Помоги проекту - поделись книгой:
На другую ночь то же приключилось; попович не убоялся, до самого света безостановочно читал, а поутру пошел к старухе. Она спрашивает: «Ну что, видел страсть?» — «Видел, бабушка!» — «Нынче еще страшнее будет! Вот тебе молоток и четыре гвоздя: забей их по четырем углам гроба, а как станешь Псалтырь читать, молоток против себя поставь».
Вечером пришел попович в церковь и сделал все так, как научила старушка. Пробило двенадцать часов, гробовая крышка на пол упала, королевна встала и начала летать по всем сторонам да грозить поповичу; то напускала большие страсти, а теперь еще больше: чудится поповскому сыну, что в церкви пожар сделался, пламя так все стены и охватило; а он стоит себе да читает, назад не оглядывается. Перед рассветом королевна в гроб бросилась, и тотчас пожара как не бывало — все наважденье сгинуло!
Поутру приходит в церковь король, смотрит — гроб открыт, в гробу королевна кверху спиной лежит. «Что такое?» — спрашивает мальчика.
Тот ему рассказал, как и что было. Тогда король приказал зарыть свою дочь в землю, а поповича наградил казною и разными угодьями.
Казак и ведьма
Поздним вечером приехал один казак в село, остановился у крайней избы и стал проситься: «Эй, хозяин, пусти переночевать!» — «Ступай, коли смерти не боишься». — «Что за речь такая!» — думает казак, поставил коня в сарай, дал ему корму и идет в избу.
Смотрит — и мужики, и бабы, и малые ребятишки — все навзрыд плачут да богу молятся; помолились и стали надевать чистые рубашки. «Чего вы плачете?» — спрашивает казак. «Да вишь, — отвечает хозяин, — в нашем селе по ночам Смерть ходит, в какую избу ни заглянет — так наутро клади всех жильцов в гробы да вези на погост. Нынешнюю ночь за нами очередь». — «Э, хозяин, не бойся; бог не выдаст, свинья не съест!»
Хозяева полегли спать; а казак себе на уме — глаз не смыкает.
В самую полночь отворилось окно; у окна показалась ведьма — вся в белом, взяла кропило, просунула руку в избу и только хотела кропить, как вдруг казак размахнулся своей саблею и отсек ей руку по самое плечо. Ведьма заохала, завизжала, по-собачьи забрехала и убежала прочь. А казак поднял отрубленную руку, спрятал в свою шинель, кровь замыл и лег спать.
Поутру проснулись хозяева, смотрят — все до единого живы-здоровы и несказанно обрадовались. «Хотите, — говорит казак, — я вам Смерть покажу? Соберите скорей всех сотников и десятников да пойдемте ее по селу искать».
Тотчас собрались все сотники и десятники и пошли по домам; там нет, здесь нет, наконец добрались до пономарской избы. «Вся ли семья твоя здесь налицо?» — спрашивает казак. «Нет, родимый! Одна дочка больна, на печи лежит».
Казак глянул на печь, а у девки рука отсечена; тут он объявил все, как было, вынул и показал отрубленную руку.
Мир наградил казака деньгами, а эту ведьму присудил утопить.
Красавица ведьма
Жил-был солдат, служил богу и великому государю пятнадцать годов, ни разу не видался со своими родителями. На ту пору вышел от царя приказ отпускать рядовых для свидания со своими родственниками по двадцати пяти человек с роты; заодно с другими отпросился и наш солдат и отправился домой на побывку в Киевскую губернию. Долго ли, коротко ли — пришел он в Киев, побывал в лавре, богу помолился, святым мощам поклонился и пошел на родину в ближний уездный город. Шел, шел, вдруг попадается ему навстречу красная девица, из того ж уездного города дочь купеческая, собой знатная красавица. Известное дело: коли завидит солдат пригожую девку, ни за что не пройдет просто, а чем-нибудь да зацепит. Так и этот солдат: поравнялся с купеческой дочкой и говорит ей в шутку: «Эх, хороша девушка, да не объезжена!» Отвечает красная девица: «Бог знает, служивый, кто кого объездит: либо ты меня, либо я тебя!» Засмеялась и пошла своей дорогой.
Вот приходит солдат домой, поздоровался с родными и крепко обрадовался, что всех их застал в добром здоровье. Был у него старый дедушка, белый как лунь, лет сто с хвостиком прожил. Стал ему солдат рассказывать: «Шел я, дедушка, домой, и попалась мне навстречу знатная девица; я — грешный человек — так и так посмеялся над ней, а она мне сказала: „Бог знает, служивый: либо ты меня объездишь, либо я тебя!“» — «Ах, батюшки! Что ж ты наделал; ведь это дочь нашего купца — страшная ведьма! Не одного молодца свела она с белого света». — «Ну, я и сам не робкого десятка! Меня не скоро напугаешь; еще поглядим, что бог даст». — «Нет, внучек, — говорит дед, — если не станешь меня слушать, тебе завтра живому не быть». — «Вот еще беда!» — «Да такая беда, что ты этакой страсти и на службе не видывал…» — «Что же мне делать, дедушка?» — «А вот что: приготовь узду да возьми толстое осиновое полено и сиди в избе — никуда не ходи; ночью она прибежит сюда, и если успеет прежде тебя сказать: „Стой, мой конь!“ — в ту же минуту оборотишься ты жеребцом; она сядет на тебя верхом и до тех пор будет гонять, пока не заездит тебя до смерти. А если ты успеешь наперед сказать: „Тпру! Стой, моя кляча!“, то она сама сделается кобылою, тогда зануздай ее и садись верхом. Она понесет тебя по горам, по долам, а ты знай свое — бей ее осиновым поленом в голову, и до тех пор бей, пока не убьешь до смерти!»
Не чаял солдат такой службы, а нечего делать — послушался деда: приготовил узду и осиновое полено, сел в углу и дожидается, что-то будет. В глухую полночь скрипнула дверь в сенях и послышались шаги — идет ведьма; только отворила дверь в избу, он тотчас и вымолвил: «Тпру! Стой, моя кляча!» Ведьма оборотилась кобылою, солдат зануздал ее, вывел на двор и вскочил верхом. Понесла его кобыла по горам, по долам, по оврагам и все норовит, как бы сбить седока долой, да нет! Солдат твердо сидит да то и дело по голове ее осиновым поленом осаживает; до тех пор угощал ее поленом, покуда с ног сбил, а после накинулся на лежачую, хватил еще раз пять и убил до смерти.
Стало светать, он домой пришел. «Ну, друг, как твое дело?» — спрашивает старик. «Слава богу, дедушка, убил ее до смерти». — «Ладно! Теперь ложись спать». Солдат лег и заснул крепким сном.
Вечером будит его старик: «Вставай, внучек!» Он встал «Ну, как же теперь-то? Ведь купеческая дочь померла, так отец за тобой приедет — станет звать тебя к себе Псалтырь читать над покойницей». — «Что ж, дедушка, идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — жив не будешь! Однако лучше иди…» — «А коли что случится, куда я денусь?» — «Слушай, внучек! Когда пойдешь к купцу, будет он тебя вином потчевать — ты не пей много, выпей сколько надобно. После того поведет тебя купец в ту комнату, где дочь его во гробу лежит, и запрет тебя на замок; будешь ты Псалтырь читать с вечера до полуночи, а в самую полночь вдруг дунет сильный ветер, гроб заколыхается, крышка долой упадет… Вот как эта страсть начнется, ты скорей полезай на печь, забейся в угол и твори потихоньку молитвы; там она тебя не найдет!»
Через полчаса приезжает купец и просит солдата: «Ах, служивый! Ведь у меня дочка померла, почитай над нею Псалтырь». Солдат взял Псалтырь и поехал в купеческий дом. Купец тому радехонек, сейчас его за стол посадил и давай вином поить. Солдат выпил, сколько ему надобно, а больше не пьет, отказывается. Купец взял его за руку, повел в ту комнату, где мертвая лежала. «Ну, — говорит, — читай Псалтырь!» Сам вышел вон, а двери на замок запер.
Нечего делать, принялся солдат за Псалтырь, читал, читал, вдруг в самую полночь дунул ветер, гроб заколыхался, крышка долой слетела; солдат поскорей на печь, забился в угол, оградил себя крестом и давай шептать молитвы. Ведьма выскочила из гроба и начала во все стороны кидаться — то туда, то сюда! Набежало к ней нечистых видимо-невидимо — полна изба! «Что ты ищешь?» — «Солдата: вот сейчас читал, да пропал!» Черти бросились в розыски; искали, искали, все закоулки обшарили, стали на печь заглядывать… Тут на солдатское счастье петухи закричали: в один миг все черти пропали, а ведьма на полу растянулась. Солдат слез с печи, положил ее в гроб, накрыл, как следует, крышкою, и опять за Псалтырь.
На рассвете приходит хозяин, отворил двери: «Здравствуй, служивый!» — «Здравия желаю, господин купец!» — «Благополучно ли ночь провел?» — «Слава богу!» — «Вот тебе пятьдесят рублей; приходи, друг, еще ночку почитай!» — «Хорошо, приду!»
Воротился солдат домой, лег на лавку и спал до вечера; проснулся и говорит: «Дедушка! Купец велел приходить другую ночь Псалтырь читать; идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — то же самое! Однако лучше иди: вина много не пей — выпей сколько надобно; а как ветер дунет, гроб заколыхается — тотчас в печь полезай! Там тебя никто не найдет!»
Солдат собрался и пошел к купцу; тот его посадил за стол и давай вином поить; после повел к покойнице и запер дверь на замок. Солдат читал-читал, читал-читал, наступила полночь; дунул ветер, гроб заколыхался, крышка долой упала; он поскорей в печь… Ведьма вскочила и начала метаться; набежало к ней нечистых— полна изба! «Что ты ищешь?» — «Да вот сейчас читал, да с глаз пропал! Найти не могу…» Черти бросились на печь. «Вот, — говорят, — то место, где он вчера сидел!» — «Место тут, да его нет!» Туда-сюда, вдруг петухи запели — нечистые сгинули, ведьма на пол повалилась.
Солдат отдохнул немного, вылез из печи, положил купеческую дочь в гроб и стал Псалтырь читать. Смотрит — уж светает, хозяин идет: «Здравствуй, служивый!» — «Здравия желаю, господин купец!» — «Благополучно ли ночь прошла?» — «Слава богу!» — «Ну, пойдем!» Вывел его из комнаты, дал сто рублей денег и говорит: «Приходи, пожалуйста, почитай и третью ночь; я тебя не обижу». — «Хорошо, приду!»
Воротился солдат домой. «Ну, внучек, что бог дал?» — «Ничего, дедушка! Купец велел еще приходить. Идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — жив не будешь! Однако лучше иди». — «А коли что случится, куда мне спрятаться?» — «Вот что, внучек: купи-ка себе сковороду и схорони так, чтобы купец не видал; а как придешь к купцу, станет он тебя вином неволить, ты много не пей, выпей, сколько сможешь. В полночь, как только зашумит ветер да гроб заколыхается, ты в ту же минуту полезай на печной столб и накройся сковородою; там тебя никто не сыщет!»
Солдат выспался, купил сковороду, спрятал ее под шинель и к вечеру пошел на купеческий двор. Купец посадил его за стол и давай вином поить, всячески его просит, улещает. «Нет, — говорит солдат, — будет, я свое выпил, больше не стану». — «Ну, когда не хочешь пить, так ступай Псалтырь читать». Привел его купец к мертвой дочери, оставил одного и запер двери. Солдат читал-читал, читал-читал — наступила полночь, дунул ветер, гроб заколыхался, крышка долой упала. Солдат влез на печной столб, накрылся сковородой, оградился крестом и ждет — что-то будет? Ведьма вскочила, начала всюду метаться; набежало к ней нечистых видимо-невидимо — полна изба! Бросились искать солдата, заглянули в печь. «Вот, — Говорят, — место, где он вчера сидел!» — «Место цело, да его нет!» Туда-сюда — нигде не видать! Вот лезет через порог самый старый черт: «Что вы ищете?» — «Солдата; сейчас читал, да с глаз пропал!» — «Эх вы, слепые! А это кто на столбе сидит?» У солдата так сердце и екнуло, чуть наземь не упал! «И то он, — закричали черти, — только как с ним быть? Ведь его достать нельзя!» — «Вот нельзя! Бегите- ка раздобудьте огарок, который не благословясь зажжен был». Вмиг притащили черти огарок, разложили костер у самого столба и запалили; высоко ударило пламя, жарко солдату стало — то ту, то другую ногу под себя поджимает. «Ну, — думает, — смерть моя пришла!» Вдруг на его счастье петухи запели: черти сгинули, ведьма на пол повалилась, солдат соскочил с печного столба и давай огонь тушить. Погасил, убрал все как следует, купеческую дочь в гроб положил, крышкою накрыл и принялся Псалтырь читать.
На рассвете приходит купец, прислушивается — жив ли солдат али нет? Услыхал его голос, отворил дверь и говорит: «Здравствуй, служивый!» — «Здравия желаю, господин купец!» — «Благополучно ли ночь провел?» — «Слава богу, ничего худого не видал!» Купец дал ему полтораста рублей и говорит: «Много ты потрудился, служивый! Потрудись еще: приходи сегодня ночью да свези мою дочку на кладбище». — «Хорошо, приду!» — сказал солдат и бегом домой.
«Ну, друг, что бог дал?» — спрашивает дед. «Слава богу, дедушка, уцелел! Купец просил побывать к нему ночью, отвезти его дочь на кладбище. Идти али нет?» — «Пойдешь — жив не будешь, и не пойдешь — жив не будешь! Однако надо идти, лучше будет». — «Что же мне делать? Научи». — «А вот что! Как придешь к купцу, у него все будет приготовлено. В десять часов станут с покойницей родственники прощаться, а после набьют на гроб три железных обруча, поставят его на дроги, в одиннадцать часов велят тебе на кладбище везти. Ты гроб вези, а сам в оба гляди: лопнет один обруч — не бойся, смело сиди; лопнет другой — ты все сиди, а как третий лопнет — сейчас же прыгай через лошадь да сквозь дугу и беги задом. Сделаешь так, ничего тебе не будет!»
Солдат лег спать, проспал до вечера, и отправился к купцу. В десять часов стали с покойницей родственники прощаться; потом начали железные обручи нагонять; нагнали обручи, поставили гроб на дроги: «Теперь поезжай, служивый, с богом!»
Солдат сел на дроги, и поехал, сначала вез тихо, а как с глаз уехал, припустил что есть духу. Скачет, а сам все на гроб поглядывает. Лопнул один обруч, за ним другой, ведьма зубами скрипит. «Постой, — кричит, — не уйдешь! Сейчас тебя съем!» — «Нет, голубушка! Солдат — человек казенный, его есть не дозволено». Вот лопнул и последний обруч — солдат через лошадь да сквозь дугу и побежал задом. Ведьма выскочила из гроба и кинулась догонять; напала на солдатский след и по тому следу повернула к лошади, обежала ее кругом, видит, что нет солдата, и опять в погоню. Бежала, бежала, на след напала и опять повернула к лошади… Совсем с толку сбилась, раз десять назад возвращалась; вдруг петухи запели, ведьма так и растянулась на дороге! Солдат поднял ее, положил в гроб, заколотил крышку и повез на кладбище; привез, свалил гроб в могилу, закидал землею и воротился к купцу. «Все, — говорит, — сделал; бери свою лошадь». Купец увидал солдата и глаза выпучил: «Ну, служивый, я многое знаю; о дочери моей и говорить нечего — больно хитра была; а ты, верно, и больше нашего знаешь!» — «Что ж, господин купец, заплати за работу». Купец вынул ему двести рублей, солдат взял, поблагодарил его и пошел угощать свою родню.
На том угощенье и я был; дали мне вина корец, моей сказке конец.
Солдат и ведьма
В городе Саратове один солдат стоял на квартире у старухи. Старуха была ведьма, а солдат не знал об этом. Только день ото дня солдат все худеет, худеет и худеет.
Приходит в казарму, фельдфебель спрашивает его: «Ты болен, служивый?» — «Никак нет, господин фельдфебель! Только мне снятся страшные сны: будто бы каждую ночь кто-то на мне ездит, а утром, когда пробужусь, не могу пошевелить ни одним пальцем». Тогда фельдфебель сказал ему: «Сегодня ночью ложись спать, а сам не спи, только притворись спящим. Когда увидишь, кто-нибудь к тебе станет подходить, соскочи, стопай и скажи: „Не ты на мне едешь, а я на тебе!“».
Пришел солдат домой, поел, лег спать. Через каких-нибудь полчаса подходит к солдату хозяйка-старуха с уздой в руке. Солдат соскочил с лавки, выхватил у нее узду, стопал и сказал: «Не ты на мне едешь — я на тебе!»
Вдруг перед ним очутилась страшная вороная кобылица. Солдат сел на нее и поехал. В одну ночь побывал в Москве и Петербурге. Когда приехал домой, на квартиру, сдернул с кобылы узду, и очутилась старуха на печи: лежит и стонет.
Солдат прибежал в казарму и говорит фельдфебелю: «Господин фельдфебель, я ведь сегодня всю ночь на старухе ездил. Сколь хорошо она бегает! Да еще хотел подковать ее в Москве, да раздумал, побоялся, что не поспею на занятия». — «Что ты, дурак! Смотри не куй, а то тебе плохо будет!»
На другую ночь то же самое случилось, а на третью, когда солдат уже выезжал из Москвы, повыскочили кузнецы из кузниц и говорят: «Эй, солдат, подкуй кобылу! Не так еще побежит!» — «Ну, да уж черт вас возьми! Куйте!»
Кузнецы подковали к задним и передним ногам кобылицы подковы, солдат сел и поехал. Приезжает в свой город, сдернул узду, и очутилась старуха на печи: лежит, стонет, руки, ноги вздынула, а на руках и ногах прикованы подковы. Солдат испугался и побежал в казарму, сказал об этом фельдфебелю. Тот и говорит ему: «Дурак! Зачем ты это сделал? Сегодня ночью тебя задавят дьяволы!» — «Что мне делать, господин фельдфебель?» — «Что делать-то? Сегодня она умрет; когда ее унесут в церковь, поставят на паперти, попроси разрешения священника постоять в ногах гроба всю ночь. Тут ты только и сможешь спастись!»
Солдату дозволили. Он встал в ногах у гроба, стоит. Пришла полночь, старуха завизжала, заскрежетала зубами и стала звать нечистую силу. Нечистая сила собралась, старуха взмахнула руками и сбросила с себя одежду прямо солдату на голову. Так и закрыла солдата от нечистой силы. Искали, искали его, не могли найти.
На другую ночь повторилась та же история.
К третьей ночи ее уже похоронили на кладбище. Солдат обрадовался, прибежал к фельдфебелю и говорит: «Господин фельдфебель! Ее уже закопали, теперь бояться нечего!» — «Как нечего? Ты должен сегодняшнюю ночь еще простоять в ногах у се могилы!»
Пришла ночь, солдат отправился на кладбище, встал к могиле. Наступила полночь, старуха стала ворочаться в могиле, завизжала не своим голосом и стала звать к себе нечистую силу. Собралась нечистая сила, ведьма взмахнула руками, земля из могилы выбросилась и обсыпала солдата с головы до ног. Вышла старуха из могилы и приказала нечистой силе: «Найдите мне этого проклятого солдата, и я сама его задавлю! Сегодня мне последняя ночь!»
Нечистая сила кинулась искать. Обыскали все дома, казармы, даже в реках искали, но солдата найти нигде не смогли. Пришли к ведьме и сказали: «Нигде нет солдата!» Заскрежетала старуха зубами, легла в гроб вниз лицом, и земля засыпалась.
Солдат перекрестился и пошел в свою казарму.
Ольшанка
Жил-был мужичок. Детей он не имел. Рубил он на улице дрова. Дрова он рубил ольховые; отсек он чурку, занес да и положил на печку незнамо для чего. К вечеру видит, вместо чурки мальчик появился. А уж как чурка была ольховая, и его назвали Ольшанкой. Купили ему маленькую лодочку, купили ружейко да отправили на речку уток стрелять.
Ездит Ольшанка по речке да и забавляется. Захотелось Яге-бабе Ольшанкиного мяска. Напекла она пирогов, намазала маслом. А у нее было три дочери. Наложила она полную коробку пирогов и послала старшую дочь пирогами Ольшанку приманить. Научила она песни петь. «Придешь, — говорит, — к речке, проси:
А как приедет Ольшанка в лодочке, так ты захвати лодочку да возьми его в охапку и неси домой, а я поджарю да и съем его!»
Вот приходит дочь к речке и запела:
Ольшанка приехал к берегу, протянул весёлко: «Клади пироги на весёлушко, а сама садись в лодочку!»
Вот дочь положила пироги на весёлушко, а сама хочет сесть в лодку. А Ольшанка взял пироги да и отпихнулся. Дочь Яги-бабы упала в воду и выкупалась вся. Пришла домой, матери жалится, плачет: «Не могла Ольшанки взять!» — «Ладно, — Яга-баба говорит, — завтра другая дочь пойдет, та поймает все равно. Не много он у нас поживет!»
Назавтра Яга-баба пирогов еще больше напекла, да еще маслянее, наложила коробку и вторую дочь посылает: «Ты, — говорит, — не зевай, достань Ольшанку. Ишь он, мошенник! Пироги взял да дочь выкупал!»
Приходит вторая дочь к речке, просит у Ольшанки перевозу:
Ольшанка подъехал к берегу, протянул весёлко: «Клади пироги на весёлушко, а сама садись в лодочку!»
Ольшанка пироги удернул да и лодочку отпихнул. И вторая дочь Яги-бабы упала в воду. Пошла домой и плачет. А Ольшанка пироги унес отцу да матери.
Яга-баба на третий день пирогов напекла еще больше, послала третью дочь: все-таки хочет мяска Ольшанкиного. Приходит и третья дочь на берег, просит, чтобы он перевез ее за реку:
Ольшанка подъехал к берегу: «Пироги клади на весёлушко, сама садись в лодочку».
Протянул весёлушко, положил пироги на весёлушко, удернул весёлко, и третья дочь упала в воду. Пришла мокрехонька домой и стала жалиться. А Ольшанка принес пироги отцу и матери. Отец да мать были радешеньки, что сын их кормит.
На четвертый день Яга-баба напекла пирогов и сама пошла. «Меня, — говорит, — не обманет сукин сын. Я не маленькая!»
Пришла на берег:
Ольшанка приехал к берегу, протянул ей весёлышко: «Клади пироги на весёлышко, а сама садись в лодочку!»
Яга-баба пироги-то поставила, а другой рукой схватила за весёлушко и притянула лодочку к берегу. И взяла из лодочки Ольшанку: «Ага, — говорит, — мерзавец, попался ты мне, сжарю да съем»…
Ольшанка перепугался — ни жив ни мертв, вот беда-то! Принесла его Яга-баба домой да и посадила в подполье. А назавтра поехала на промысел и наказывает младшей дочери: «Истопи жарче печь, да Ольшанку посади в печь и спеки, да положи на доску, да разрежь на кусочки, да снеси его на жернов, пускай остынет, а я приеду — поем».
Уехала Яга-баба на ступе. А дочь истопила печь жарко и просит Ольшанку из-под пола. Он вышел. «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай помело!» Ольшанка и помело подал. «Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка повалился на лопату и руки вверх вздынул. «Что это? Завернись калачиком, растянись пирожком!» А Ольшанка не глуп, поднял и ноги кверху: «А ну-ка, сама поучи-ка меня!»
Дочь повалилась на лопату, свернулась калачом, растянулась пирогом, а Ольшанка шур ее в печь! Закрыл заслон. Дочь изжарил, положил на доску, разрезал на куски и вынес на жернов. Приезжает Яга-баба, побежала за мясом, уселась обедать, сидит, ест да пьет:
А он из-под пола:
«Вот он, проклятый, сжарил дочь! Ладно, завтра другая дочь изжарит, доберусь я до тебя!»
Приходит утро. Яге-бабе опять надо ехать на добычу. Второй дочери наказывает: «Смотри, жарче печь топи да Ольшанку испеки!» — «Ладно, мамушка, ладно, мамушка!»
Яга-баба уехала, дочь затопила печь жарко-прежарко. А когда печь истопилась, она и говорит Ольшанке: «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка кочергу подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай лопату!» Ольшанка подал лопату. «Ольшанка, Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез сам. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка повалился на лопату, руки кверху, ноги кверху. «Да что ты, — говорит, — завернись калачиком, да растянись пирожком!» — «А ну-ка, сама поучи-ка меня!»
Дочь повалилась на лопату, завернулась калачиком, растянулась пирожком, а Ольшанка шур лопату в печку! И вторую дочь испек. Вынул из печи, положил на доску, разрезал на куски и поставил на жернов. Приехала Яга-баба, взяла мясо, села обедать и запела:
А Ольшанка опять запел:
«Ишь, проклятый вторую дочь испек! Ладно, завтра старшая дочь испечет!»
Назавтра поехала Яга-баба и старшей дочери наказывает: «Жарче печь натопи, а как испечешь Ольшанку, положи на доску, разрежь на куски, положи на жернов. А я приеду да поем!»
Яга-баба уехала, а дочь затопила печь жарко-прежарко. А как истопила, и просит: «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай помело!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, подай лопату!» Ольшанка подал. «Ольшанка, Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка на лопату повалился, руки кверху и ноги кверху поднял. «Что этак- то! — говорит, — завернись калачиком да растянись пирожком!» — «А ты сама да поучи-ка меня!»
Дочь повалилась на лопату, завернулась калачиком и растянулась пирожком. А Ольшанка шур ее в печь и испек! Вынул и положил на доску, разрезал на куски и положил на жернов, а сам спрятался опять в подполье. Вот приезжает Яга- баба и села обедать. И опять запела:
А он:
«Ах ты, мерзавец! Ты у меня и третью дочь испек! Я тебя испеку!»
Вот она назавтра вытопила печь, просит: «Ольшанка, Ольшанка, подай кочергу!» Ольшанка подал кочергу. «Ольшанка, Ольшанка, подай помело!» Ольшанка подал помело. «Ольшанка, Ольшанка, подай лопату!» Ольшанка подал лопату. «Ольшанка, Ольшанка, полезай сам!» Ольшанка полез сам. «Ольшанка, Ольшанка, ложись на лопату!» Ольшанка повалился на лопату, руки кверху и ноги кверху. Яга-баба и заругалась: «Что ты! Завернись калачиком, растянись пирожком!» — «Ну- ка, бабушка, сама да поучи меня!»
Яга-баба повалилась на лопату, завернулась калачом и растянулась пирогом, а Ольшанка
Ольшанка еще крепче заслон прижал. Так Яга- баба и околела, испеклась, изжарилась. А когда изжарилась, Ольшанка вытащил, положил на доску, разрезал на куски и вынес на улицу: «Ешьте, вороны да воронята, Яги-бабы мясо!»
Налетело воронят, налетело ворон, каркают, мясо Яги-бабы едят.
А Ольшанка слазил в подпечек, сто рублей нашел, за печку слазил, еще сто рублей нашел, в клеть пошел и еще сто рублей нашел. И побежал с деньгами к отцу. Пришел, отец и мать радешеньки. Купили они новый дом, корову, коня купили, поле вспахали, хлеба насеяли; хлеб уродился, хлеб хороший, сена наставили много, стали жить да поживать да добра наживать. Да, наверное, и теперь живут.
И сказке конец.
Братец
Жила-была барыня, у нее было три дочери и маленький сын. Она сына очень оберегала, из комнаты не выпускала. В один прекрасный летний день дочери приходят к матери, просят, чтобы она позволила им взять брата погулять в саду. Мать не соглашалась, наконец, отпустила. Долго они гуляли в саду. Вдруг сделался сильный ветер, поднялся клубом песок, вырвало из рук няньки дитятю и унесло неизвестно куда. Искали, искали они его в саду, не нашли. Поплакали, пошли сказали матери, что братец пропал.
Мать и посылает старшую дочь разыскивать. Выходит она на луг, перед ней три тропки, вот она по прямой пошла. Шла, шла, подошла к березе: «Береза, береза! Скажи, где мой братец?» — «Сбери с меня листики, половину возьми себе, половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь!» Она не послушалась. «Мне, — говорит, — некогда!» И пошла дальше, подходит к яблоне: «Яблоня, яблоня! Не видала ли моего братца?» — «Собери с меня все яблочки, половину возьми себе, а половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь». Она и говорит: «Нет, мне некогда! Когда мне собирать, я иду родимого братца искать!» Шла она, шла, подходит к печуре. А печь растоплена; топится очень жарко. «Печура, печура! Не видала ли ты моего братца родимого?» — «Красная девица! Замети печуру, напеки просвир, возьми половину себе, половину оставь мне. Я тебе на время пригожусь». — «Когда мне месть и печь, я иду брата своего искать!»
Идет она дальше. Стоит избушка на курьих лапках, стоит да повертывается. Она и говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом!» Избушка поворотилась, она взошла в нее. Помолилась богу, поклонилась на все четыре стороны. Лежит баба-Яга на лавке: голова к стенке, ноги в потолок уперла, зубы держит на полке. Баба-Яга и говорит: «Фу, фу, фу! Доселе русского духа видом не видать, слыхом не слыхать, а теперь русский дух в очах является! Что ты, девица, дело пытаешь или от дела лытаешь?» Она и говорит: «Бабушка! Я по мхам, по болотам ходила, измочилась, пришла к тебе погреться». — «Сядь, красная девица, грейся». Она села и видит: брат ее сидит на лавке, а кот Еремей ему сказки сказывает и песни поет. Баба-Яга уснула. Она взяла брата и понесла домой.
Поделиться книгой: