный и оскорбительный для Лоуренса шаг. Но помощник капитана отдал этот приказ только после того, как убедился, что гарпунер не справляется со своей работой. Уильям Комсток рассказывал о двух подобных случаях, когда гарпунеры были настолько плохи, что их место приходилось занимать помощникам капитана. По воспоминаниям Комстока, один из них кричал при этом: «Ты кто такой? Что ты тут делаешь? Нантакетские отбросы, маменькин сынок. Да ты боишься кита, клянусь Нептуном!» В итоге гарпунщик разрыдался, а помощник капитана вырвал гарпун у него из рук и приказал садиться на весла.

С Чейзом на носу и Лоуренсом на рулевом весле вельбот подошел туда, где, по расчетам Чейза, должен был показаться кит. Чейз, по его собственным словам, «крепко стоял на носу, держа гарпун наготове, вглядываясь в воду и готовясь в любой момент ударить в цель». К сожалению, кит вынырнул прямо под ними, подбросив в воздух и Чейза, и всю команду. Все повторилось в точности так, как и в самую первую их охоту за китом. Они все оказались за бортом, цепляясь за остатки разбитой лодки. Учитывая нехватку лодок на борту «Эссекса», все это могло вылиться в серьезный выговор первому помощнику. Тот, впрочем, не обратил на это никакого внимания и не сделал никаких выводов. Осторожность была не в его духе.

Следуя принципу «все или ничего», Чейз упивался риском и опасностями китового промысла. «Это одна большая страсть, – писал он в своих воспоминаниях, – исполненная благородного рвения. Осторожность тут неуместна».

Четыре дня спустя, двадцатого ноября, больше чем в полутора тысячах миль от Галапагосских островов и всего в сорока милях к югу от экватора впередсмотрящий увидел фонтаны. Это случилось около восьми утра, в самом начале солнечного, погожего дня. Дул легкий бриз. Для охоты погода была идеальной. Китобои подошли к стае на полмили, два матроса, которые оставались на корабле, убедились, что главные паруса убраны, и на воду было спущено три вельбота. Не подозревающие о начале охоты киты издавали громкие звуки.

Чейз выбрал точку и приказал матросам грести туда. Там они замерли «в тревожном ожидании», посматривая на воду, чтобы заметить темный силуэт кашалота. В который раз Чейз предупредил всех, что сам будет метать гарпун, и тут же перед ними появился и выпустил фонтан воды небольшой кит. Первый помощник приготовился метнуть гарпун – во второй раз за этот рейс – и вдруг столкнулся с неожиданной проблемой.

Чейз приказал бывшему гарпунеру, Лоуренсу, подвести лодку к киту так близко, насколько это вообще возможно. Лоуренс так и сделал. Он подошел вплотную, и, когда гарпун вонзился в тело кита, испуганное животное ударило уже и так много претерпевшую шлюпку хвостом, пробив дыру в борту. Когда вода хлынула внутрь, Чейз перерубил линь топором и приказал затыкать пробоину одеждой. Пока один вычерпывал воду, другие спешно гребли назад. Потом они вытянули шлюп на палубу «Эссекса».

А в это время и Поллард, и Джой загарпунили китов. Разъяренный тем, что его в очередной раз выбили из охоты, Чейз начал работать над починкой лодки с таким остервенением, как будто надеялся вернуться в строй до того, как уйдет стая. И хотя он мог бы снарядить и спустить на воду запасную лодку (ту, которую они позаимствовали на островах Зеленого Мыса и которая лежала перевернутой на баке), Чейз решил, что быстрее будет подлатать пробоину, заделав дыру куском парусины. Когда с этим было покончено, кормчий – пятнадцатилетний Томас Никерсон – встал за штурвал «Эссекса» и повел судно к Полларду и Джою, которых киты уже утащили на несколько миль вперед. Именно тогда Никерсон заметил что-то слева по борту.

Это был кит. Огромный кашалот, самый большой из всех, что они видели до сих пор. Самец длиною в восемьдесят пять футов и, на первый взгляд, около восьмидесяти тонн весом. Он был от них не более чем в сотне ярдов, так близко, что они видели его гигантскую, покрытую шрамами голову. Голова была обращена к кораблю. Этот кит был не просто огромным. Он и вел себя странно. Вместо того чтобы в страхе бежать, он спокойно плыл по поверхности океана, время от времени выпуская струи воды и как будто наблюдая за ними. После двух-трех фонтанов кит нырнул, затем снова появился меньше чем в тридцати пяти ярдах от судна.

Даже когда до кита уже можно было добросить камнем, Чейз не рассматривал его как угрозу. «Его внешний вид и поведение не внушали тревоги», – писал он. Но внезапно кит пришел в движение. Его широкий двадцатифутовый хвост закачался туда-сюда, кит начал разгоняться, да так, что вода вокруг его большой, бочкообразной головы вспенилась. Он направлялся к «Эссексу». В считаные мгновения он оказался всего в нескольких ярдах от «Эссекса» и «продолжал приближаться, – вспоминал Чейз, – с огромной скоростью». В отчаянной попытке предотвратить прямое столкновение Чейз кричал Никерсону: «Право руля!» Еще несколько матросов в панике закричали. «Едва звук их голосов достиг моих ушей, – вспоминал Никерсон, – как произошла катастрофа».

Кит протаранил корабль прямо у фор-русленя. «Эссекс» содрогнулся, будто налетел на скалу. Все попадали с ног. Галапагосские черепахи покатились по палубе. «Мы смотрели друг на друга в полном недоумении, – вспоминал Чейз, – в один момент лишившись дара речи».

Когда они поднялись на ноги, поводов для удивления прибавилось. Никогда прежде за всю историю китобойного промысла не было случая, чтобы кит напал на корабль. В 1807 году китобойное судно «Юнион» ночью случайно налетело на кашалота и затонуло, но здесь творилось нечто совершенно иное.

После столкновения кит поднырнул под корабль и ударил его в днище так сильно, что выбил фальшкиль – крепкий брус диаметром в шесть-двенадцать дюймов. Кит вынырнул у кормы по правому борту. Существо, по словам Чейза, «казалось, было ошеломлено мощным ударом» и плавало вокруг судна. Его хвост почти задевал корму. Чейз инстинктивно схватился за копье. Один удачный бросок, и первый помощник поразил бы кита, посмевшего атаковать судно. В этом гигантском создании должно было быть больше ворвани, чем в двух или даже трех китах обычного размера. Если бы Полларду и Джою повезло в тот день и они тоже вернулись бы с добычей, то на следующей неделе у них было бы уже сто пятьдесят баррелей масла. Это было бы десять процентов от общей грузоподъемности «Эссекса». И возвращение в Нантакет стало бы вопросом нескольких недель, а не многих месяцев.