Жлобские хроники (СИ)

— Вот он! — ликующе вскричал Болтун, первым выкатившись из щели на ровную поверхность Сладкого плоскогорья.

Я осторожно высунулся наружу, посмотрел сначала налево, потом направо — так, кажется, всегда учили — а затем прямо. В самом деле — вот он.

Слава богам, соль создающим!

Слава неслышам, цветки завалющим!

Светиться красным нутро у него!

Марица будет моя!

Ого-го, ого-го, ого-го!

Эх-ма, жалко, что стихи никому не нужны. Не ценят людишки искусство словосплетения, не видят, какой поэт у них в Семье пропадает. Но ничего, вот когда я стану Стариком, то сначала в Семье, а потом, когда дорасту до бюрочлена, то и во всей Долине, а чуть позже, когда буду Говорящим Волю Богов, то и во всем мире стихи станут государственным языком. Вот так. Ну а как же им не стать, если я буду изъясняться с чадами своими только красиво:

“Мне боги сказали, что ничего не прислали”.

Вот ведь как в жизни бывает, чудеса, да и только. Встречается обычная женщина с обычным мужчиной. Ничего особенного. И вдруг, смотрите и падайте ниц! Рождается у них Ребенок. Нет, так не бывает. Папаня у меня что-то совсем блеклый был, никакой. Нора — водопад — нора, иногда с друзьями на рыбалку или охоту, но опять же в соседнюю нору. Как говориться, чего тут уметь, отламывай да соси. Нет, не папаня был мой папаня. Думаю я, что без бога какого здесь не обошлось. Обернулся Кто-то папулечкой моим, да и к мамулечке моей подвалил, когда законный папулечка отламывал да сосал! И вот что еще думаю. Не может бог так просто взять и прикинуться человеком, не по закону это, нет, не по закону. Сдается мне, что собрался Совет Богов… нет… не просто Совет, а Верховный Совет Верховных Богов и постановил послать…

— Дерьмо! — Одноглазый беспардонно прервал мои мысли. Просто возмутительно, до чего нечуткими бывают люди.

— Что дерьмо, что дерьмо? Вот он лежит себе — нас ждет. Вокруг ни души. Резко встали и пошли, — Ух, ты, опять стихи.

— Дерьмо, говорю, лежит. Видишь? И сдается мне, что это не просто дерьмо, а дважды дерьмо. Дерьмовей некуда. Как по-твоему, чье оно, Скок?

— Птичье, чье-чье. Сам не видишь, что ли?

— А запах?

— Что запах?

— Ужасный запах, — встрял Болтун.

Последовавший за этим долгий и скучный диспут двух специалистов и одного дилетанта тактично опускаю, дабы не засорять ваши головы совершенно не нужными особыми знаниями.

— … ну ладно, ладно, сам вижу, что прожилки красные. Сдаюсь. Не знаю. Да мне и плевать!

Страсть как не люблю показаться невеждой. Люди же не понимают, что я не знаю только вот этого, а остальное-то ведь все знаю. А они что решат? “А, Скок-то даже и в этом ни бум-бум. Фу-у-у…”

— Все, встали и пошли. Да смотрите не вляпайтесь, — красиво отомстил я.

— Скок, это крысиное дерьмо.

— А! — вскрикнул Болтун и умер.

— Ну и зараза же ты, Одноглазый! — сказал я, пинком оживляя торопыгу. — Нет, чтобы мягко подвести собеседника к самому важному и страшному, а он о черти чем: “чье дерьмо, чье дерьмо”. Нет, нечуткий ты, Одноглазый, к другим людям, ой, нечуткий. Инвалид, что с тебя возьмешь.

Я досадливо поморщился, еще раз пнул Болтуна, дождался стона и продолжил:

— Ну и шутки у тебя, замечу. Шутить-то надо весело, легко. Чтобы людям от твоих шуток радостно становилось. Настоящая шутка она работать и жить помогает, а твоя? Ну, откуда ты можешь знать, как что-то выглядит у крысы? Где это ты в Долине видел крысу? Сказки, Одноглазый не оживают. Детей заведи себе, и пугай их, если слушаться не будут, а меня не надо! Я и так послушный. О чем бы себя не попросил, все всегда себе сделаю. Если не сделаю, то хоть постараюсь.

— Перестань, Скок. В то время, как ты драл глотку на Совете, решая пускать или не пускать в Долину семью Черноспина, я разговаривал с ними. Ты хоть знаешь, почему они пришли к нам? — что-то не похоже было, что Одноглазый вот-вот громко заржет, хлопнет меня по плечу и завизжит противно: ”Как я тебя провел, Скок, а?”.

Семья Черноспина. Знаю ли я, почему они пришли к нам, знаю ли я? Мы встретили их с распростертыми объятиями, во всяком случае я. Много-много пигалиц и мало-мало мужиков. В отличие от нашего рыжего, цветом их семьи был черный с тонким белым кантом. Мне показалось это очень волнительным. Женщины в черном и тонкие белые полосы на талиях и подолах. Они были очень милы и я быстро попал под очарование одной, то есть двух, ну ладно, трех из них. Легко познакомившись, я вызвался показать живописные окрестности их нового дома, захватил соли счастья и… Именно я раскрыл подлую сущность семьи Черноспина.

Гнусные еретики! Какой извращенный ум надо было иметь, чтобы придумать этот отвратительный обряд Дарения Соли. Треть всех кристаллов, принесенных мной, они отдали в жертву богам. Они просто взяли и выбросили орошенные моим потом и кровью кусочки счастья в воронку Водопада. Такой пощечины я не заслужил. Мои чистые религиозные чувства моментально замутились и мощный поток различных жидкостей ударил в голову. Ноги же враз сделались мягкими и вялыми, неспособными даже к самому медленному танцу. Я рухнул как подкошенный и тихонько завыл о тяжелой долюшке богов всех рангов и возрастов.

Мыслимое ли дело, дарить высшим силам отраву? Помыслы и деяния наших благодетелей должны быть ясны и чисты, не затуманены ничем и никогда. Так вот почему в последнее время все стало не так, как раньше. Краски тусклее, еда преснее, соль счастья почти не шибает. У-у-у! Уроды. Они спаивали богов всей семьей, поколениями. И даже крошку-малютку Водяника, трогательно заботившегося о рыбках во всех водоемах, а так же Дунюшку, Цветенка, и, и, и…

Образы осчастливленных божественных детишек встали у меня перед глазами и я, громко зарыдав, застучал головой о камни. Немного поплакав и покатавшись по земле, почувствовал себя лучше и даже смог шатаясь подняться с земли и, плюнув в вытянутые кругло-глазые морды еретичек, отправиться к Старику… Через несколько шагов остановился, задержал дыхание, десять раз глубоко вздохнул приходя в себя, успокоился, вытер слезы, вернулся к пигалицам, отплясал их и побрел открывать Семье глаза.

— Их изгнали боги за злостный непристойный обряд Дарения Соли, — вспомнил я.

— Я очень уважаю твои религиозные чувства, Скок, но мне кажется, что в твоем возрасте пора бы уже знать, что никаких богов нет.

Вообще-то по жизни Одноглазый хороший мужик. Он даже когда-то был моим учителем, пока я значительно не превзошел его. Как сейчас помню то сладкое мгновение, когда он сказал мне: “Я больше не в состоянии учить тебя, Скок. Это невыносимо.”

Хороший-то он хороший, но меня постоянно пугает в нем его умение отрицать очевидные вещи. В таких случаях принято натянуто улыбаться, согласно кивать головой и как можно чаще заявлять: “Ну, мне пора. Что-то я сильно задержался с тобой”. Обычно я всегда так и делаю, но “Нет богов?!”

— Выйди ночью к Водопаду и узри Повелителей во всей их Славе и Величии, — бесспорно, когда я стану Говорящим Волю Богов, то буду весьма эффектен.

— Это будут тролли, вот кого я узрю ночью на Водопаде, — огрызнулся Одноглазый, — и давай закончим этот по моему недоумию начатый спор. — Он хмыкнул, сплюнул и продолжил. — Семью Черноспина изгнали крысы, вот почему у них было так мало мужчин. Они пали, сначала защищая свое Логово, а потом прикрывая отход женщин и детей. И в то время, как ты скулил о несчастной доле поруганных богов, я вытянул из черноспинов все, что они знали о бестиях!

— И кто-то из них рассказал тебе о крысином дерьме? — издевательски спросил я и обернулся за поддержкой к Болтуну.

— Га-га-га-га! — подсобил мне торопыга.

— И о дерьме тоже, недоумок! — разозлился не на шутку Одноглазый, — Что ты думаешь о крысах, Скок?

— Что я думаю о крысах? Я думаю, что нам надо подниматься и быстренько бежать к цветку. Вон, светится красным соль счастья и я ее вижу. А вот крыс не вижу. И если какая-то птица сожрала что-то не то, это не значит, что я не могу забрать свою соль счастья. Вот так.

— Ах! Ты не видишь крыс? Так ПОСМОТРИ!

ПОСМОТРЕТЬ я, конечно, могу, но очень не хочу. Потому что после того как ПОСМОТРЮ долго в себя прийти не могу. Так голова болит, что… Да вам все равно не понять, как она болит.

Что спрашиваешь?

Ну, ладно, уговорил, иди сюда — объясню.

Ага, вот на это место проходи. Наклони ее.

Голову, говорю, наклони. Глаза закрой…

Ой!

Мать твою!

Уф!

Ну…….!

Да она же у тебя каменная! Что, больно голове?

Нет!? Ну, вот также как моей руке сейчас больно, так и голова потом болит, только еще сильнее. Дедушка Рэммерих, посмотрите — мне кажется я руку об этого каменно-голового сломал.

Ай!

Да!

Да!

Нет? Ну, слава богам. Спасибо, Марица, спасибо, дорогая. Одна ты меня жалеешь.

Ну так вот.

У, мать твою…

ПОСМОТРЕТЬ я, конечно, могу, но очень не хочу.

— Ну и зараза же ты, Одноглазый. Что же ты не даешь мне соль-то спокойно взять. Далась тебе эта куча. Ну хоть ты ему скажи, Болтун! Может и крыс-то никаких нет, а есть одна пришлая больная крыса. Пришла, нагадила и ушла. Может быть, это у них такой обряд посвящения мальчиков в мужчины, или эта крыса — отшельник, старая, глупая…

Одноглазый стремительным ударом повалил меня на землю и вцепился в мое горло.

— Слушай, ты, идиот. Или ты сейчас же посмотришь, или я придушу тебя, как последнюю тварь.

Ну почему все всегда угрожают одинаково? Делают больно и обзываются.

— Я, кхе, эта, нельзя, кхе, так, эта, ночь, кхе, эта… — исчерпав запас воздуха, я начал бешено вращать глазами, сигнализируя Одноглазому, что говорить мне уже нечем.

Через несколько мгновений мой добрый учитель отпустил меня, и даже великодушно дал отдышаться.

С интересом наблюдавший до этого за нашей возней Болтун, разочарованно вздохнул:

— Ну, зачем же ты его отпустил? Посмотри, он даже синеть не начал. У него этого воздуха еще было ого-го сколько. Я бы…

— Ну, что ты там пищал? — презрительно обратился ко мне Одноглазый.

Ах, вот как?! Пищал? Сначала этот подлый стремительный удар, а теперь и унизительное, оскорбляющее мое достоинство обращение. Так и подмывало гордо ответить: “С тобой, грыжа, не пищит, а разговаривает начальник рыска Семьи у Водопада — Скок. Слыхал о таком?”, но я не решился. Стремительный удар все-таки. Был бы простой, я бы не побоялся, но стремительный…

— Ну и сволочь же ты, Одноглазый, — отплёвываясь, просипел я, — как же ты посмел на меня, главного, руку поднять?

— Какого такого главного? — не понял учитель.

— А вот такого! Меня главного, — прохрипел я этому тупице, — что, не слышал, как Старик сказал: “Скок — главный”?

— Когда сказал? — опять не понял Одноглазый.

Просто удивительно, как он набрался наглости в свое время чему-то учить меня? С его то сообразительностью.

— Сегодня утром, не помнишь, что ли?

— А… Это когда Старик сказал мне: “Скок — главный раздолбай, но ты его береги, он нам еще пригодиться”, а ты после первых двух его слов заорал: “Йохо!” и выскочил из зала, тогда, что ли? — просиял Одноглазый.

— Правда, правда, — поддакнул Болтун.

— Наглая ложь! — прошипел я и… нет, прыгать на него не стал. Стремительный удар все-таки. Пока не натренируюсь уклоняться, нипочем на Одноглазого кидаться не буду. Ничего, ничего, пускай сам себя изнутри выжигает. Обидно ему стало, что ученик так сильно учителя во всём превосходит, вот и бесится, зараза.

— Я не могу вот так взять и посмотреть. Только вечером и только на лежанке. Мне надо лечь, расслабиться, как бы задремать. Давай так. Сегодня вечером. Я обещаю тебе, что сегодня вечером я посмотрю твоих крыс. А сейчас забудем про них, забудем до завтра. Только соль, а крысы завтра. Приходи ко мне утром, — горлу было ужасно больно врать, но я представил себе, какую комбинацию из пальцев и рук покажу завтра Одноглазому, и мне сразу же полегчало. Нашел ясновидящего, мать его!

Быстро поднявшись, я энергично зашагал к упавшему цветку. Хлюпс! Вот дерьмо!

— Все не счищай, Скок, Старику покажем, — посоветовал мне Одноглазый и аккуратно обошел меня.

Болтун же брезгливо сморщился, зажал себе нос и бросился вдогонку за учителем.

Обломанный неслышом цветок лежал недалеко от Стены, но на самом краю Сладкого Плоскогорья. Его сок стек из сердцевины на твердые прозрачные стенки хоботка и светился медленным темно-красным очарованием томительной мелодии. Я с наслаждением закрыл глаза и отчетливо представил себе сгорающую в моем танце Марицу…

— Сто кусков хреново! — отвратительная рожа Болтуна сменила прекрасную Марицу и поведала:

— Ничего нет. Никакой соли. Представляете — один лишь сок! Я думаю, надо подождать пока засохнет! Давайте посидим здесь. К вечеру будет соль. Верьте мне. А чтоб не скучно было — можно и сока попить.

— Ты в своем уме, Болтун? — Возмутился Одноглазый. — Вы тут сейчас насосетесь, а я вас охраняй?

— Чего это охраняй? Не дети уже. Правильно я, Скок, говорю? А тебе, Одноглазый, тоже бы не помешало расслабиться. Какой-то ты в последнее время натянутый весь, злой. Надо и отдыхать иногда. Расслабляться культурно.

— Я не устал.

Не обращая никакого внимания на разгорающуюся перепалку, я миновал спорщиков и осторожно вступил вовнутрь прозрачного хоботка. Терпкий аромат защекотал ноздри, в голове прояснилось, стало легко, хорошо, душевно, тепло. Одновременно захотелось пить и танцевать. Я с удовольствием вздохнул густой воздух и, прижавшись животом к гладкой поверхности цветка, осторожно пригубил из ближайшей лужицы. Приятное тепло разлилось во мне и тут же еще сильнее захотелось пить. Причем именно сок, только сок, много-много сока. Главное, не останавливаться…

— Хорошенькое дельце! — Болтун цепко схватил меня за ноги и оттащил от лужицы, — Либо все — либо никто! А я что? Я, по-твоему, не хочу, да? Эй, Одноглазый, ну, что за дела? Этот дерьмюк уже присосался!

Ввалившись в цветок Одноглазый грубо хватанул меня за шкирятник и выкинул вон из хоботка.

— Где-то поблизости бродят крысы! — проорал он. — Мы шли за солью! Соли нет! Мы идем домой!

Я нисколечко не обиделся, а даже наоборот, посмотрел в лицо учителю и ласково улыбнулся ему. Какой он все-таки смешной. Все пыжится чего-то, пыжится. Постоянно что-то ему надо, о чем-то беспокоится и вечно ему все не так. Бедняжка. Инвалид.

— Я хочу выпить с тобой из одной лужи, Одноглазый. Ты такой славный и я тебя люблю! — От этого неожиданного открытия счастье захлестнуло меня и я растроганно признался:

— Как жаль, что ты не пигалица, а то я бы с тобой станцевал!

— У-у-у, — протянул Одноглазый, — Минус Скок. Быстро же ты. А ну стой!

Это СТОЙ относилось к Болтуну, который под шумок скромно удалился попить сока. Учитель мощным прыжком влетел вовнутрь цветка, раздался оглушительный плеск и через мгновение наружу вылез мокрый Одноглазый с таким же мокрым Болтуном. Оба очаровательно благоухали.

— Что за дела?! Что за дела?! — заверещал торопыга, отчаянно вырываясь, — Я уже взрослый! Мужик! Что хочу, то и пью!

Упав на землю, он что-то еще пробурчал и начал упоенно вылизываться. Причем делал это так забавно, смешно шевеля языком и гулко сглатывая, что я не выдержал и расхохотался.