Помоги проекту - поделись книгой:
К этим денди принадлежал и поэт Байрон. Итак: мудизм это не простое обыденное явление. Государственная безопасность его разрушила, принизила и исказила. Пусть так. Но это и была цель. Не нам преследовать подобные цели.
А теперь сам расскажу кой-чего о мудистах.
Это было движение или течение. Главою его стоял Главмуда, звавшийся также Понтила, а светское имя его было Валерий, по фамилии Шедов. В мое время он часто вспоминал об этом течении, выступая женихом дочери некоего генерала, которую именовал, невзирая на крупный размер, Мышкой. Это был большой человек огромного роста и небывалой неслабой физической силы. Когда мы с ним шли по улицам, со всех сторон был слышен скрип глаз в орбитах прекрасных дам. О самом движении же, то есть о мудизме, Понтила рассказывал так:
Это было движение или течение. Оно оформилось и распространилось, а распространившись, увлекло за собой некую особу женского пола. Эта особа пошла как-то в публичное место с заезжими представителями либеральных наций. В публичном месте она столкнулась с пренебрежительным отношением этих наций к нашей реальности:
— Нет у вас тут ни движений, ни течений…
— Как это: «нет движений»? — сказала она. — Есть и движение и течение. Это мудизм. Наше движение и течение.
Но того не ведала эта бедная девушка, что в лампу за столиком в публичном месте был вмонтирован микрофон, по которому все-все можно было записать и услышать. И вот вяжут Понтилу. Дальше сообщаю вопросы и ответы:
В. Что такое этот ваш мудизм?
О. Это движение или течение.
В. В чем оно состоит?
О. В каком-то таком отношении.
В. Что такое «зверушка Ры»?
О. Любое дикое млекопитающее.
В. Что такое «змеюшка Ши»?
О. Любое пресмыкающееся.
В. Что такое «птичка мудистическая мудушка Кря»?
О. Это утка. А «мудушка Кар» — ворона.
В. Что такое «Дом Мудака»?
О. Это столовая при одной другой мудистической организации.
В. Вы упомянули о другой мудистической организации. Кто там у вас был рукводителем?
О. Главмуда.
В. Кто этот главмуда?
О. Это я.
В. Так вы — «Главмуда».
О. Да.
В. Значит, Главмуда — это вы?
О. Да. Я — Главмуда.
В. Так чем же все вы все-таки занимаетесь?
О. Мы собираемся за Кировым столом…
В. Так, так, я понимаю… Вы собираетесь…
О. Мы собираемся и мудим.
В. Да, я понимаю. Вы мудите. Но как, именно
О. Да примерно так, как мы с вами.
Были обыски и привлечения к делу других участников движения. Затем все кончилось нижеследующим образом: Понтиле объявили после визита следователя к генералу:
— Генерал сказал: «Вы прощены».
Был у них и гимн:
Была у них и поэма:
Далее сообщалось о приключениях Самого, то есть Главмуды, в Стране Пирамид.
Ниже следуют воспоминания Александра Славина о тех временах, о годах 1956–1958. Лет всем им было 18–20.
Понтила дружил тогда с Робертом Ф. Паузером, который был трубачом в диксиленде, а также шил брюки на глаз любому заказчику. С Понтилою они назывались «братцы», а в движении Роберт носил прозвание «муда-капитан». Были еще другие титулы, такие как «обермуда», просто «муда» и «главмуда», которым именовался самый Понтила. К движению примыкали три Лариски: Лариска Гриб, Лариска Жопа и Лариска Курица, прозванная так за заботы о Роберте, которому приходилась женою.
Беседы мудистов шли в важной, торжественной тональности. Грубых слов они не употребляли.
— Скажи-ка, братец, а какие слоны были у Александра Македонского? — спрашивает муда-капитан у Понтилы. — Индийские или африканские?
— Македонские… — отвечает Понтила.
Или вот еще:
Муда-капитан (мечтательно): Хорошо бы завести маленького небольшого такого ихтиозаврика…
Понтила: Да, типа имитации…
Роберт купил яхту. Старую яхту красного дерева, которая прежним владельцем была выкрашена в белый цвет масляной краской. Возник вопрос о названии. Саша Славин предложил «Моби Дик», полагая, что сюжет знаком. Но оказалось, что незнаком. Ответ последовал:
— Очень уж мудистично…
Тогда Славин подарил муде-капитану книгу Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит». Тот прочитал и пришел в восторг. Хотя белую краску и содрали, название осталось все тем же — «Моби Дик». И вот они вышли в море. Муда-капитан правит, в одной руке кормило, в другой бутылка водки, напротив сидит Лариска Курица, которую сильно качает. Она укачивается и клохчет:
— Выпусти меня! Высади меня! Куда-нибудь…
Роберт очень спокойно отвечает:
— Куда же я тебя высажу. Кругом вода.
Понтила устроился на работу в какую-то хозяйственную контору. Сидит за столом, перед ним расчерченная тетрадь. Входит обывательница: кран сломался. Понтила заполняет графы и произносит:
— Три рубля.
Получает три рубля, и довольная обывательница удаляется. Входит другая: батареи не греют. Опять:
— Три рубля.
Подходит время обеда. Денег достаточно. Такой работы было на неделю. Потом служил массовиком-затейником в ЦПКиО. Здесь ставил абсурдистские спектакли:
— Встаньте в круг. Возьмите в руки стулья. Двигайтесь по кругу, не выпуская стульев из рук… — и далее в таком же роде.
Случай на улице. Идут по Невскому человек пять в кепках-лондонках. Среди них Понтила. Он поворачивает кепку задом наперед и спрашивает:
— Хотите я на вас напончу?
Затем он подходит к вставшему перед светофором троллейбусу сзади, подкидывает вверх веревки и отъединяет троллы от проводов. Потом обращается к прохожему:
— Друг, подержи.
Тот, принимая его за водителя, берет веревку в руки. Понтила отходит, поворачивает лондонку козырьком вперед и произносит:
— Смотрите, что сейчас будет…
Понтила был одно время женат на Черепахе, дочери знаменитого переводчика с исландского. Жили они в его квартире. Понтила, конечно, выпивал, чем приводил супругу в ярость. Однажды она пырнула его столовым ножом в плечо со спины и пробилась в полость, где легкие. Понтила сказал:
— Смотри. Я курю, а отсюда дым идет, — и указал в сторону нанесенного увечья.
Их дочь малым ребенком усвоила некоторые начала мудизма. Она сочинила сказку:
— Жил-был царь. У него было два друга: Мудила и Понтила. Мудила все время понтил. А Понтила все время мудил.
Однажды она высказалась о Пушкине:
— Пушкин умер молодым, а бабы его все состарились.
Саша Славин полагает, что, сочиняя свои «Прогулки с Пушкиным», Андрей Донатович Синявский опирался во многом на мудистический опыт этой четырехлетней Мариночки.
Здесь кончаются воспоминания Александра Славина.
К мудистам принадлежал еще Юра Сорокин, который звался Муда-Путешественник. Он все время путешествовал. Был там и некто Каракула да кто-то из джазменов. И вот эти пять человек создали атмосферу эпохи. Я разгуливал по улицам в черном свитере и кружевном воротнике, а иногда весь в белом и с большим белым бантом. Давно это было, когда колеса еще были — по выражению Понтилы — квадратные.
За сим следует история для тех времен весьма характерная.
Т
Моя теория театра… Эти слова любил повторять Борис Понизовский в те времена, когда мы с ним познакомились, то есть году в пятьдесят восьмом.
Меня туда кто-то привел. Я вошел и увидел живого титана, с бородой, коротким мощным носом, голубыми глазами и руками, вооруженными палками. Титан рассуждал:
— Моя теория театра такова, что дает возможность…
Дальше не помню. Однако после этого было еще несколько случаев познакомиться с его теорией. Так, он предлагал устроить висячий зрительный зал в середине, вернее, в центре пространства, а сам театр чтобы летал вокруг, или другой театр, который бы начинался с «театра одного актера», роль коего исполнял бы гардеробщик, или третий театр для тактильных чувств в виде кишки со сменяющимися внутри фактурами, чтобы зритель проползал, а его эти фактуры то гладили, то щекотали бы, то чесали и царапали. Все это называлось «Моя теория театра». Там были и другие театральные явления: он тогда выпиливал из полиуретановой твердой пемзы небольшие изображения, которые навешивал, пораскрасивши, на свою жену чрезвычайно оригинальной наружности. Он же наряжал ее в платье из мешковины и обувал в туфли на каблуке с приставным носом, а маленькие картины к этому вполне подходили. Те, которые он делал из полиуретановой пемзы.
Ну там, конечно, вид был, словно в академии неистовых знаний. Он меня спрашивает:
— Стихи?
— Да, стишки, — говорю.
— Читайте.
Я стал читать.
— У вас слаба глагольная форма…
Так сказал мне Понизовский, и он был прав.
Жена его работала где-то и кем-то, но, вернувшись домой, считала своим долгом готовить на всех салату. Приходили, конечно, художники, скульпторы, писатели. Иной споет, иной картину посмотреть покажет-даст. Так это шло, вертелось и длилось, пока он не поехал в Москву, между прочим, посмотреть собрание коллекционера Кастаки.
Приезжает он из Москвы. Он, впрочем, из Москвы, кажется, еще куда-то поехал, но я уж не помню, давно это было. Я его спрашиваю:
— А Кастаки видели?
— Представляете, Анри, — так он мне отвечает, — я сижу, и вдруг входит такой жук…
— Грек?
— Не грек, а именно жук…
Что тут будешь делать? Жук так жук.
Так вот оно все длилось, пока не произошел нижеследующий казус. Основой происшедшего была любовь. Некий мой приятель встретил как-то очаровательную девушку. Маленькая, тоненькая, с чубчиком вверх как у Бе-Бе, у Брижит, то есть Бардо. Он тоже маленький был. Погулял с ней, походил по улицам, а потом привел к Понизовскому показать биение интеллектуальной мысли. Она, кстати, сама в студии у Акимова обучалась. Приводит, а Понизовский прямо с ходу:
— Моя теория театра…
Девушка заслушалась.
— И, — говорит Понизовский, — я сам буду вас обучать. Бросьте вы эту студию Акимова.
А приятель мой не затем ее туда привел, чтобы тот ее обучал, а хотел показать строение нынешних высоких мозгов, чтобы самому с ней предаваться ласкам. Он обиделся.
Между тем Понизовский живет как князь: жена ему готовит салаты, ученица слушает разинув рот. Но удовольствия уже никто не имеет, потому что какое ж тут другому удовольствие. Все и разбежались, сидят по домам. Это я о художниках, композиторах. Или, вернее, писателях. Не было там композиторов. И тогда у приятеля моего созрел злой план.
Это был план мести. Приходит он ко мне и говорит:
Поделиться книгой: