В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»

Китобойное судно, даже старое маленькое китобойное судно, – это сложный и требующий искусного управления корабль. У «Эссекса» было три мачты и бушприт. К мачтам крепились рангоуты или попросту реи, на которых были установлены прямоугольные паруса. Такелажа, предназначенного либо для поддержки рангоутов, либо для управления парусами, было столько, что «зеленоруким» казалось, будто они попали в гигантскую паутину.

«Зеленорукий» рассмеялся бы, если б ему сказали, что здесь каждый кусок каната имеет свое название. В самом деле, как можно даже после трехлетнего рейса на судне притворяться, будто понимаешь, что здесь куда тянется и чему служит? А для нантакетцев, таких как Никерсон и его друзья, разочарование пришло, когда они поняли, что отправились в путь, воображая, будто знают о кораблях намного больше, чем знали на самом деле. «Суматоха, беспорядок и неловкость, вот что показала команда, – вспоминал Никерсон. – Командиров, умных, деятельных людей, без сомнения, задела эта демонстрация полной некомпетентности на виду у их родного города». Поскольку обычай требовал, чтобы капитан оставался на кватердеке, Поллард ничего не мог сделать с этим неуклюжим представлением.

Оуэн Чейз, обосновавшийся в передней части судна, прилагал некоторые усилия, чтобы упорядочить творящееся на палубе безумие. Он должен был следить за исполнением приказов Полларда, и он то кричал на людей, то умолял их, как будто каждая их ошибка была для него как личное оскорбление.

Поллард и Чейз вместе служили на борту «Эссекса» с 1815 года, когда Чейз, которому тогда было восемнадцать, записался простым матросом. Чейз быстро сделал карьеру. Уже к следующему рейсу он стал гарпунером, а теперь, когда ему исполнился всего лишь двадцать один год, он уже был первым помощником. (Мэтью Джой, второй помощник на «Эссексе», был на четыре года старше, чем Чейз.) Если бы в этом рейсе все прошло хорошо, у Чейза были бы неплохие шансы до своего двадцатипятилетия стать капитаном. Ростом в пять футов десять дюймов, Чейз был довольно высок для начала XIX века. Он возвышался над капитаном Поллардом, маленьким, широким человеком. Отец Полларда также был капитаном. Чейз происходил из фермерской семьи. Возможно, именно потому, что его отец был фермером на острове, где вся слава доставалась морякам, Чейз был так амбициозен и к началу своего третьего рейса не скрывал желания стать капитаном. «Двух рейсов достаточно, чтобы подготовить из молодого человека опытного и разумного командира, – писал он позже. – За это время он усвоит на собственном примере и на примере других все, что ему необходимо знать». Чейз был на шесть лет младше капитана Полларда, но чувствовал, что уже знает достаточно, чтобы занять его место. Эта уверенность мешала Полларду, едва вышедшему из тени своего всеми уважаемого предшественника, утверждать собственный стиль командования.

Пока команда, готовясь к подъему якорей, подбирала свободные концы, Чейз проверял, все ли готово на палубе. Потом он приказал матросам идти к брашпилю – длинному, горизонтально установленному деревянному цилиндру с двойным рядом отверстий на каждом торце. Установленный прямо перед люком, ведущим в кубрик, брашпиль обеспечивал механический подъем тяжелого якоря. Восемь человек становились у каждого конца, четверо спереди, четверо сзади, каждый держал деревянный ганшпуг.

Крутить брашпиль так, чтобы все движения были скоординированы, не только сложно, но и очень утомительно. «Чтобы сделать это… матросы должны толкнуть его одновременно, – было написано в одном свидетельстве, – и это движение координируется песней или просто ритмичными завываниями одного из матросов». Как только якорная цепь натягивалась, а якорь начинал подниматься из-под воды, люди, расположившиеся наверху, должны были ослабить крепления парусов. После этого Поллард приказал Чейзу, к которому, согласно обычаю, обращался «мистер Чейз», поднять якорь и дать знать, когда команда будет исполнена. Теперь начиналась настоящая работа, и неопытному экипажу «Эссекса» понадобилось невероятно много времени, чтобы справиться с ней. Нужно было подтянуть огромный, мокрый и грязный якорь к носу судна. Наконец якорь был выбран к фальшборту за кольцо, расположенное на вершине якорного веретена, и закреплен на поворотной балке, называющейся кат-балкой.

Теперь по-настоящему начинался публичный позор Полларда и Чейза. Чтобы воспользоваться постепенно усиливающимся юго-западным бризом, требовалось установить дополнительные паруса. Первоклассная команда справилась бы с этим в мгновение ока. «Эссексу» пришлось полностью обогнуть Грейт-Пойнт, уйдя от места, где они подняли якорь, больше чем на девять миль. И лишь тогда верхние паруса, или брамсели, были, наконец, установлены и, как писал Никерсон, «наполнены бризом». Все это время и Поллард, и каждый человек в экипаже знали, что город через подзорные трубы наблюдает за каждым их кошмарным движением.

Как юнга, Никерсон обязан был следить за чистотой палубы и убирать любые случайные лини. Когда он замер на секунду, чтоб полюбоваться любимым островом, растворяющимся вдали, первый помощник, шлепнув его по ушам, прорычал: «Эй, ты, мальчишка! Том! Хватай свою щетку и драй тут все дочиста. Побереги свою шкуру, ей достанется, если будешь болтаться без дела, парень».

Никерсон и его нантакетские друзья до того, как отправиться в рейс, должно быть, думали, что знали Чейза, но теперь они поняли, как и все юные нантакетцы до них, что «в море все выглядит иначе». Словно доктор Джекил и мистер Хайд, первый помощник на китобойном судне преображался, сбрасывая мягкую квакерскую оболочку и превращаясь в крикливого, придирчивого начальника. «Можно часто услышать, как нантакетская мать хвастается сыном, вернувшимся с корабля сущим дьяволом, – писал Уильям Комсток, – подразумевая, что для экипажа он стал настоящим тираном. Не было на острове качества, ценившегося выше».

Своими глазами Никерсон увидел, как Оуэн Чейз преобразился из вполне приятного, только что женившегося молодого человека в задиру, не стесняющегося применить силу, чтобы приучить подчиненных к повиновению, и ругающегося так, что мальчики, воспитанные матерями и бабушками, краснели до ушей. «Всего за несколько часов до этого, – вспоминал Никерсон, – я жаждал отправиться в путь. Но после меня охватила печаль. Не очень приятная перспектива: отправляться в долгое плавание с таким суровым надсмотрщиком. Особенно для мальчишки моих лет, который раньше не слышал ни такой брани, ни подобных угроз».

Он вполне осознал, что жизнь китобоя может оказаться совсем другой, чем он представлял себе раньше. Теперь, когда остров исчез за горизонтом, Никерсон начал понимать, как понимает подросток, вступающий во взрослую жизнь, что беспечные дни детства прошли навсегда. «Именно тогда я впервые понял, что остался один в огромном, бесчувственном мире… где ни одна родная душа не скажет мне ни одного доброго слова». Только тогда Никерсон осознал, что «принес он в жертву».

В тот вечер экипаж разделили на две смены, или вахты. За исключением «бездельников», таких как повар, стюард и бондарь, которые днем работали, а ночью спали, все трудились на палубе, сменяясь каждые четыре часа. Словно дети, собирающие команду на игровой площадке, первый и второй помощники выбирали людей, которые будут работать в их вахту. «Первое, что должны сделать командиры, – писал Уильям Комсток, – выяснить, кто родился на острове, а кто нет. Даже честь быть римским гражданином не могла сравниться с честью быть уроженцем кучи песка, именуемой Нантакет». После того как нантакетцы были отобраны, оставалось выбирать между уроженцами Кейп-Кода и чернокожими.

Затем начинался отбор гребцов для вельботов, состязание, в котором принимали участие не только оба помощника, но и капитан, возглавлявший собственную лодку. Поскольку это были люди, с которыми помощники и капитан собирались идти в настоящий бой, то к выбору все относились очень ответственно. «Существовало огромное соперничество между командирами, – вспоминал один китобой, – плохо скрываемый страх, что лучшие достанутся кому-то другому».

И снова каждый командир пытался заполучить в свою лодку как можно больше нантакетцев. Никерсон попал в лодку к Чейзу. Гарпунером был Бенджамин Лоуренс. Друг Никерсона (и кузен капитана), Оуэн Коффин вместе с несколькими другими нантакетцами оказался в лодке Полларда.

Второй помощник, Мэтью Джой, как самый младший по рангу, остался без единого островитянина. Три человека, которых не взяли ни в одну лодку, должны были присматривать за «Эссексом» во время охоты на кита.

В первый день плавания совершался еще один ритуал. Капитан обращался к экипажу с речью. Говорили, что традиция уходит корнями к Ноеву ковчегу. Это было официальное представление капитана. И это было зрелище, одинаково интересное как для «зеленоруких», так и для помощников капитана.

Едва Поллард начал говорить, Никерсон с удивлением отметил разницу между капитаном и его первым помощником. Вместо того чтобы кричать и сыпать проклятиями, Поллард говорил «без нарочитой властности или неподобающих грубостей». Он просто сказал, что успех похода зависит от того, насколько экипаж будет выполнять приказы. Каждый, кто ослушается приказа, сказал им Поллард, должен будет отвечать не только перед помощниками, но и перед самим капитаном. Он распустил людей со словами: «Принимайте вахту, мистер Чейз».

Экипаж «Эссекса» ел и спал в трех разных местах: это были каюты капитана и помощников в кормовой части судна; кубрик прямо перед офицерскими каютами, где жили гарпунеры и юные нантакетцы; и бак, слабо освещенное помещение в носовой части корабля, отделенное от кубрика помещением для хранения ворвани. Разделение между баком и остальными помещениями корабля было не просто пространственным, а расовым. По словам Аддисона Пратта, «зеленорукого», отправившегося в 1820 году в плавание на борту нантакетского судна, бак «был заполнен неграми», в то время как белые матросы жили в кубрике. Разделяя убеждения, общие для всех нантакетских китобоев, Томас Никерсон считал, будто ему «повезло, что все эти негры были так далеко от нас».

Но и у бака были свои преимущества. Его изоляция – а попасть туда можно было только через люк на палубе – позволяла обитателям создать свой маленький мирок. Ричард Генри Дана, автор книги «Два года на палубе», во время своего путешествия на торговом судне, состоявшегося в тридцатых годах, предпочел кубрику бак. Там «ты сразу оказывался под пристальным надзором командиров и не мог танцевать, петь, играть, курить, шуметь и жаловаться или предаваться любым другим матросским удовольствиям». На баке негры рассказывали байки – обменивались историями о разных судах и о своих товарищах по плаванию, вспоминали старые морские легенды. Они танцевали и пели песни, часто подыгрывая себе на скрипке. Молились своему богу и, согласно еще одной морской традиции, передразнивали капитана и его помощников.

Поперечный разрез китобойного судна «Эссекс»

A. Каюты капитана и офицеров

B. Кубрик

C. Ворванная камера

D. Бак

E. Трюм

К следующему утру многие «зеленорукие» мучились от морской болезни, «падая и катаясь по палубе… готовые умереть или выброситься за борт», как вспоминал Никерсон. Нантакетцы знали гарантированный способ избавиться от морской болезни, способ, который некоторые особо чувствительные смертные могли бы счесть еще более тошнотворным. Страдальца заставляли глотать привязанный за веревочку кусок свиного жира, который тут же выдергивали обратно. Если недомогание не прекращалось, эту процедуру повторяли.

Чейз не собирался нянчиться со своей блюющей командой. В то утро, едва склянки прозвонили восемь, он приказал всем драить палубу и готовить судно к китовой охоте. Несмотря на то что численность китов в водах к юго-западу от острова, где краем проходил Гольфстрим, значительно уменьшилась за годы промысла, там все еще можно было наткнуться на косяк кашалотов. И горе команде, не готовой к появлению кита.

А высматривать кита нужно сверху – не самая приятная перспектива для страдающих морской болезнью «зеленоруких». Каждый должен был взбираться на самую верхушку мачты и по два часа пялиться в океан. Некоторые так ослабели от рвоты, что сомневались в своей способности выстоять два часа, держась за мачту. Один из них, вспоминал Никерсон, зашел так далеко, что назвал эту идею «абсурдной и неблагоразумной», добавив, что «лично он не полезет наверх и надеется, что капитан не потребует от него ничего подобного».

Тот факт, что этот неизвестный матрос упомянул капитана, а не его первого помощника, позволяет предположить, что это был кузен Полларда, семнадцатилетний Оуэн Коффин. Отчаявшийся и наверняка опасающийся за свою жизнь, Коффин опрометчиво обратился к капитану, надеясь уйти от карающей руки его первого помощника. Все это было бесполезно. По рассказу Никерсона, написанному не без иронии, несколько «теплых слов» и «поощрений» заставили «зеленоруких» одного за другим лезть на мачту.

Словно лыжник, скользящий по склону горы, нантакетское китобойное судно сложным, непрямым курсом приближалось к мысу Горн, курсом, проложенным преобладающими ветрами Атлантического океана. Сперва, подталкиваемое воздушными потоками с запада, судно двигалось на юг и восток, по направлению к Европе и Африке. Там оно подхватило северо-восточные, «торговые» ветра, снова унесшие его в океан, в сторону Южной Америки. Миновав экватор в тихом, почти безветренном районе, названном «штилевой полосой», судно продолжило свой путь на юго-запад, пересекло юго-восточные торговые пути, войдя в зону непостоянных ветров. Где-то там оно и наткнулось на западный ветер, обещавший сделать переход вокруг мыса Горн чрезвычайно сложной задачей.

На первом этапе этого путешествия вниз по Атлантике они несколько раз останавливались, чтобы пополнить запасы провизии. На Азорских островах и на островах Зеленого Мыса можно было купить овощи и мясо гораздо дешевле, чем на Нантакете. Во время этих остановок китобои также могли отправить попутным судном домой все масло, которое они успели добыть на пути через Атлантику.

Пятнадцатого августа, через три дня после отплытия из Нантакета, «Эссекс» уже прошел значительную часть пути до Азорских островов. Ветер дул с юго-запада, прямо в правый борт, или, как еще говорят, траверз. Покинув Нантакет в конце китобойного сезона, капитан и его помощники надеялись наверстать упущенное время.

Как обычно, три паруса было развернуто на брам-реях, но в тот день на «Эссексе» установили, по крайней мере, еще один лисель, дополнительный прямоугольный парус, крепящийся к специальному рангоуту, временно закрепленному на марса-рее, у четырех марселей.

Китобойные суда редко используют дополнительные паруса, особенно там, где могут повстречаться киты. Жизнь торговых судов зависела от того, насколько быстро доставляли они свой товар, но китобои могли позволить себе неспешность. Дополнительный парус ставился только тогда, когда капитан хотел выжать из судна все до последнего узла. Паруса эти было сложно установить и еще сложнее снять. Особенно если экипаж подобрался неопытный. Поскольку гики были длиннее, чем сам парус, они могли нырнуть в воду, если корабль накренится слишком круто.

И только очень отважный, чтобы не сказать «безрассудный», капитан мог решиться войти в зачастую бурные воды Гольфстрима, установив дополнительные паруса.

Когда площадь парусов увеличилась, «Эссекс» развил приличную скорость в шесть или даже, может быть, восемь узлов, а впередсмотрящий заметил впереди другое судно.

Поллард приказал держаться курса, и вскоре «Эссекс» нагнал китобойное судно «Мидас», всего пять дней назад покинувшее Нью-Бедфорд. Капитан Поллард и капитан «Мидаса» громко обменялись приветствиями, а также координатами, и, к несомненному удовольствию команды, «Эссекс» вскоре обогнал второго китобоя, в очередной раз, как писал Никерсон, доказав, «кто здесь быстрее».

В тот же день к вечеру погода ухудшилась. Небо затянуло тучами, юго-запад подозрительно потемнел. «Море взволновалось, – вспоминал Никерсон, – корабль тяжело перекатывался с волны на волну». Казалось, шторм неизбежен, но «Эссекс» «продолжал свой путь сквозь ночь под всеми парусами, и матросы несли вахты как обычно».

К следующему утру они вошли в Гольфстрим, начался затяжной дождь. Нантакетцы знали это течение лучше, чем кто бы то ни было. В восемнадцатом веке они охотились на кашалотов в его границах от Каролины до Бермуд. В 1786-м Бенджамин Франклин, чья мать, Абиа Фолджер, была родом из Нантакета, создал первую карту Гольфстрима, опираясь лишь на рассказы своего нантакетского «кузена», капитана китобойного судна, Тимоти Фолджера.

На решение убрать часть парусов повлияло много факторов как естественных, так и психологических. Ни один капитан не хотел бы показаться излишне робким, но и понапрасну рисковать в самом начале пути, который мог продлиться до трех лет, тоже не стоило. В какой-то момент погода так разбушевалась, что Поллард решил убрать все паруса с бизани, но оставить основные – те, которые обычно спускали первыми, если погода сильно портилась. Возможно, Поллард хотел посмотреть, как в таких жестких условиях поведет себя «Эссекс». Они продолжали свой путь, не меняя курса.

Если верить Чейзу, они видели ее приближение: большая черная туча мчалась на них с юго-запада. Вне всякого сомнения, пришла пора убрать паруса. Но они вновь помедлили, понадеявшись, что туча не причинит особого вреда. Что они смогут справиться со штормом. Как позже признал Чейз, «неверно рассчитали его размер и силу».

Даже если Поллард промедлил всего секунду и не сразу приказал убрать паруса ввиду приближающегося шквала, он проигнорировал старую морскую мудрость. Офицеры британского флота говорят: «Осторожность при встрече со штормом помогает избежать неприятностей». Всем известно: чем чернее штормовые тучи, чем резче ветер, чем сильнее гром и ближе молнии, тем больше опасность. Поллард начал отдавать приказы, лишь когда молнии засверкали совсем близко, а гром загремел прямо над головой. Но было уже слишком поздно. Перед лицом надвигающегося шквала у них было всего два выхода: направить судно прямо на ветер, ослабив нагрузку на паруса, расположив их с наветренной стороны, или развернуться на сто восемьдесят градусов и позволить шторму увлечь корабль дальше.

Это частично сняло бы нагрузку на паруса в передней части судна – они оказались бы под защитой остального парусного снаряжения. Капитаны торговых судов, чьи экипажи были часто недоукомплектованы, предпочитали идти навстречу ветру отчасти потому, что так обычно и маневрируют при порывистом шквале. Тем не менее большая часть капитанов уходила от ветра. Для этого требовалось предугадывать порывы, а экипаж должен был вовремя убирать верхние и косые паруса. Попытавшись уйти от ветра в последние несколько секунд перед шквалом, Поллард продемонстрировал «то ли плохое понимание погоды, то ли отсутствие осторожности».

Когда шквал приблизился, рулевой получил приказ разворачиваться по ветру. К сожалению, кораблю таких размеров требовалось больше времени на маневр. Когда первый порыв обрушился на судно, оно едва начало разворот, и удар пришелся в борт – худшее из всего, что могло случиться.

Один только звук поверг «зеленоруких» в ужас. Ветер, завывающий в снастях, а потом сумасшедшее хлопанье парусов, скрип мачт и всего каркаса. Под порывами ветра «Эссекс» начал опрокидываться. Сначала медленно, преодолевая сопротивление тяжелого киля и многотонных запасов, спрятанных в трюмах, но постепенно уступая беспощадному давлению воздуха.

Когда корабль опрокидывается на сорок пять градусов или даже больше, его можно сравнить с толстяком на коротком конце качелей. Сколько бы ни весил этот толстяк, если другой конец качелей будет достаточно длинным, он, как только коснется земли, станет рычагом, который подбросит толстяка в воздух. Для «Эссекса» рычагом стали мачты и наполненные ветром паруса. Он накренился так, что уже не мог выправиться, концы рей окунулись в воду. «Эссекс» опрокинулся почти на девяносто градусов, завалившись на борт.

Те, кто был на палубе, вцепились кто во что мог, чтоб не провалиться в погрузившиеся под воду шпигаты. Те, кто оставался на нижних палубах, пытались укрыться от падающих отовсюду вещей. Корабельный кок старался выбраться из камбуза, хлипкие деревянные стены которого грозили треснуть под ударами опрокинувшейся плиты и посыпавшейся посуды. Два вельбота, закрепленные по левому борту «Эссекса», ушли под воду, придавленные весом опрокинувшегося судна.

Если верить Чейзу, «весь экипаж корабля в считаные секунды был охвачен паникой». И все же, несмотря на весь хаос, на верхней палубе «Эссекса» воцарилось спокойствие. Когда корабль переворачивается, корпус защищает его от ветра и дождя. И, несмотря на то что судно опрокинулось, экипаж был укрыт от урагана. Поллард воспользовался этим, чтобы успокоить экипаж. «Капитан был спокоен и хладнокровен, – вспоминал Никерсон, – вскоре все пришли в себя». Был дан приказ отпустить фалы, освободив паруса, но «судно лежало на боку, и все получалось не так, как должно было быть».

Если бы шторм продолжал заваливать корабль набок, «Эссекс» пошел бы на дно, как только вода хлынула бы внутрь через люки. Чем дольше он оставался в таком положении, тем выше был шанс, что груз в его трюмах покатится дальше, окончательно смещая центр тяжести, и тогда уже корабль ничто не спасет. Волны и так уже почти смыли с палубы камбуз. Как последнее средство, можно было попробовать обрубить мачты.

Лил дождь, сверкали молнии, время тянулось, как патока, пока люди пытались двигаться, цепляясь за поручни. Но, прежде чем в дело пошли топоры, корабль вдруг вернулся к жизни. Люди нутром, сквозь подошвы и ладони почувствовали, как ослабла ужасная сила ветра. Они ждали следующего порыва, который вновь опрокинул бы судно. Но нет… вес корабля все тянул его вверх, поднимая три мачты, пока реи полностью не вынырнули из воды. Как только мачты поднялись вертикально, поток воды залил палубу и ушел через шпигаты обратно. Содрогнувшись, «Эссекс» выпрямился, снова став кораблем.

Теперь, когда корпус судна больше не закрывал их от ветра, капитан и его помощники быстро поняли, что шквал миновал. Но ветер все еще оставался очень сильным. Теперь судно было развернуто носом к ветру, паруса вдувало в мачты. Вся оснастка жутко скрипела всякий раз, как корабль поднимался на немного успокоившиеся под дождем волны. Палуба качнулась так, что «зеленорукие» едва устояли на ногах. Теперь корабль не опрокидывался набок. Теперь он заваливался назад. Вода вскипала под кватердеком, когда в волны врезался плоский транец. Вельбот, закрепленный в кормовой части, судорожно бился о доски.

Это движение кормой вперед было опасно. Паруса облепили мачты, свернуть их было практически невозможно. Ветер с невероятной силой давил на рангоуты и оснастку. И поскольку такелаж не был предназначен для подобных нагрузок, все три мачты могли рухнуть одна на другую, словно фишки домино. Вода, бушующая у кормы, грозила проломить окна и затопить каюту капитана. Длинный и узкий руль поворота, бесполезный, когда вода давила на него снизу, также мог сломаться.

Но в конце концов «Эссекс» развернуло по ветру, паруса наполнились, и корабль снова помчался вперед. Теперь экипаж мог сделать то, что следовало сделать еще до шторма, – убрать лишние паруса. Пока матросы боролись с тяжелыми полотнищами, ветер сменился на северо-западный, и небо начало светлеть. Но настроение у всех на «Эссексе» оставалось мрачным. Корабль был серьезно поврежден. Несколько парусов, включая главный парус на брам-стеньге и лисели, превратились в бесполезные тряпки. Камбуз полностью смыло. Два вельбота по левому борту судна оторвались от шлюп-балок, и их унесло в море со всем снаряжением. Запасная лодка на корме была разбита волнами. Оставалось всего два рабочих вельбота, а китобойному судну их требовалось не меньше трех. И еще два должны были оставаться в запасе. Хотя лодку на корме и можно было починить, запасные вельботы взять было неоткуда. Капитан Поллард посмотрел на царящий хаос и объявил, что они возвращаются в Нантакет для ремонта.

Первый помощник выступил против. Чейз настаивал, что они должны двигаться дальше, несмотря на все полученные повреждения. Он был уверен, что они смогут раздобыть нужные вельботы где-нибудь у Азорских островов, куда будут заходить, чтобы пополнить запасы провизии. Джой, второй помощник, согласился с ним. Обычно воля капитана – закон на корабле. Но вместо того чтобы проигнорировать слова своих юных помощников, Поллард задумался над их доводами. Всего за четыре дня он полностью изменил свое мнение. «После некоторых раздумий и совещаний с помощниками, – вспоминал Никерсон, – капитан решил положиться на удачу и продолжить плавание, чтобы возместить весь причиненный ущерб».

Команде было сказано, что ветер сменился на северо-западный и возвращение в Нантакет теперь займет слишком много времени. Никерсон подозревал, что у Чейза и Джоя были свои мотивы. Оба знали, что экипаж и так косо смотрит на них из-за их сурового отношения к матросам. Случившееся несчастье многие приняли как дурной знак и стали еще замкнутее и угрюмее. Если корабль вернется в Нантакет, многие тут же дезертируют. И, несмотря на серьезные потери и отсутствие необходимых вельботов, это был не лучший момент для возвращения в порт.

Неудивительно, что Чейз в своем отчете о происшествии ни разу не упомянул о предложении Полларда вернуться в Нантакет: он ведь знал, что команда была недовольна решением продолжать рейс. В описании Чейза все, что случилось с кораблем во время шторма, преподносилось как мелкая неприятность: «Мы без труда отремонтировали все повреждения и продолжили движение прежним курсом». Но Никерсон знал, насколько все было плохо. Многие в экипаже «Эссекса» были глубоко потрясены происшествием и хотели скорее сойти на берег. Всякий раз, когда «зеленорукие» видели уходящее в сторону дома судно, они принимались причитать: «О, как я хотел бы оказаться там, на его борту, по пути домой, мне уже осточертел этот проклятый поход», а ведь они еще даже не видели ни одного кита.

Глава третья

Первая кровь

После остановки на Азорских островах, где нашлось много свежих овощей, но не оказалось ни одного лишнего вельбота, «Эссекс» направился к островам Зеленого Мыса. Две недели спустя они увидели остров Боавишта. В отличие от зеленых Азорских островов, это были бурые, лысые холмы. На его склонах не росло ни одного дерева, способного дать укрытие от жаркого субтропического солнца. Поллард надеялся раздобыть немного свинины на острове Маю, расположенном в нескольких милях к юго-западу.

На следующее утро после того, как они приблизились к острову, Никерсон заметил, что и Поллард, и его помощники как-то странно оживились. Передавая друг другу подзорную трубу, они тихо, возбужденно переговаривались, изучая что-то на берегу. То, что Никерсон назвал «причиной их ликования», оставалось скрытым от всей остальной команды, пока они не подошли к острову достаточно близко, чтобы увидеть китобойное судно, выброшенное на песок. Здесь им, возможно, удастся найти недостающие вельботы – то, что экипажу «Эссекса» нужно гораздо больше, чем свинина.

Прежде чем Поллард успел отправить одну из лодок к месту крушения, с берега отчалил вельбот и направился прямо к «Эссексу». На борту вельбота находился действующий американский консул Фердинанд Гарднер. Он рассказал, что потерпевший крушение корабль – это «Архимед» из Нью-Йорка. Приближаясь к заливу, он налетел на подводные скалы, и капитан был вынужден срочно направить корабль к берегу, чтобы вода, хлынувшая в пробоину, не затопила его окончательно. Гарднер выкупил останки судна, но на продажу у него был лишь один вельбот.

И хотя это было лучше, чем ничего, «Эссексу» все еще катастрофически не хватало лодок. Даже с этим приобретением (довольно старым и утлым) лодок было всего четыре. В запасе оставался всего один вельбот. В таком опасном деле, как китовая охота, лодки разбивались так часто, что на большинстве китобойных судов было по меньшей мере три запасных вельбота. Это беспокоило всех. Даже «зеленорукие» понимали, что в один прекрасный день их жизни будут зависеть от того, насколько прочны эти хрупкие скорлупки.

Поллард купил вельбот, потом провел «Эссекс» в бухту, которая служила гаванью острова Маю. Острые холмы, покрытые снежно-белой солью – остров изобиловал солеными водоемами, – придавали ему одичалый вид. «Эссекс» бросил якорь рядом с другим судном из Нантакета, «Атлантикой». С корабля сгружали больше трех сотен баррелей масла, чтобы отправить его обратно на остров. В то время как капитан Барзилай Коффин и его экипаж, выйдя из Нантакета четвертого июля, уже успели забить семь китов, «Эссексу» еще только предстояло восстановиться после шторма в Гольфстриме, и на его счету пока не было ни одного кита. Разменной монетой на Маю была белая фасоль, и капитан Поллард с мешком фасоли погрузился в вельбот, чтобы добыть необходимую для экипажа свинину. Никерсон был у руля лодки.

В гавани не было ни доков, ни пирсов, и подвести вельбот к берегу во время сильного волнения оказалось чрезвычайно трудно. И хотя им удалось причалить в одном из самых удобных мест гавани, Поллард и его люди столкнулись с некоторыми трудностями. «Буруны были такие, что лодку просто перевернуло, – вспоминал Никерсон, – выбросило на пляж днищем вверх. Парни не слишком-то беспокоились, поскольку никто не пострадал, но очередной промах капитана неприятно удивил их».

За полтора барреля фасоли Поллард купил тридцать свиней. Их визг, хрюканье и вонь превратили палубу «Эссекса» в хлев. Впечатлительный Никерсон был поражен тем, как выглядели эти животные. «Почти скелеты, – писал он. – Когда они двигались, казалось, что их кости вот-вот проткнут кожу».

Первого кита они увидели, лишь когда «Эссекс» пересек экватор и достиг тридцати градусов южной широты: где-то на полпути между Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресом. Нужно было острое зрение, чтобы заметить китовый фонтан – едва различимый мгновенный белый всплеск далеко на горизонте. Но и этого было достаточно, чтобы впередсмотрящий закричал: «Кит!»

После почти трех бесплодных месяцев в море командир на палубе был явно обрадован. «Где?» – закричал он возбужденно. Полученный ответ не только позволил дать указания рулевому, но и переполошил всю команду. Всякий раз, увидев выскочившего из воды кита, впередсмотрящий кричал «вон он прыгнул», или «махнул хвостом», если замечал плоский хвостовой плавник. Малейший всплеск или пена сопровождались возгласами, а едва увидев новый фонтан, впередсмотрящий снова закричал: «Кит!»

МАРШРУТ «ЭССЕКСА»

12 августа 1819 – 20 ноября 1820

Под руководством капитана и помощников команда начала готовить вельботы. Туда были сложены бочонки с гарпунными линями. Сами гарпуны были расчехлены и напоследок спешно заточены. «Все кипело и суетилось», – вспоминал один бывший китобой. Поллард командовал единственной сохранившейся на правом борту лодкой. Чейз – лодкой, расположенной по левому борту у кормы. Следом шла лодка Джоя.

Подойдя к стаду китов на расстояние мили, корабль, убрав главные паруса, замер в относительном спокойствии. Помощник капитана пробирался на корму вельбота, а гарпунер, пригнувшись, занимал свое место, пока четверо гребцов с помощью пары талевых блоков спускали шлюп на воду. Как только вельбот закачался на волнах рядом с судном, гребцы, спускаясь либо по фалам, либо просто по борту судна, присоединились к помощнику капитана и гарпунеру. Опытный экипаж мог спустить шлюп на воду меньше чем за минуту. Когда все три вельбота отвалили от судна, присматривать за «Эссексом» осталось всего три человека.

На этом первом этапе охоты помощники капитана или сам капитан сидели у рулевого весла на корме вельбота, а гарпунер работал передним, или, как его еще называют, гарпунерским, веслом. Прямо за гарпунером располагался самый опытный гребец вельбота. Как только удавалось загарпунить кита, он принимал команду над гребцами, натягивавшими китобойный линь. В середине сидел гребец с самыми длинными и тяжелыми веслами. Длина их доходила до восемнадцати футов, а вес – до сорока пяти фунтов. Гребец на корме должен был следить за расположенными там же кадками с линем. Он поливал линь водой из маленького ведерка, чтобы тот оставался влажным.

Так линь не перегорал от трения, когда бежал вокруг лагрета, толстого столба, установленного в кормовой части шлюпа. И наконец, последним был кормовой гребец, самый легкий из команды. Он следил за тем, чтобы линь не запутался, когда его начнут выбирать обратно.

Три весла располагалось по правому борту и два – по левому. Если помощник кричал «три», гребли только гребцы по правому борту. «Два» относилось к гребцу на корме и к переднему гребцу вельбота, чьи весла выходили на левый борт. Гребцы сушили весла по команде «Стой», а по команде «Назад» начинали грести в обратном направлении. С команды «Навались» начиналось собственно преследование. Гребцы подстраивались друг под друга, ориентируясь на ритм, задаваемый передним гребцом. Когда гребли все пятеро, а капитан еще и подгонял их, вельбот несся по вершинам волн, словно выпущенная из лука стрела.

Команды вельботов всегда соревновались друг с другом. Гребцы самого быстрого вельбота получали на судне некоторые привилегии. В этой охоте должно было решиться, какая иерархия воцарится на борту «Эссекса».

Между кораблем и китами было не меньше мили, и у гребцов было достаточно пространства, чтобы посоревноваться в скорости. «Это испытание было одним из самых волнующих, – вспоминал Никерсон, – никто не хотел уступать пальму первенства».

Пока ничего не подозревающие киты шли со скоростью в три-четыре узла, вельботы настигали их на пяти-шести узлах. И хотя успех любого шлюпа принес бы прибыль всей команде, никто не хотел уступать первенство, а экипажи лодок, как могли, мешали друг другу.

Обычно кашалоты погружаются под воду на десять-двадцать минут, но бывает, остаются на глубине и до двух с половиной часов. Опытным путем китобои выяснили, что на каждую минуту, проведенную под водой, кит перед погружением делает один вдох. Они знали также, что, нырнув под воду, кит будет двигаться с той же скоростью и в том же направлении. Опытный китобой мог с поразительной точностью предсказать, где окажется вынырнувший кит.

Никерсон был кормовым гребцом на лодке Чейза. Он сидел прямо перед первым помощником, расположившимся у рулевого весла. Чейз единственный в лодке мог действительно рассмотреть кита со своего места. Хотя у каждого капитана или помощника был свой стиль управления вельботом, все они подбадривали свою команду словами, вызывавшими дикое волнение и почти эротическую жажду крови в погоне за одним из величайших животных планеты. Вдобавок нужно было двигаться как можно тише, чтобы не встревожить кита. Уильям Комсток записал слова, которые шептал помощник капитана с нантакетского судна во время охоты: «Да налегайте же, ради всего святого, на весла. Лодка не двигается. Вы все спите. Смотрите, смотрите! Вот он. Налегай, налегай! Я люблю вас, мои дорогие, как же я вас люблю. Что угодно для вас сделаю. Дам вам выпить своей крови, только поднажмите еще, поднажмите. О, во имя всех святых, до дьявола всего пара гребков. Давайте. Уж я его пощекочу, уж я ткну его под ребра. Вот он, вот он, давайте. О, еще, еще, еще. Вставай, Старбак, и не хватай так гарпун. Берись рукой за швырок. Погоди теперь… Бей, бей!»

В тот день команда Чейза оказалась самой быстрой, и вскоре они подошли к киту на расстояние броска. Теперь все внимание переключилось на гарпунера, который целую милю греб со всем возможным усердием. Руки его ныли, мышцы дрожали от напряжения. Все это время он сидел спиной к существу, которое теперь находилось всего в нескольких футах от них. Его хвост, шириной в двенадцать футов, то поднимался вверх, то загребал вниз, почти доставая до головы. Они слышали гулкий влажный рев работающих легких кита, качающих воздух в его шестидесятитонное тело.

Но для гарпунера Чейза, неопытного двадцатилетнего Бенджамина Лоуренса, помощник капитана был страшнее любого кита. Побывав гарпунером в предыдущем походе «Эссекса», Чейз вполне представлял, как именно нужно загарпунивать кита, и едва слышно бормотал перевитые ругательствами советы. Лоуренс заправил рукоять весла под выступ борта, плотно уперся ногой в банку и взял гарпун. Оно было прямо перед ним, поблескивающее на солнце, черное тело кита. Открылось отверстие на левой передней части головы, и фонтан брызг окутал Лоуренса мерзко пахнущим, пощипывающим кожу туманом.

Швырнув гарпун, Лоуренс превратил бы этого ленивого гиганта в разъяренного напуганного монстра, способного с легкостью отшвырнуть его прочь одним ударом огромного хвоста. Или даже хуже, кит мог развернуться и наброситься на них с распахнутой, усеянной зубами пастью. Гарпунеры-новички, бывало, теряли сознание, впервые оказавшись лицом к лицу с разъяренным кашалотом. Лоуренс стоял у борта раскачивающейся на волнах лодки и знал, что первый помощник зорко следит за каждым его движением. И если он сейчас подведет Чейза, придется поплатиться сполна. «Давай! – подвывал Чейз. – Давай!»

Лоуренс не шевельнулся, даже когда вдруг раздался внезапный треск и сосновые доски заскрипели, а гребцов подбросило в воздух. На поверхность прямо под ними всплыл еще один кит, подбросив лодку хвостом и почти выстрелив ею в небо.

Борт вельбота пробило насквозь, и те, кто не умел плавать, цеплялись за обломки. «Мне кажется, монстр был напуган сильнее, чем мы, – писал Никерсон, – он сразу же нырнул обратно, едва показав кончик огромного хвоста». К всеобщему удивлению, никто не пострадал.

Поллард и Джой остановили преследование и возвратились, чтобы забрать команду Чейза. Это было ужасное окончание охоты. И они вновь потеряли один вельбот, неудача, которая, по словам Никерсона, «могла поставить под угрозу все их путешествие».

Через несколько дней после того, как лодка Чейза была отремонтирована, впередсмотрящий вновь заметил китов. Лодки отвалили от корабля, гарпунеры загарпунили кита, и линь побежал, свистя, пока не задрожал на лагрете, и лодка со всем экипажем пустилась в плавание, увлекаемая китом.