Воспоминания о давно позабытом

Рассказывал некто граф Жебори. Это был человек гигантского роста и огромной физической силы. Он накачивал себе фигуру по системе культуризма. Вкусы у него по тем временам были феодальные: когда я пришел к нему впервые, то увидел стену в комнате, расписанную желтыми королевскими лилиями по темно-синему фону, и разноцветный стеклянный шестиугольный фонарь вверху. Он сидел в этой комнате в резном епископском кресле. Ноги на квадратной подставке с подушечкой, а одет был в рубаху с широкими красными и белыми полосами. Рядом был продетый в красный свитер и поверх него в серый в клеточку пиджак широкоплечий «старина Федж». В профанном мире Федж работал тренером по фехтованию, а специализировался на обучении прелестных и отважных молодых особ женского пола. Он же за ними часто ухаживал и читал им вслух стихотворение Николая (приходится писать имя, ибо семья талантливая) Гумилева «Жираф»:

Сегодня особенно грустен твой взгляд…

Дама немедленно испускала особенно грустный взгляд. Затем следовало «…колени обняв». Ну и дальше там очевидный комплимент, что «бродит жираф», изысканный. А потом шло что-то такое вроде «страсть молодого вождя», и ни одна из юных фехтовальщиц устоять, конечно, не могла. Но — и на это я указываю с полной убежденностью — Федж был человек глубоко порядочный. Он женился на каждой из своих избранниц. Дальнейший рассказ про него последует чуть позже. А я вернусь к новеллам графа Жебори о нашем герое.

Сам граф Жебори был лицо с фантазиями. Так, например, он любил, посадив меня на плечо на своей же ладони, орать, бродя по городским улицам:

— Мы актеры Императорского театра…

Но смрадные органы и его, конечно, повредили. Его допрашивали по делу о Тарасюке (а может быть, и не только) на площади Урицкого, пытая светом лампы. С той поры, а было это за несколько лет до нашего знакомства, стал он слегка боязлив и осторожен, разговаривал тихо, вполголоса, включая воду в ванной, чтобы еще кто не услышал. Потом он окончательно рехнулся и окончил свои дни в больнице на Пряжке, выбросившись из окна с четвертого этажа. Но величия своего он (граф Жебори) не утратил и в предсмертные мгновения, что-то крича. А старый Федж в тот первый вечер тоже читал стихи Гумилева о жирафе, хотя даму я не запомнил. Он был смешной. С каждым браком он терял по одному зубу. Но в те старинные времена у него их еще было много. Так вот, женившись или выйдя замуж, молодая, естественно, сталкивалась с житейскими вопросами быта, а об этом Гумилев ничего не написал. Поэтому Федж ей читал другие стихи — Маршака, из поэмы «Мистер Твистер»:

Ты не в Чикаго, моя дорогая…

Я встретил его перед самым отбытием в Обетованную. В автобусе. Он был, как всегда, гладко выбрит, свеж, красив, элегантен и моден. Во рту у него оставался лишь один зуб, но юную красавицу он держал под ручку:

— Моя жена… — так представил он мне эту лет семнадцати юницу.

Вскоре он тоже отбыл и сейчас проживает в Чикаго.

Но я отвлекся от прекрасного Тарасюка, которого воображал себе высоким, стройным, тощим, со впалыми щеками и черными длинными усами, которых концы смотрели вверх. На боку у него висели ножны, а на другом боку был спрятан кинжал без лезвия, одна рукоять. И вот, лет через восемнадцать, танцор Валерий Панов, направлявшийся, как и я, в Израиль и намеревавшийся там станцевать написанный мною в виде либретто трагически сентиментальный балет об Исходе, сказал вдруг:

— Придет Тарасюк…

Каково же было мое удивление, когда вместо элегантного дуэлянта предо мною предстал вполне положительный и огрузневший человек среднего роста с приятным лицом, которое, однако, не выражало ничего фантастического. Он тоже ехал туда же.

Здесь естественен вопрос: был ли он евреем? Прямо говорю: в этом я не уверен. Может быть. Может, наполовину. Может, на четверть. Возможно даже, на одну восьмую. Все это возможно, ничего нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но ехал он в Израиль.

И приехал. Его назначили не то директором, не то заместителем директора морского музея в Хайфе, но это не вполне совпадало с его основной специальностью, со средневековым оружием. Поэтому вскоре он отбыл в США, где о нем ходят и доходят самые разные слухи. Вот все, что мне известно о знаменитом Леонкавалло Тарасюке.

Песни стиляг

Те годы называются «временем первых стиляг», и с тех лет я помню несколько песен, которые напевал Геннадий Иванович Пустошкин. Тогда мы учились вместе в институте, это было чуть позднее.

Впрочем, сначала лучше рассказать случай с Мучей. Пылкая песня на испанском языке появилась, наверное, откуда-то из Южной Америки. В припеве звучали томленье и муки страсти:

Бэса мэ, бэса мэ мучо… —

что в переводе означает «целуй меня, целуй меня крепко». Текст подвергся неквалифицированному переложению, в котором «мучо» было понято не как наречие «крепко» (словарные значения — много, очень), а как имя девушки Муча. В итоге пели, например, нижеследующее:

Вот тень промелькнула Муча бежит, по походке ее не узнать Ты счастье вернула Как хорошо нам с тобой вместе опять. О как горят твои очи прекрасные…

Это я к тому, что потребность в чистой лирике была сильна, а петь было нечего. Недавно по радио сообщили о кончине дамы, сочинившей испанские слова песни про Мучу.

Теперь о песнях первых стиляг. Например, такая:

Светят над нами звезды чужие, Далекий мотив доносит нам джаз. Где вы теперь, барухи кирные, Где вы теперь, вспоминаете ль нас? С маленьким кольтом я в Сан-Франциско Буду ночами людей убивать. Буду я пить коньяки и виски, Буду тебя вспоминать…

Или вот такая:

Лежу с чувою смачной Который день подряд. Над нами дым табачный И ходики стучат…

Музыка, кажется, чаплинская. Незамысловато, но трогательно.

В те годы можно было хорошо провести время в ресторане гостиницы «Астория». Автор одной из песен вспоминал, как он там «попал в историю» — его хотели поколотить:

А рядом алкоголики С кастетами в руках Меня прижали к столику Под дружный рук размах.

А строки припева звучали так:

Танцы, танцы и гостиницы зал … Там я попал в скандал.

Тому же ресторану была посвящена еще одна песня:

Отбивает фокстрот В четком ритме ударник Завывая мотив подхватил саксофон Я люблю вас, друзья Из «Астории» парни Дорогие мои ком-иль-фо Я люблю этот зал Эти дивные звуки И хотел бы услышать не раз и не два Облетевшие мир Эллингтоновы буги И бредущий в песках «Караван».

Таким путем удовлетворялась потребность в чистой лирике. О, Геннадий Иванович! Помнишь ли ты те времена?..

Нужно обратить внимание, что песни первых стиляг сочинялись на знакомую, можно даже сказать, на навязшую в зубах мелодию. В скором времени этим приемом стал широко пользоваться Алексей Хвостенко, а следом и автор этих строк. Как правило, мелодии были иностранного происхождения. Но бывали и исключения. Так, песня «Симпозион» (про стакан-достекан) написана на добытый Хвостенко таежный мотив из репертуара раскольников — семейских Забайкалья:

Мы в лесу бываяли Мы лисиц стреляяли…

Но такие песни должны стать предметом особого рассуждения.

Маленькая, суетливая, сутулая была наша учительница пения классе в третьем-четвертом. Прозывали ее Раиса-крыса, которую она внешностью и правда напоминала. Мой сосед по парте написал прямо на парте внятным почерком:

Раиса — крыса, —

а потом застеснялся и переправил: «Ротко — крыса». Кажется, это Ротко и был.

Чему она нас учила, я не помню, помню только, что музыке. Но учила, наверное, не напрасно. Так пусть написанное здесь останется ей скромным памятником.

Судороги

Далее речь у нас должна пойти о судорогах Рахабы.

Это было в 1953 году, на заседании химического факультета университета по случаю «дела Берия». Пропагандировалось, что тот еще и раньше уже был английским шпионом. Все уселись в амфитеатре, президиум внизу, где кафедра. И стали все вяло выступать, что-то вялое говорить, с падающей интонацией вранья. И вдруг выскочил неведомо откуда некто в форме, без погон, но в военном ремне, и громко заорал:

— Я в окопах защищал свое право учиться на химическом факультете университета! А он хотел это право отнять?! Смерть предателю!

Пожилые персонажи одобрительно заулыбались. После такого выступления можно было уже зачитывать «резолюцию». Где же резолюция? Оказалось — забыли в деканате, посмеялись, сбегали, принесли, зачитали — и вдруг я с полной ясностью понял, что все вокруг — сверху и донизу — бандиты.

После этого случая обмануть меня уже было невозможно. Я видел, что раздоры власть имущих это бандитские раздоры. Я понял, что все так называемые государственные действия это поступки преступников. Я знал, что из этой страны необходимо удирать любым способом. И никакие реформы, никакая критика сверху и никакие тонкие суждения инакомыслящих снизу с толку сбить меня уже не могли. Равно и ни культурный прогресс в журнале «Юность».

Мне хотелось бы дополнить эту часть воспоминаний одной историей, которая внешне напоминает литературную, по существу же имеет определенно выраженное и яркое общественное звучание.

Будучи поэтом, Маяковский произнес однажды внятное пророчество. В будущей коммуне, так он сказал, будет

…очень много стихов и песен.

Их, и правда, было много. Пришлось создать даже оплачиваемый аппарат для проверки их благонадежности, а иных сочинителей попросту укокошить. Тем не менее оставалось все же много поэтов, из которых некоторые занялись переводческой деятельностью. К ним принадлежал Михаил Лозинский, прекрасно переведший «Божественную комедию» Данте. В песне 21-й раздела «Ад» этой комедии он приводит имена чертей, работавших в Злых Щелях. Клички забавны: Хвостач, Косокрыл, Борода, Боров. Собачий Зуд и некоторые другие, например Тормошило. На нем следует остановиться.

Нагнув багор, бес бесу говорил: «Что если бы его пощупать с тыла?» Тот отвечал: «Вот, вот, да так, чтоб взвыл!» Но демон, тот, который вышел было, Чтоб разговор с вождем моим вести, Его окликнул: «Тише, Тормошило!»

Согласно примечанию, подобные имена могли быть воровскими кличками или «иными народными прозвищами». Что же это за кличка: «Тормошило»? Кого он тормошит? Может быть, не тормошит, а ворошит? Имя тогда будет «Ворошило».

И вот идет переводчик к редактору, тот читает и делает замечание:

— Ворошило заменить!

— Почему? — осведомляется переводчик.

— Потому что, прибавив одну лишь букву, мы получаем прозвание высокого государственного лица.

Переводчик, конечно, сам все это знал, о государственном лице, но отвечать-то редактору. А кличка обнаруживается в великом множестве стихов и песен той поры:

Товарищ Ворошило, народный комиссар!.. И с нами Ворошило, первый красный офицер… Красный маршал Ворошило, погляди… Ворошило был твоим отцом… И стал еще родимей нам Ворошило Клим… Мы готовы к бою, товарищ Ворошило… В бой нас веди, товарищ Ворошило… Нас в бой поведет Ворошило… Нас к победе ведет Ворошило… Эх, да зорко смотрит Ворошило…

Тише, Ворошило… — эта полустрока из Данте, пророческое дарование которого, если судить по предыдущим строкам, конечно, более пронзительное, чем у Маяковского.

Не следует, однако, думать, будто клички чертей на Ворошиле иссякли. Есть они и в наши дни. Например, Грызло. Пуская пыль в глаза, можно и к ней, разумеется, приделать букву, чтобы напоминала фамилию, можно даже произносить эту якобы фамилию с ударением на последнем слоге, все равно она никогда не расстанется со своим бесовским прошлым.

А фамилия «Берия», будь сказано кстати, означает, если я не ошибаюсь, просто «Волк».

Идет охота на волков… (словами Высоцкого).

Имя ведьмы

Следующая ниже история должна рассматриваться не более как курьез на ту же тему.

«Бурю» Шекспира, на языке подлинника, я нашел в его однотомном полном собрании, в самом начале. Но сперва стоит сказать, зачем я искал эту «Бурю».

До того я читал «Бурю» в переводе Михаила Кузмина, изданную в 1990 году «Московским рабочим». Согласно примечанию кандидата филологических наук М. В. Толмачева, здесь она впервые была напечатана по автографу 1930 года, хранившемуся в Центральном государственном архиве литературы и искусства в Москве. Читал я поэтому с особым вниманием. И обнаружил в речи Ариэля, светлого духа, находившегося в услужении у герцога Миланского Просперо, в сцене Второй 1-го Акта, что его посылали собирать «росу Бермудов страшных». Припомнив о Бермудском треугольнике, где до наших дней исчезают самолеты и пароходы, я продолжал чтение и вскоре столкнулся с еще одним именем. Это была мать Калибана, островного аборигена. И звали ее — здесь я процитирую:

Просперо:                                              Забыл                       Ты грозную колдунью Сикораксу,                От лет и злобы скрюченную?

Так вот, имя ее было — Сикоракса.

Будь то перевод Пастернака или Щепкиной-Куперник, я бы, конечно, не обратил на ведьму внимания. Но Кузмин — ведь совсем другая история. И Сикоракса до того напоминает нашу полудетскую приятельницу — Сикараху, что я чуть не весь вечер расхаживал и бормотал:

…грозную колдунью Сикараху… —

а звук «КС» по-английски выписывается как «X», так что «Сикараха» получается, можно сказать, без всяких усилий. Естественно, что и Кузмина, ее изобретшего, я тоже внутренне всячески хвалил и одобрял.

Дальнейший ход событий нетрудно предугадать. Я заглянул в подлинник и нашел там все ту же Сикораксу (Sycorax). То есть не Кузмин придумал Сикараху, а Уильям Шекспир. Это и есть то явление, которое мы называем истинной гениальностью. Ведь с тех пор прошло почти четыреста лет — надо же обладать такой силой предвидения! Впрочем, и переводы Кузмина заслуживают внимания.

Что касается происхождения этого имени, то, скорее всего, его можно вести от названия города Сикурий. Жительница Сикурия — сикуракса или сикараха. Сикурий — Сикуриум по-латыни, Сикурион по-гречески — находился у горы Оссы, в Фессалии, а фессалийские колдуньи издревле пользовались особой славой. Упоминается Сикурий в сочинении Тита Ливия, в книге 42, где описана начальная стадия войны с царем Македонии Персеем. Кроме того, в письме Цицерона брату Квинту (Номер 158, раздел 8, в переводе на русский, том 1, 1949) оратор говорит о рабе по имени Сикура, тоже, стало быть, родом из Сикурия.

В наше время Сикораксой называется индокитайская порода бабочек. Они водятся в Таиланде, Малайзии и на острове Суматра.

Именами Сикораксы и Калибана недавно (в начале сентября 1997 года) воспользовались астрономы, давшие их новооткрытым спутникам Урана. Диаметр Сикарахи оценивается в 100–120 километров.

Особую тему представляло бы изучение вопроса о том, не является ли также известная Кукарача искаженным именем шекспировой ведьмы. Самое слово по-испански означает, как все знают, таракана, но происходить оно может и от названия фессалийского города, если только греческое «С» заменить на «К» по соображениям исторической фонетики.

Стены нашего института

Это выражение употребила сотрудница Института экспериментальной медицины, ИЭМ, рассказывая нам, учившимся в другом институте, о своем учреждении, где так зверски мучили павловских собак. Она выступала перед нашими студентками, студенты держались немного на отшибе и позади. Среди них были довольно разбитные молодые люди. И вот она говорит:

— По трем буквам, которые написаны на стенах нашего института, вы легко догадаетесь, чем мы здесь занимаемся.

Ее слова покрыл взрыв звонкого хохота. И так мы прохохотали все пять лет обучения.

То были веселые времена. Разоблачили Самого Главного. Оказалось, что он при царе работал в охранке, а своих же сотрудников позднейших лет заставлял плясать вприсядку. Моя бабушка, стоя у огромной коммунальной плиты и на нее облокотившись, рассуждала сама с собой:

— Теперь он его грязнит. Однако мясо стоит два рубля килограмм. Посмотрим…

Читали перепечатанную от руки пьесу «Дракон», комментировали детские стихи про Тараканище и его усы. Обзывались Гуталинщиком, Гуталином, Сапогами и все теми же Усами. А мы гуляли по городу и как могли веселились.

Библия

Теперь сто́ит рассказать о Библии. Я познакомился с этой книгой впервые в городе Кашине, по дороге домой из Уфы.

У нас там жили свойственники по супруге дяди Самуила — Антонине Иосифовне, урожденной Крюковой. Всего со стороны матери у меня было два дяди. Со стороны отца три тетки, со стороны матери два дяди — младший Илья, или дядя Люся, был убит под Сталинградом шальною пулей, а старший, Самуил, был мужем Антонины Иосифовны. Он прошел от Москвы до Берлина, остался жив и после войны, на некоторое время застрявши в армии, был в германской столице комендантом моста. Вот мы и заехали к Крюковым.

Я помню бревенчатый дом, стол у окна и на столе — книга. В книге было записано:

«Змей был хитрее всех зверей полевых…»

Хотя мне было всего восемь лет, книга меня крайне заинтересовала, поэтому вскоре по возвращении мать моя пошла на барахолку и купила великолепно изданную Библию в футляре, с расписным обрезом и золотым тиснением, украшенную многочисленными иллюстрациями Гюстава Доре. Впоследствии у меня было много разных библий и на разных языках, в том числе на доподлинном. С него-то я и перевел главу 14 из книги Бытия.

И было во дни Амрафела, царя Шинара, Ариоха, царя Эласара, Кедарлаомера, царя Элама, И Тидала, царя Гоима. Вели войну они С Берой, царем Содома, И с Биршей, царем Гоморры, Шинавом, царем Адмы, И Шемевером, царем Цвоима И царем Белы, она же Цоар. Все они соединились в долине Сидим, Где Море Соленое. Двенадцать лет служили Кедарлаомеру, В тринадцатое лето восстали. В четырнадцатое лето пошел Кедарлаомер И цари, которые с ним, поражая Рефаимов в Аштерот Карнаиме И зузимов в Хаме И емимов в Шаве Кирьятаиме И хориев на горе их Сеире До Эль Парана, при пустыне. И свернули и пошли к Эйн Мишпат, то есть к Кадету, И поразили все поле амалекитян и амореев, Сидевших в Хацацон Тамаре. И вышел царь Содома, И царь Гоморы, И царь Адмы, И царь Цвоима, И царь Белы, она же Цоар, И сошлись с ними войною в Долине Сидим. С Кедарлаомером, царем Элама, И Тидалом, царем Гоима, И Амрафелом, царем Шинара, И Ариохом, царем Эласара — Четыре царя с пятью. А в Долине Сидим — скважины, Скважины земляной смолы, И бежав, Цари Содома с Гоморрой туда свалились, А остальные бежали на гору. И взяли все имущество Содома с Гоморрой И все их продовольствие И ушли. И взяли Лота, сына брата Аврамова, И все имущество его И ушли, Ибо он сидел в Содоме. И пришел беглец и сказал Авраму Еврею, Который обитал у дубов Мамре Аморея, Брата Эшколя и брата Анера, Бывших в союзе с Аврамом. И услыхал Аврам о плене племянника своего, И созвал взращенных, рожденных в доме его Восемнадцать и триста И гнался до Дана. И разделился против них ночью — Он и слуги его, И поразили их и гнали до Ховы, Что левей Дамаска. И вернул все имущество, А также Лота-племянника И имущество его вернул, А также народ, и женщин. И вышел царь Содома навстречу ему По возвращении с поражения Кедарлаомера И царей, которые с ним В Долине Шаве, Она же Долина Царская. И Мелкицедек, царь Салема, Вынес хлеб и вино (Он иерей Бога Вышнего) И благословил его и сказал: «Благословен Аврам Богу Вышнему, Обретшему небо и землю, И благословен Бог Вышний, Который предал врагов в твои руки!» И ему он дал десятину всего. И говорил царь Содома Авраму. «Дай мне души живые, А имущество себе бери!» И говорил Аврам царю Содома: «Поднимаю руку мою к Яхве, Богу Вышнему, Обретшему небо и землю! Нитки и завязки от обуви Не возьму из всего твоего, Чтоб не говорил ты: — Я обогатил Аврама. Кроме того, что съели молодцы И доли людей, что шли со мной — Анер, Эшколь и Мамре, — Они возьмут долю свою».

Сюда же относится известное рассуждение о нефти. Часто говорят, будто нет где-нибудь нефти и никогда не было. И это обидно, ибо у соседей ее очень много. Они просто купаются в нефти. Поэтому они богаты, а будь нефть у их соседей, они были бы, как и они, богаты и, конечно, процветали бы. Предлагают даже сделать косую трубу с соседской территории, чтобы кончалась там, где нефть, и ее перекачивать.

Рассуждение это не слишком верное, ибо самые богатые государства как раз бедны природными запасами. Например, Швейцария или Нидерланды. Но есть именно у нефти еще одно качество, которое указывает, что иметь ее нехорошо. Изложено это в Библии, в книге Бытия, в главе 14, перевод которой сделан выше.

«Скважины земляной смолы», о которых идет там речь в стихе о Долине Сидим, это и суть нефтяные источники того времени. Из них добывали битум, то есть асфальт, густейшую нефть. Характерно, что цари Содома и Гоморры свалились в эти скважины. Легко себе представить, в каком виде они оттуда вылезли. И конечно, нужно учитывать обыденные нравы этих городов, Содома и Гоморры. Когда в конце излагаемой здесь истории Аврам отказался взять себе отбитое у внешнего врага имущество Содома, он, разумеется, учитывал, что там живет его племянник Лот. Но память у жителей этого города была коротка. Когда вскоре в Содом пришли ангелы и остановились у Лота, жители собрались вокруг с требованиями вывести к ним гостей, говоря: «Мы познаем их». Это и есть содомское поведение. За это вроде бы и был сожжен город.

Так что присутствие нефти — черта небезобидная. Ведь цари-то провалились не куда-нибудь, а в собственные свои задницы. Так что в обращении с нефтью требуется осторожность. Необходимость призвать к ней, напоминая об известных правилах личной гигиены, и побудила меня дать этот новый перевод четырнадцатой главы книги Бытия.

Мудизм

Остановимся теперь на движении или течении под названием «мудизм». Оно процветало, распространялось и было прихлопнуто мерами свыше.

Собранные Константином Констеблем Кузьминским тексты вынуждают меня со всей силой решительности выступить против приводимого им мнения, будто бы мудизм был всего лишь «молодежной тусовкой». Эта обывательская точка зрения, кем бы она ни высказывалась, не может ничего объяснить в рассматриваемом явлении. Откуда их гимн, откуда эпическая поэма? Откуда весь этот весьма разработанный жаргон? Откуда, наконец, также приводимая ККК (со ссылкой на Эрля) драма Леонида Аронзона? Были и другие общего характера явления — такие как «дом мудака» например, упоминающийся ниже, в допросе. И самый допрос — это не выяснение непонятных обстоятельств, а тщательно осуществляемая попытка воспрепятствовать любым проявлениям человеческого усилия к самодеятельному проявлению. Мне представляется уместной аналогия с на полтораста лет ранее существовавшим движением нестарых людей в Лондоне, которое называлось «дендизм». Эти денди, например, протирали себе почти до дыр новые фраки по сгибам бритвами. Главный из них, Джордж Браммел, позволял себе указывать место будущему королю Великобритании, за что и был впоследствии отправлен консулом в Бельгию. История сохранила его диалог с лордом Скроупом:

— Дорогой Скроуп, одолжите мне сотню. Банк закрыт, а все мои деньги в трехпроцентных бумагах.

— Дорогой Браммел, все мои деньги в трехпроцентных бумагах.