Происшествие из жизни Владимира Васильевича Махонина

— В ПТУ пусть идет,— сказал я.

— Ну что вы, Владимир Васильевич, в какое ПТУ, зачем? Девочка не золото, конечно, но надо воспитывать. Оставьте ее в школе ну хо­тя бы из уважения к ее деду.

Я понятия не имел, кто ее дед, но, наверное, влиятельный был де­душка, если сам звонил мне по ее поводу. Я был в отчаянии, но по­старался ответить бодрым голосом:

— О чем речь! Конечно...

— Ну чудесненько...

Звонок этот испортил мне настроение на весь день: значит, милая бездельница будет еще два года художествовать в школе и дело кон­чится тем, что получит вполне приличный аттестат вместо справки о том, что просидела на парте десять лет. Ох уж эти звонки! Но и без них не обойдешься, как говорит моя супруга: мне звонят и я звоню, так жизнь и движется.

Я вышел на балкон. Во дворе жгли строительный мусор: второй год вокруг нашего дома все что-то строят и строят и жгут, жгут мусор. Стены ближайших домов давно прокоптились от костров и пожаров, дым постоянно висел над двором густой и белый до синевы, вползал даже в квартиру на седьмой этаж через щели закрытых окон. Я стоял, смотрел, как внук мой Платон волок к костру трухлявое брев­но. Алла Дмитриевна выбежала на балкон, крикнула:

— Брось бревно, Платон! Домой иди! — И обернувшись ко мне, повертела пальцем у своего виска.— Дед называется! Ребенок черт- те что вытворяет, а он...

Я промолчал, я давно уже не спорил с ней и не возражал: беспо­лезно. Но и Платон не услышал ее крика, хотя Алла Дмитриевна уме­ет кричать так, что слышно за три улицы. Он дотащил бревно до кост­ра, бросил в огонь и исчез в густом облаке дыма. А когда дым на мгно­вение рассеялся, на том месте, где недавно стоял Платон, стояла де­вушка в пестром сарафане. Я не поверил глазам, ибо это была дочь Аристарха Безденежных Как она тут очутилась? Это была она, оши­биться я не мог. Клубы дыма окутали ее, ветер сразу же развеял дым, но ее уже не было, она исчезла внезапно, как и появилась.

— Ты видела? — спросил я Аллу Дмитриевну.

— Что? — удивилась она.— Что я должна была увидеть?

— Там только что стояла девушка, видела?

— Никого там не было,— сказала Алла Дмитриевна.— Бог с то­бой!

— Была. В пестром сарафане.

— У тебя что? Галлюцинации? Тебе стали мерещиться молодень­кие девочки? Ну-ну, шалун.— Она засмеялась.

Я промолчал. Не было у меня никаких галлюцинаций, и дочь Ари­старха Безденежных не померещилась мне, она живая только что стояла внизу. Не знаю почему, это видение так взволновало меня, по­чти испугало: каким образом она появилась тут, в моем дворе, в пер­вые же часы моего возвращения из города, где всего несколько дней назад я хоронил ее отца? А может, правда мне померещилась она?

— Сходи за Платоном,— сказала Алла Дмитриевна.

Я спустился во двор, поймал Платона, он орал, брыкался, ругался, но я притащил его домой, где Алла Дмитриевна в два счета усмирила его: у нее с ним особые отношения, ее он слушается. Ловя Платона, гоняясь за ним, я обежал весь двор — не было там дочери Аристарха Безденежных.

Впрочем, мне некогда было, да и ни к чему сосредоточиваться на этой мысли, была она или не была. Дела закружили меня, приближа­лась начало учебного года.

Из всех учебных дней я, наверно, больше всего люблю 1 сен­тября — торжественный, радостный праздник, когда весь утренний город благоухает цветами, которые несут школьники, когда мамы и папы ведут за ручку новичков-первоклашек, ждущих от новой жизни чуда.

Нынешнее 1 сентября было пасмурным, ветреным, дождь прошел ночью, в школьном дворе стояли черные лужи. Тетя Глаша, уборщи­ца, старательно разметала их жесткой метлой, и к тому времени, как двор заполнили дети, асфальт был сух.

Ровно в восемь я, как делал это из года в год, поздравил всех с началом учебного года и начал свою речь. Эту речь я знал наизусть, я повторял ее каждый год, один и тот же пафос, одни и те же фразы, в меру ласки и в меру строгости, много высоких слов, которые не столь уж необходимы, но которые нужно произнести и без которых торже­ственная речь не - речь. Почему-то. всякий раз, когда я выходил на школьное крыльцо, чтобы произнести эту речь, я был полон намере­ния и даже уверенности, что сегодня не произнесу дежурных казен­ных фраз, но, как только открывал рот, слова сами вылетали из ме­ня — и я говорил, говорил то, что давным-давно уже привык говорить. Есть какая-то тайна трибуны, на трибуне ты тот же, но и не тот, ты уже не Владимир Махонин, а должностное лицо, ты говоришь, но не совсем то, что думаешь, а скорее то, что должен думать.

Я начал свою речь и покатился по привычной колее, и вдруг за толпой первоклашек, за спинами родителей, у школьных ворот уви­дел— нет, это непостижимо! — дочь Аристарха Безденежных. И сме­шался на мгновение, привычные слова застряли у меня на языке, я съехал с заезженной колеи и, сам не зная отчего, стал говорить совсем другое. Стал говорить о том, что сам когда-то был маленьким мальчи­ком и у меня было 1 сентября, когда я впервые пришел в школу, я говорил, что жизнь долга и коротка, что надо учиться быть не только образованным, но и честным, добрым, совестливым, порядочным чело­веком. Меня несло и несло куда-то в воспоминания, в лирику... Кому я все это говорил? Детям? Или ей, дочери Аристарха Безденежных? Или своим сослуживцам, которые потом, вечером на педсовете, где мы подводили итоги дня, говорили мне лестные слова о том, что речь моя была и проникновенной и искренней. А мне было неловко и даже стыдно: почему занесло меня в лирические дебри, зачем я обнажился в своих чувствах?.. Но вот что интересно: когда я закончил свой моно­лог на школьном крыльце, дочь Аристарха Безденежных исчезла... Да и была ли она? Что ей тут делать? Может быть, права Алла Дмитриевна — мерещатся мне молодые девицы...

Каждый год в начале сентября я с Платоном хожу в зоопарк. Эта прогулка как бы лакомство для него, завершение беспечных летних игр перед наступлением трудовой детсадовской зимы. Он был еще в таком возрасте, когда созерцание зверья, даже загнанного в клетку, вызывало у него восторг, удивление и желание приобрести для дома живую игрушку, будь то собака, лев, крокодил или обезьяна. В тот год наши сборы затянулись — все дела и дела,— уже осень пришла в Мо­скву, а я так и не находил времени отправиться с Платоном в гости в звериную тюрьму, именуемую зоопарком. Наконец в одно прекрасное пасмурное воскресенье я взял его за руку, и мы отправились.

Косо летели листья с деревьев, в вольерах грустили усталые зве­ри, лениво разглядывая людей, жмущихся от ветра возле их решеток; печальный пони, маленький конек, позванивая бубенцами, бегал по кругу, катая веселых детей, в застылой тяжелой воде пруда скользи­ли утки.

Платон — особый внук, уникальный в своем роде, существо столь­ко же обаятельное, сколько хитрое, изобретательное, вредное. Что он выкинет — никогда нельзя знать, но уж если выкинет, то можно быть уверенным (или, наоборот, совсем нельзя быть уверенным), к каким неожиданным последствиям приведет эта его выходка.

Он обошел все клетки, покатался на пони, подразнил верблюда, покормил белого медведя и был послушен, был снисходителен ко мне, однако стоило мне сказать: «Пора, Платоша, домой», как Платон врос в землю.

— Не пойду!

Я знал его упрямство, схватил в охапку, сунул под мышку и пово­лок к выходу. Платон вертелся, дрыгал ногами, орал что есть силы:

— Мама, мамочка, ой, караул, помогите! Куда ты меня тащишь, дядька? Я не знаю тебя! Отпусти!

— Не срамись, Платон! Перестань! Не хулигань! — увещевал я его.

Но он орал все громче и громче:

— Ой, помогите! Ой, мамочка!

Он сумел вырваться из моих объятий и побежал в сторону пло­щадки молодняка, но я догнал его, и тут вредный хитрый внук мой устроил настоящий спектакль.

— Отпусти меня, дядька! — орал он.— Я не знаю тебя! Мама, ма­мочка!

Собралась толпа, кто-то подозрительно спросил меня:

— Гражданин, что вы хотите от ребенка?

— Это внук мой! —сказал я.

Но Платон заорал:

— Врет, врет! Я не знаю его!

— Ты в самом деле не знаешь его, мальчик? — спросила женщина.

— Не знаю! — орал Платон.— Мама!

— Перестань! — сказал я,— Идем домой!

— Где твоя мама, мальчик? — спросил кто-то.

— Мама его на работе. Пожалуйста, разойдитесь,— сказал я.

— Мама здесь, он врет, я его не знаю! — орал Платон.

— Ну, хватит,— сказал я, сунул его под мышку и пошел прочь от толпы.— Три дня не будешь смотреть телевизор.

— Купи мороженое — не буду орать,— сказал Платон.

— Нет!

— Купи! Позову милиционера!

— Ты еще и шантажируешь? Неделю без телевизора!

— Мама! — заорал Платон.— Отпусти, дядька! Милиция! Ну, ку­пишь? — спросил шепотом.

— Нет!

— Вот моя мама! — вдруг заорал Платон, вырвался от меня и бро­сился к молодой женщине, которая шла мимо.— Мама, мамочка!

Женщина испуганно сделала шаг назад, оступилась и охнула: вы­вихнула ногу.

— Иди прочь,— сказал я Платону.— Отправляйся куда хочешь. Смотри, что наделал!

— Ничего, пройдет сейчас,— говорила женщина, держась за дерево, но сдвинуться с места у нее не было сил.

Я помог ей добраться до скамейки.

— Я больше не буду, тетя,— сказал Платон, раскаиваясь,— не сер­дитесь, я очень плохой человек, у меня много пережитков капитализма.

— С пережитками надо бороться,— сказала женщина, морщась от боли, пытаясь улыбнуться этому милому вредному Платону. — Меж­ду прочим, ты, мальчик, возможно, сломал мою карьеру. Я ведь шла на решающее свидание с господином, который обещал меня рекомендо­вать на работу. Мне надо добраться до клетки льва, а как мне туда добраться?

— Мы вас доведем! — воскликнул обрадованно Платон.

— Предприимчивый растет товарищ. Не правда ли? — сказал я.— Ну что ж, попрыгаем в львиную пасть.

— А вообще-то не очень хочется мне туда и прыгать. Ногу вывих­нула — возможно, это перст судьбы,— сказала она, но оперлась на мою руку и дохромала до клетки льва.

Я усадил ее на скамейку и сам сел, смирившись с тем, что Плато­на мне все равно сейчас не вытащить домой.

К скамейке подошел спортивного вида молодой человек.

— Здрасте! — сказал он и протянул две белые гвоздики моей страдающей от боли в ноге спутнице.

— Дарить надо, молодой человек, нечетное число — один, три, пять цветков. Четное количество несут на кладбище,— сказал я, а за­чем сказал, и сам не знаю: какое мое дело?

— Ах, какие церемонии,— нарочито жеманно проговорила жен­щина,— важно внимание. Между прочим, познакомьтесь, это мой па­па.— Она так и сказала — «папа», и, не дав мне времени удивиться, что я приобрел еще одну доченьку, крикнула: — Платон, Платончик, иди сюда! — И, когда Платон подошел, сказала: — Не убегай далеко, деточка. А это мой сыночек, сын, сынище...

— Новость! — удивился молодой человек и даже скис сразу ли­цом.— У вас такой большой сын?

— Ну отчего же! Не очень большой, маленький. Скажи дяде «здрасте», Платон.

— Привет! — воскликнул сообразительный Платон, сразу прини­мая ее игру.— Мороженое охота. Купите!

— Платон! — сказал я.

— Не вмешивайся, дед,— проговорил Платон и почти с угрозой спросил: — Вы купите мороженое?

— Конечно,— невесело сказал молодой человек.

Платон взял его за руку и повел к павильону, торгующему мо­роженым.

— Уж не актриса ли вы, доченька? — спросил я.

— Нет, к сожалению,— ответила она.— Неужели вы не узнаете ме­ня? Или только делаете вид, что не узнаете? Как тесен мир, не правда ли?

Не знаю, тесен мир или нет, но я ее видел впервые и никогда пре­жде не встречал, хотя в голосе ее, в лице и было что-то неопределенно знакомое.

Она засмеялась:

— Откуда же вам узнать, я в парике, а в парике я сама себя не узнаю.

Она сняла парик. Это была дочь Аристарха Безденежных Ирина Аристарховна.

— Вы определенно существуете под разными обличьями! — вос­кликнул я.— Вы приходили ко мне во двор?

— Ага, заметили?

— И к школе первого сентября?

— И первого сентября и слышала вашу речь... И убедилась — вы хороший, искренний человек.

— А зачем это надо — убеждаться?

— Надо.

— А сейчас? Сейчас тоже пришли убеждаться?

Она засмеялась.

— Нет, сейчас это случайность. Закономерная случайность. Неиз­бежная случайность. Судьба... Нет, вы посмотрите, у них полнейшее взаимопонимание!

По аллее шел молодой человек, на плечах его сидел Платон, сосал мороженое. Молодой человек был явно обескуражен, что его оседла­ли, но делал вид, будто весьма доволен таким обстоятельством.

— Этот господин работает в поликлинике,— сказала она,— я очень просила его составить мне протекцию, я не могу в больнице ра­ботать. Просила. Но уже раздумала.

— Дед, идем домой!—скомандовал Платон, слезая на землю.— Не ругайте меня, тетя.— Он умел быть вежливым до противности, хитрый ребенок, уже научившийся приспосабливаться ко всяким обстоятель­ствам.— Мы уходим, уходим! — проговорил он, глядя заговорщицки на смутившегося молодого человека.

— Я буду благословлять тебя, малыш,— многозначительно ответи­ла дочь Аристарха Безденежных...

Прошло несколько дней, и как-то утром, торопясь на работу, я встретил ее в метро.

— Здрасте,— сказала она.— Я уже в полном порядке, нога не болит. Между прочим, я жду вас здесь второй день.

— Зачем?

— Так просто. Буду каждое утро вас встречать. Хотите?

— Зачем, голубушка?

— Опять «зачем»? Это ваше любимое слово? Не знаю зачем. Инте­ресно. Вы спускаетесь по эскалатору, а я вас уже жду — «здрасте», и мы идем с вами в школу. Вдвоем всегда лучше, чем одному, правда? Я буду вас провожать до школы. Можно?