Жлобские хроники (СИ)

— Дерьмюк, — прошипел в мою сторону Болтун и отвернулся.

Я с удовольствием оглядел обычно серые и унылые, а сегодня удивительно симпатичные просторы плоскогорья и неожиданно ощутил жгучие желание пойти на самый край и посмотреть вниз на далекую землю. Пришлось, поднявшись, постоять пару мгновений, борясь с сильным головокружением, и только после этого двинуться к пропасти.

— Ты куда? — встревожено спросил Одноглазый.

— Пойду, плюну вниз. Всегда хотел.

— Я тебе ОЧЕНЬ не советую этого делать. — нехорошим голосом произнес учитель.

— Оставь его, — неожиданно вступился за меня Болтун, — Ничего ему не сделается. На краю ветер посвежее. Быстрее очухается.

— Пойдем, подержим его, — предложил Одноглазый, — вдруг что.

— Тебе надо — ты и иди, — отказался Болтун, — мне и здесь хорошо.

К этому моменту я уже отошел от них на порядочное расстояние и поэтому не слышал какие такие веские аргументы привел Болтуну Одноглазый, но через некоторое время они появились рядом со мной. Причем у Болтуна было большое красное ухо и он обиженно смотрел в сторону от учителя. Ухо пульсировало, набухало и переливалось всевозможными оттенками темно-красно-синего. Я невольно залюбовался этой завораживающей игрой формы и цвета и восхищенно прошептал:

— О, боги, как красиво.

— Ага, — подтвердил Одноглазый, — а вон Водопад.

Еще раз внимательно изучив болтунское ухо, я не нашел в нем никакого водопада и поинтересовался:

— Где?

— Да вон же, — учитель указал на родную нашу скалу, возвышающуюся с другой стороны пропасти.

— А-а, — разочарованно протянул я.

— Ну что, ты уже плюнул?

— Да, это было круто.

— Тогда пошли.

— Подождите! — вскричал Болтун, — знаете, что я вспомнил?

— Что <пип-пип-пип>, - матерно предположил Одноглазый.

Я оглушительно заржал и чуть было не свалился в пропасть. Польщенный Одноглазый великодушно подхватил меня и задаром спас мне жизнь.

— Ну вот и зря ты его придержал, — разочарованно произнес Болтун и продолжил: — как раз об этом я и вспомнил.

— Об <пип-пип-пип> — процитировал я Одноглазого и снова заржал.

Зардевшийся учитель вновь поймал меня и оттащил от края подальше.

— Ну, слушайте же, — возмущенно подпрыгнул Болтун. — Говорят, что если человек поверит и с верой в сердце прыгнет вниз с большой высоты, то пока он будет лететь, у него вырастут крылья и он не разобьется.

— А крылья потом отваляться? — спросил я.

— Нет, — убежденно заявил Болтун, — останутся навсегда.

Я представил себя на скале и пять-шесть… нет, двадцать-тридцать… хм… о! Вот!.. длинную очередь из пигалиц от подножия до самой вершины очень высокой скалы. Я раскрываю крылья, пигалицы кричат от благоговения и экстаза, поворачиваюсь к очередной девчонке и томно так говорю: "Иди ко мне, я подниму тебя вверх, я умею летать", подхватываю ее обмякшее тело и уношу ввысь, на самую красивую гору. Там она, дрожа от страха, радости и восторга танцует для меня до изнеможения, потом я опускаю ее тело на землю и… и… ну, конечно! — оставляю его в конце очереди, а сам с шумом уношусь вверх, на вершину скалы.

Я раскинул широко руки и смело шагнул к краю.

— Ну, смотри, Болтун, если обманул…

— Давай, давай. Не забудь потом покатать.

— Все, идем домой, — Одноглазый грубо схватив меня, оттащил от края, — пошли.

— Хочу крылья! — Вырвавшись, я снова расставил руки.

— Да пусть прыгает, — заступился за меня Болтун. — Я же серьезно говорил.

Одноглазый вновь ухватился за меня:

— Вот когда очнется от сока, может прийти сюда и летать, но уже без меня.

— Да что ты привязался к нему? — Вдруг обозлился Болтун. — Что ты всеми командуешь? Хочется человеку прыгать — пусть прыгает!

Торопыга неожиданно сильным и резким движением отодрал меня от Одноглазого и вцепился в учителя.

— Прыгай, Скок! — Истошно завопил он. — Прыгай! Я его подержу!

Мне оставалось сделать всего один шаг, сильно оттолкнуться от края и устремиться вниз, когда я ослеп — голова моя раскололась надвое, а глаза выпали и покатились в пропасть. Я пораженно замер, прислушиваясь к их свистящему полету и глухим ударам о камни, становившимся почему-то все громче и ближе.

— Тролль! — завопил Одноглазый и оставил меня одного, беспомощного и слепого.

Болтун не в счет. Я осторожно развернулся и медленно побрел в сияющей мгле на запах Одноглазого и через целую вечность длиною в несколько плевков увидел их. Свои глаза. Они висели в пустоте, укоризненно смотрели на меня, и в них стояли слезы. Прошептав слова прощения и пообещав на будущее чаще протирать их, я протянул руку и коснулся холодной поверхности Прозрачного цветка.

Так вот: все время что говорят? Как только наступает внезапная ночь, так тут же и тролли лезут. Ничего подобного. Сначала — ночь, потом — тролли. Прежде чем по долинам шастать, они должны ночь устроить. Иначе никак. Окаменеют. То есть, если вдруг зрение откажет, не стойте и не трите глаза и не кричите: "Ой, я ослеп, я ослеп!". Бросайте все и бегом в ближайшее убежище. Ну и что, что не видно ничего. Лучше обо что-то удариться, чем троллю достаться.

Обругав себя последними словами, я осторожно опустился на землю и попытался слиться с упавшим цветком. Затем, тихонько поерзав на месте, прищурился, аккуратно протер глаза и посмотрел на тролля.

Он был много выше Сладкого плоскогорья, огромнее чем Водопад и отвратительнее чем обсосавшийся Одноглазый. Шкрябая свою мерзкого цвета старой жевачки грудь, тролль направлялся прямо к нам. Сейчас поднимет цветок и мне конец, подумал я, но тут, на мое счастье, Болтуна неожиданно поперло. А нечего сок на плоскогорье хлебать!

Хоть и было очень плохо видно, но главное я разглядел. Болтун выскочил к пропасти и начал прыгать, размахивая руками, призывно крича и страшно ругаясь:

— Он здесь! Он здесь! Хиз хера! Хиз хера!

Увидев Болтуна, тролль оглушительно взревел, заметался по ущелью, а потом подхватил кусок громадной скалы и обрушил ее на бедолагу.

Не соси в дороге — древний закон.

Порыкивая от удовольствия, тролль немного поелозил скалой по земле, удовлетворенно хрюкнул и поднял ее. Сощурившись — проклятая ночь! — я вгляделся в образовавшееся мокрое место, распознал некоторые характерные куски и детали, и, тихонько ойкнув, затрясся в коленях. Потому, что…

А вот почему, сейчас не скажу.

Ну, не скажу и все.

А чтоб интереснее было.

Да чего такого-то, а? Как хочу так и рассказываю! Вы главное запомните — это очень такое важное место, характерная деталь. Они, эти останки, еще ой, как аукнутся!

Тролль, удивленно крякнув, наклонил поросшую густой травой голову к самой земле, пробубнил что-то под нос, выпрямился и принялся внимательно изучать основание скалы в поисках Болтуна. Тролль, хоть и каменюка, а тоже смекнул, что дело здесь нечисто. Согласитесь, что было бы очень глупо с моей стороны не воспользоваться таким подарком судьбы и я со всех ног припустил к спасительным пещерам Великого Хребта.

Спрятавшийся там Одноглазый, хоть его никто и не просил, вызвался мне помочь и принялся командовать мной. Он прыгал в своей пещере, размахивал руками и кричал:

— Давай, Скок! Один! Один! Сам! Пошел, пошел! Сам! Бей! Бей! Да бей же, мать твою! У, <пип, пип!> Сзади, Скок!!!

Может быть да, а может быть нет, скорее всего — нет, но это "Сзади, Скок" спасло мне жизнь. Резко свернув в сторону, я вкатился в Лес Ползающих Скал и притаился в тени одной из них…

Постойте-ка, постойте-ка. До меня же только, что дошло! Как же это я раньше то, а? Ты, что же это такое там орал, Одноглазый? Что это значит: "Бей! Бей! Да бей же, мать твою!"? Ты это кому орал то?

Дедушка Рэммерих, Старик, я официально заявляю: Среди нас тролльский лазутчик и шпион, долгие годы скрывавшийся под кличкой Одноглазый! Держите его!

Я громко топал, хрипел и в то утро уши не мыл?

Ну да, было дело.

"Быстрей! Быстрей! Да быстрей же, мать твою!"?

Хм! Складно это у тебя как-то получается, Одноглазый, даже и не прикопаешься ни к чему.

Вот это и подозрительно. Ну, ничего, я еще помозгую на досуге.

Вкатился я, значит, под одну из ползающих скал, лежу, дрожу, матом ругаюсь. Пещеры то близко, а не добежишь — тролль всяко проворней будет. Он, к тому же, терять времени не стал: начал поднимать одну скалу за другой и заглядывать под них. Следопыт хренов. Ко всему прочему скал этих, как назло, оказалось всего три, остальные уползли куда-то. То есть шансов спастись никаких!

Чегой-то восемь, когда три?

Ну Одноглазый, ну ты и гад! Ведь три их всего было! Три!

А даже если и восемь, тебе-то чего?

Какая, мать твою, честность! Честность — это правда, сказанная в подходящем месте и в подходящий момент. Чтобы сразу же и наповал. Вот, что такое честность! А три там скалы было или восемь — это никакая не честность, а обычное занудство. И не мешай!

Еще раз повторяю: шансов спастись никаких! Ну и что мне в такой ситуации оставалось делать?

Правильно! Молиться.

Чего я и кому только не обещал! И к соли счастья не прикасаться день, два, неделю, год… И в норе своей порядок поддерживать, и на Совет не опаздывать, и про Одноглазого за глаза плохого не говорить, и даже вообще не сплетничать. Хрен! И Создавший Мир, и Дарующий День, и Чипадэйл были глухи к моим мольбам. Спасение не шло, а тролль хрюкал где-то уже совсем рядом.

И когда он поднял шестую скалу, я решился и прошептал: "Танцующий с Огнем! Посвящаю тебе свою очередную пигалицу. Клянусь разжечь в ней пламя страсти и оставить ее гореть для тебя. Пусть потом говорит обо мне, что хочет. Главное — жить!"

Тут же раздался громкий рев и на лежащий недалеко от меня жирный кусок сосучки прямо с неба шлепнулась громадная Волосатая Птица. Ликующе похлопав в ладоши, она сложила крылья и воткнула длинный клюв в добычу. Что тут началось! Ды-дых — ударил кулаком по птице тролль. Мимо! Грррык — взлетела птица и, заложив крутой вираж, пошла вниз, в ущелье. И прямо на неслыша. Неслыш ее — цап! Птица — фррр! Неслыш когтями да по ноге троллю — шварк! Искры как посыпятся! И тут — ГАМ — к ним присоединился грох.

Мы потом с Одноглазым даже немного посидели на утесе, посмотрели за всей этой кутерьмой… Но все это было потом, а…

Да, я уже и не помню. Кто ее поймал-то в итоге, Одноглазый?

Разве?

Вот и нет! Неслыш ее схватил, но в руке не удержал, а тут и грох подоспел.

Протиснувшись в щель, я рухнул на землю и горячо поблагодарил Танцующего с Огнем: "Спасибо! Спасибо! Во век не забуду! Кто же у меня там на очереди? Тебе, спаситель, отдам. Да кто же эта счастливица? МАРИЦА?! Э…, мать твою… Извини, Танцующий с Огнем, потом договорим". Немного отдышавшись, я вскочил с земли и кинулся к Одноглазому.

— Нет, ты видел? Ты видел, а? — я схватил его за голову и, повернув правой глазастой стороной к мокрому месту от Болтуна, спросил:

— Это как понимать?

— А никак, — учитель вырвался из моих объятий. — Надо успокоиться, сесть, посидеть, посмотреть на эту беготню, — он указал в сторону тролля с демонами, — и что-нибудь решить.

Так мы и поступили.

— Ну и что? Что ты мне скажешь про дважды убиенного Болтуна? — поинтересовался я, когда птица была поймана и мы начали спуск к Логову.

— Пока ничего. Помолчи и дай мне подумать.

Честно говоря мне тоже необходимо было подумать и решить, что делать дальше. Получалось так, что я в то утро дважды пролетел. Ну, во первых, остался без соли счастья, а во-вторых пообещал Марицу Танцующему с Огнем. Ни то и ни другое меня не устраивало никак. И вот почему.

Хм, Марица, дорогая, совсем в горле пересохло. Принеси мне водицы, любовь моя. Только, пожалуйста, из дальнего ручья, я только оттуда и пью.

Как это, с каких это пор? Да всегда. Иди, иди, ненаглядная моя.

Ушла… Слушайте быстрее, пока не вернулась!

Утром того злополучного дня Марица подловила меня у Зала Совета, и смущенно опустив глаза, произнесла: “Сегодня вечером зайду посмотреть на твоих бук. Посмотрим, насколько они у тебя хороши.”

Я улыбнулся, пообещал все приготовить и быстро удалился, чтобы своей счастливой физиономией не спугнуть ее. Плод созрел, сосучка размокла, я победил. Еще ни одна пигалица не уходила из моей норы, образно говоря, живой. Но с Марицей был особый случай и для полной победы мне требовалась соль. Я побежал в свою нору, перерыл там все вверх дном, но ничего не нашел. Полежав на лежанке и поковырявшись в носу — верный способ! — я вспомнил, что давным-давно отдал Болтуну на пару дней целых три куска соли счастья, и понял, что спасен. Легко подпрыгнув — было бы желание — я побежал к торопыге за должком.

“Ха, Скок, неужели ты, столь известный танцор, не можешь обработать какую-то там пигалицу без соли счастья?” — спросите вы меня и будете совершенно правы. Какую-нибудь могу. Подойду, взгляну в глаза, коснусь ее руки и мужественно скажу: “Вчера увидел тебя на Водопаде, и старое защемило мне сердце. Помнишь ту ночь, когда мы танцевали до утра, а буки играли у наших ног? С тех пор как ты ушла, я больше не слышал их смеха.” “Там были буки?” — удивленно спросит она. “Навести маленьких сироток, так скучающих по тебе,” — шепну я, прижму пигалицу к стене, глубоко с шумом вдохну ее запах и затуманю глаза. Ну, а с учетом того, что по опросам нашего Копающегося в мозгах я давно и прочно занимаю первое место в списке самых желанных мужчин Семьи, я вообще ничего этого могу не делать, достаточно просто подойти и сказать: “Сегодня вечером в моей норе”. Но ведь может и гордая попасться. На следующий день прийти. Потом разбирайся с ними двумя. Не люблю бабских скандалов, особенно, если обе замужем.

А вот с Марицей случился облом. Еще три месяца назад она была обыкновенной задрипанной пигалицей и у меня до нее все руки не доходили. Неожиданно для всех она вошла в личную свиту Старика. То ли папа ее ввернул туда, а он у нее не простой, то ли мама удачно станцевала для Старика — не знаю. Да меня это и не тронуло нисколько. Вошла в свиту, и вошла. Мало, что ли, пигалиц у Старика. Да и должность у Марицы была не велика. Вытирательница ног. Подумаешь. Вдруг через месяц одна из пигалиц, не помню какая, танцуя для меня, вдруг произнесла: ”Представляешь, эта страшная Марица уже подает еду для Старика” — “Ну, захотелось нашему главе молоденького тела”, - отмахнулся я и думать забыл о ней. Еще через месяц, занимая свое место в Зале Совета, я увидел Марицу. Она здорово изменилась за это время. Взгляд, осанка, мордокрас, красивое ухоженное платье, одним словом, расцвела. Но не это поразило меня. Обычное дело, когда пигалицы, попав в умелые руки, стремительно хорошеют и радуют глаз. Поразило меня другое. Она привела в зал Совета дедушку Рэммериха, а после заседания увела его. Это вам уже не лапы Старику мыть. Иной уровень.

В тот же вечер я подвалил к ней и поведал о плачевном состоянии моих бук, чахнущих без женской руки. В ответ она отодвинула меня в сторону, сообщила о неотложных делах и ушла. “Так, это, ты что, не придешь?” — спросил я, но ее красивая спина ничего не ответила и гордо удалилась. Я очень тяжело переживал свой первый на моей памяти облом и даже проверил сразу на трех пигалицах подряд, все ли со мной в порядке. Проверив и успокоившись, я крепко задумался о Марице и о себе. “Ну ее,” — в конце концов решил я, — “не хочет для меня танцевать, и не надо. Я тоже гордый. Иногда. Пусть себе Стариком наслаждается”. Решил так и больше не вспоминал о столь важной пигалице. Но неделю назад, увидев ее в Зале Совета, я, честно сказать, обалдел. Она еще больше похорошела, но это в женщинах не главное и не сильно тронуло меня. Представьте себе, Марица сидела рядом со Стариком, следила за реакцией членов Совета и что-то там себе царапала.

Жгучая зависть к Старику накатила на меня. В том, что она танцевала для главы Семьи, я нисколько не сомневался. Это было ясно с самого начала, как только она поползла наверх. Но скорость, с какой Марица не поползла, а поскакала по служебной лестнице, была просто неприличной. Значит, либо она была очень умной, что я отмел сразу же, так как однажды разговаривал с ней, либо, что скорее всего, она танцевала так, что у Старика крыша поехала, и он ее, женщину, сделал Смотрящей за Советом! Тьфу, какая гадость. Что с мужиками бабы делают. А сколько, их, мужиков из-за баб сгорело!

Собрав все свое воображение в кулак и поднеся его к глазам, я внимательно изучил получившееся. Вышла фига. Мое воображение даже в кошмарных снах не сталкивалось с такой ситуацией, чтобы мне отказывали, и я, поковыряв в носу и почесав голову, решил положиться на обстоятельства, но в любом случае действовать тоньше и сложнее. Одним словом, идея танца с Марицей овладела мной целиком и полностью. Я заболел ею. Именно это я начал говорить всем знакомым пигалицам, интересующимся здоровьем моих бук. “С ними все в порядке, а я вот что-то приболел”, - жаловался я, — “стал весь мягкий какой-то и совсем танцевать не могу”. Пигалицы пугались и бежали провериться к знахаркам, а я целую неделю терпел отсутствие их ласк. После того злополучного заседания я перехватил Марицу у норы дедушки Рэммериха и улыбнулся ей.

— Ты так забавно разглядывал свою фигу, ковырялся в носу и чесался, — сообщила она мне.

Я немного засмущался и пробормотал:

— О, я еще и не такое могу, это так, ерунда, — и прочистив горло, сказал — Я вообще-то посоветоваться к тебе подошел.