Помоги проекту - поделись книгой:
На небольшой кухоньке горело тусклое электричество, несмотря на то, что на улице было еще светло. Невысокий мужчина, стриженный бобриком, одетый в какие-то рваные штаны и дырявую серую майку, стоя у плиты, осторожно ссыпал в закопченную металлическую кружку целый цыбик чая.
Квартира, запущенная и грязная, являла собой типичный бомжатник; в сравнении с ней какая-нибудь котельная или бойлерная выглядела бы стерильной операционной в отделении нейрохирургии.
Серые стены в безобразных коричневых потеках и пятнах от раздавленных тараканов; облезлый, обтрепанный линолеум; трехногий стол, предусмотрительно придвинутый к стене, чтобы не упал; самодельные навесные шкафчики из старой фанеры; желтые от никотина кисейные занавесочки и засохшая герань в вазонах — эту картину завершала замызганная газовая плита. Короче говоря — мерзость запустения…
На открытом огне варился чифирь; тот самый напиток, который придает бодрое и вместе с тем философское расположение духа. По всему было видно, что мужчина у плиты, конечно же, был блатным. Об этом свидетельствовали и многочисленные татуировки на его теле — от классических восьмиконечных звезд на предплечьях («никогда не надену погоны») до церковных куполов на спине. Во всем облике хозяина хазы — в согбенности фигуры и усталости взгляда угадывался человек, прошедший не одну «командировку».
Любителя чифиря звали Вареник — это был жулик законного вора Коттона, его ближайшая и постоянная связь в Москве.
Порученец вора действительно жил тут, в запущенной хрущебе, один. Он уже знал и о последних событиях в Польше, и о смерти Макинтоша от рук киллерюги, и о том, что пахан через несколько часов должен прибыть в столицу: Вареник собирался его встречать на Белорусском. Хаза на Новочеремушкинской не вызывала подозрений, не была «паленой», то есть засвеченной в ментовке, и потому Вареник мог быть спокоен — и за себя, и, конечно же, за вора-авторитета, которого он рассчитывал поселить тут на некоторое время, пока все уляжется.
Пока же Леха был на подъезде к Москве, Вареник утешал себя чифирем — в его изготовлении он был настоящим профессионалом.
Вообще, этот замечательный напиток, изготавливаемый из чая, в зоновской семье так же традиционен, как и наколки. Истинно воровской напиток. Чифирь, если он действительно настоящий, — единственная, пожалуй, радость в тюрьме или на зоне. Скрашивает жизнь, сплачивает и объединяет людей. В мире российских уркаганов существует великое множество разновидностей этого замечательного напитка, и рецепты, конечно же, разные: тот, который пьется на зоне, изготовляется одним способом, а тот, который пьется перед выходом на дело, — другим. Вареник, истинный блатной по духу и убеждениям, досконально знал все рецепты: считал пузырьки, поднимавшиеся со дна кипящей кружки, засекал время, заботясь, чтобы вода не перекипела…
Это был истинный виртуоз своего дела, не меньший, чем Гарри Каспаров в шахматах, Святослав Рихтер в фортепианном исполнительстве или какой-нибудь заматерелый «вертухай»-прапорщик Бутырского следственного изолятора в своем главном искусстве — шмоне. Рассказывают, что однажды в Омской пересыльной тюрьме жулик умудрился сварить чифирь, ведя отвлекающий базар через кормушку-«намордник» с «рексом»; при этом чифирист держал в одной руке кружку, а в другой — сложенную веером газету.
Несмотря на многочисленные неприятности в Польше, Вареник был спокоен. К неприятностям — неизбежному спутнику блатной жизни — жулик относился со стоической невозмутимостью. Ничего, бывало и хуже. Главное, что скоро пахан прибудет в Москву — он-то разведет все «рамсы».
Склонясь над плитой, уркаган осторожно снял закопченую кружку с чифирем и, поставив ее на стол, уселся на колченогий табурет. Накрыл божественный напиток блюдечком, закурил и, ощутив, как в ноздри пахнул аромат крепчайшего чая, неожиданно улыбнулся.
Вот уже полдня в голове Вареника вертелся незамысловатый мотив старой лагерной песенки, известной наверняка со времен Беломорканала и ГУЛАГа:
Продолжая мурлыкать, жулик снял блюдечко и, зажмурившись, сделал первый глоток — он был обжигающий, пронзительный. Недовольно поморщился, сделал еще один глоток, еще…
Чифирь на этот раз не получился: такое случалось с Вареником редко. Видно вода из московского водопровода оказалась неподходящей, а чай — не настоящим цейлонским. Жулик, поморщившись, решительно отодвинул от себя напиток.
— Хоп-па, Зоя… Кому дала ты стоя… — продолжая напевать нехитрую мелодию, Вареник принялся одеваться, чтобы купить другой чай, — …начальнику конвоя…
Казалось, опытного уркагана не могла вывести из себя даже такая серьезная неприятность, как скверно сваренный чифирь.
Нащупав в кармане ключи и кошелек, жулик накинул прямо на грязную майку легкую куртку и вышел из квартиры.
— Эй, мужик, прикурить не найдется? — неожиданно окликнул его чей-то голос на лестнице.
Вареник обернулся — прямо на него спускался амбалистый тип лет двадцати двух. Бесцветные, ничего не выражающие глазки, наглая харя, мазовый прикид… Теперь на Москве таких много.
— Я тебе не «мужик», — дельно поправил блатной, понимая под этим словом определенную категорию осужденных в ИТУ.
— Да ладно, не кипешуй ты… — амбалистый, нехорошо скалясь, медленно спускался к Варенику.
Хозяин хаверы быстро скосил глаза в сторону — наверх, к его площадке поднимались еще двое.
Менты?
Нет, это определенно были не менты…
Жулик мгновенно сунул руку в карман — там всегда лежало «перо»-выкидуха. Быстрое движение — и тишину подъезда нарушил тихий, но угрожающий щелчок.
— Ну, пиши, пиши… — ухмыльнулся абмал, отступая на шаг. — Только не промахнись…
Вареник поднял голову — на него в упор смотрела черная точка пистолетного дула.
— Ие-ех!.. — тонкое лезвие, описав дугу, оцарапало куртку амбала — видимо, тот был тренированным и потому успел отскочить в сторону, к перилам.
В это самое время двое других, как спущенные с цепи псы, бросились на блатного. Завязалась борьба, но силы были неравны — через несколько секунд «перо»-выкидуха звякнуло о бетон лестничной площадки, а на запястьях Вареника мгновенно защелкнулись никелированные наручники.
— Ну чо… Не вышло пописать, а? — амбал осматривал порез на куртке с явным неудовольствием. Поднял нож, критически осмотрел его и, сунув в карман, неожиданно саданул жертве кулаком под дых. — На, козлина!..
Спустя минуту обессиленного блатного уже вели под руки к машине — темно-зеленый джип «опель-фронтера» стоял у самого подъезда.
Амбал в порезанной куртке приоткрыл дверь.
— Давай, урка расписная… Карета пода…
Он не успел договорить: короткий хлопок выстрела, смазанный глушителем, — и атлет медленно осел под переднее колесо джипа.
Двое остальных так ничего и не поняли, даже не успели потянуться к стволам, покоившимся в подмышечных кобурах: они были застрелены в течение нескольких секунд.
Пронзительный скрип тормозов — и рядом с хищным джипом появилась серая тридцать первая «Волга», столь неприметная на московских дорогах.
Двое мужчин в камуфляже, с лицами, скрытыми черными вязанными шапочками с прорезями для глаз (так называемая маска «ночь») выскочили из машины. Они быстро затолкали пленника в салон и, даже не взглянув на трупы, уселись рядом. Серая «Волга», описав по двору правильный полукруг, выехала на Новочеремушкинскую…
— …ой, что творится, что творится… — седенькая старушка с аккуратно подстриженными седыми волосами и любопытным взглядом, осторожно поправив кисейную зановесочку и отойдя от окна, тяжело опустилась в кресло.
Так уж получилось, что соседка Вареника стала невольной свидетельницей происшествия. Сперва, услышав какую-то подозрительную возню на лестнице, осторожно посмотрела в дверной глазок: трое здоровенных парней избивали какого-то старика, стриженного бобриком, заламывали ему руки…
Седенькая испугалась не на шутку: вон, и по телевизору, единственной радости пенсионера, рассказывают ужасы об этих преступниках, о том, какие они жестокие и коварные… А ведь это наверняка были преступники!
— Ой, что творится, что творится… В милицию, что ли, позвонить? — вопрошала бабушка сама себя. — Надо позвонить… Ох, грехи наши тяжкие…
Старушка уже поднялась, подошла к телефонной полочке и даже сняла трубку, склеротично вспоминая, по какому же номеру следует вызывать милицию: «01», «02» или «03».
Однако поразмыслив, решила этого не делать: даже у нее, такой правильной и законопослушной, милиция вызывала не меньший страх, нежели самые матерые уголовники…
Глава шестая
— …Скорый поезд Варшава — Москва прибыл на вторую платформу, четвертый путь. Повторяю: скорый поезд Варшава — Москва…
Безразличный голос диспетчера, искаженный хрипом динамиков, разносился по всему Белорусскому вокзалу, гулко отражаясь от нагретых за день каменных стен.
Поезд — запыленная темно-зеленая гусеница — замедлил ход и остановился, уткнувшись в тупик. Гулко лязгнули бампера, открылись двери вагонов, и усталые проводницы сошли на перрон, вытирая поручни тряпками.
Из вагона СВ вышел невысокий пожилой мужчина — легкий люстриновый пиджак, модельные штиблеты и небольшой чемоданчик в руках придавали бы их обладателю сходство с мелким коммивояжером, если бы не вытатуированные на пальцах фиолетовые перстни. Постояв рядом с вагоном, недавний пассажир варшавского поезда закурил «беломорину» и взглянул на часы.
Пассажиром вагона СВ был Коттон — он наконец-то добрался до конечного пункта следования.
По неписанному, но тем не менее неукоснительно соблюдаемому блатному этикету, пахана обязательно должен был встретить жулик — его Московская связь Вареник. Усадить в свою тачку или, как минимум, в такси, отвезти на хату, дать возможность отдохнуть, а заодно и рассказать обо всех последних новостях криминальной столицы России. Ну, а потом, наверное, на следующий день предстояло самое приятное и волнительное: поездка к любимой племяннице Наташе и ее маме, жене покойного брата Василия. Застолье, разговоры за жизнь, воспоминания и планы на будущее…
С момента прибытия поезда прошло пять минут, «беломорина» в желтых от никотина и чифиря зубах уже успела истлеть, осыпаться на лацканы пиджака серым пеплом, а Вареника почему-то не было.
Коттон нахмурился: человек очень обязательный, пунктуальный даже в мелочах, он требовал того же и от окружающих. Тем более, что такие вещи — далеко не мелочи. Точность — вежливость не только королей и поваров, но и блатных. Для блатного — косяк, в натуре…
Минуло еще пять минут — Вареник по-прежнему не появлялся.
Найденко зашел в забегаловку рядом со входом в билетный зал, заказал что-то прохладительное: при этом вор предусмотрительно встал так, чтобы видеть всех входящих и выходящих. Затем вновь нервно закурил и, не взяв сдачи, вышел на перрон.
Толпа прибывших и встречающих уже схлынула. Рядом с вагонами оставались лишь толстомясые тетки с баулами на колесиках — челночницы, привезшие в столицу незамысловатый товар со Стадиона, самого большого варшавского рынка. Что ж, в стране, где одно из самых популярных присловий «чемодан-вокзал-Россия», подобные тетки с тележками — извечный типаж.
Минуло еще минут двадцать. На Белорусский вокзал незаметно, неотвратимо наплывали синие сумерки — но Вареник так и не появился. Это не было похоже на жулика и невольно наводило на неприятные мысли — или мусора замели, или…
В голове Коттона мелькнула недавняя картинка: бетонный парапет белостоцкого супермаркета «АВС», запрокинутое лицо Макинтоша, огромное кровавое пятно на белоснежной рубашке… Тогда, в Белостоке, он прибыл на место убийства «торпеды» спустя каких-то десять минут — Макинтош ждал его, пахана, чтобы перебазарить о Заводном. Вроде бы «торпеда» выяснил кое-какие подробности об этой шестерке и хотел поделиться ими.
Кто его завалил?
Для чего?
Почему, в конце концов, Вареник…
Коттон бросил окурок в мусорку и, взглянув на толстомясых нехорошими волчьими глазами, двинулся в сторону стоянки такси.
— Командир, в Черемушки, — скомандовал он водителю, усаживаясь на заднее сидение.
Всю дорогу до Новочеремушкинской пахан бросал напряженные взгляды в зеркальце заднего вида. Но ничего подозрительного не заметил, слежки не было — такси привычно катило в московском автомобильном потоке. Таксер тоже не вызывал подозрений, обыкновенный работяга, каких в столице тысячи. Когда салатовая «Волга» с таксистскими шашечками подъехала к пятиэтажке, Коттон несколько успокоился.
Опытный вор, естественно, знал основы конспирации и потому попросил водителя остановить машину не рядом с нужным подъездом, а у соседнего. Расплатился, поднялся на лестничную площадку, откуда осмотрел двор: несколько недорогих тачек, припаркованных вдоль дома — ничего подозрительного.
Найденко закурил, вышел и, проходя рядом со стоявшими во дворе малолитражками, как бы невзначай провел рукой по капотам: они были холодны, и это означало, что машины стоят тут долго. Затем осторожно поднял взгляд на окна хазы, где должен был ждать его жулик, — на кухне горел тусклый свет. Это успокоило: уж если бы в хавере его ожидала засада, вряд ли бы там включили электричество.
— Небось, дрыхнет… — пробормотал про себя пахан, взявшись за дверную ручку. — Ну, зараза!.. На зоне не отоспался…
В подъезде Вареника света не было: наверное, черемушкинские аборигены до сих пор воруют сами у себя лампочки на площадках. Ориентироваться приходилось наощупь. В ноздри пахнуло половиками, позавчерашним перестоявшим борщем, кошачьими пачулями и помойкой — знакомый запах, от которого вор, впрочем, уже успел отвыкнуть. Выщербленные ступеньки, четыре двери на каждой площадке, все, как одна, оббитые потрескавшимся дерматином, мутные амбразуры дверных глазков…
Поднявшись на нужный этаж, пахан остановился — он страдал одышкой. Сперва он думал позвонить, но спустя несколько секунд, нащупав в кармане пиджака собственный ключ от обиталища Вареника, вставил его в замочную скважину и осторожно повернул.
На вешалке в прихожей болтался лишь старый, потертый плащ жулика — ни чужой одежды, ни обуви видно не было. Впрочем, как и самого хозяина.
— Гражданин подследственный, на выход с вещами, пришла ксива от прокурора, обещают полную загрузку, годочков эдак на пятнадцать… — нарочито-официальным голосом произнес пахан.
Квартира была пустынна; хозяин не откликался.
Коттон быстро осмотрел единственную комнату, балкон, санузел и зашел на кухню. Треногий стол, несколько табуреток, закопченная металлическая кружка. Вор, прикоснувшись к ней, определил, что она была еще теплой. Наклонился, понюхал: это был чифирь.
Ситуация отдавала самой натуральной мистикой. Получалось, что Вареник недавно сварил чифирь и, даже не попробовав его, куда-то испарился. А ведь знал, что должен быть сегодня на Белорусском.
Тогда где же он?
Неожиданно в дверь позвонили — резко, пронзительно. Пахан, схватив со стола столовый нож, сунул его в пиджачный рукав и, стараясь придать своему лицу выражение беспечности и доброжелательности, пошел открывать.
На пороге стояла седенькая бабулька: судя по тому, что она была в домашних шлепанцах и драном халате — соседка по площадке.
— Здравствуйте… — проблеяла она, и Найденко, человек приметливый, сразу же прочел в ее глазах испуг.
— Здравствуйте и вам… — осторожно откликнулся он, просвечивая незваную гостью острым кинжальным взглядом.
— Я из двадцать седьмой квартиры, как раз напротив, — теперь, кроме испуга, в глазах старушки светилось какое-то непонятное любопытство, — соседка я ваша, Галина Сергеевна, мое, значит, имя-отчество…
— Валерий Андреевич, — на всякий случай соврал вор, пряча в карман руки, испещренные татуировками и засовывая столовый нож поглубже в рукав. — Очень приятно, Галина Сергеевна… И что? Чем обязан?
— Ой, я так переволновалась, так переволновалась… Тут тако-ое было!..
Рассказ старушки, путаный и бестолковый, занял минут двадцать. Она очень подробно рассказала и о драке на лестничном пролете, и о том, что жильца тридцатой квартиры сперва побили какие-то неизвестные хулиганы в кожаных куртках, а, потом, когда вели его к дорогой импортной машине, на тех хулиганов напали другие хулиганы, начали стрелять из какого-то бесшумного оружия, точно как в фильмах по телевизору, а потом затолкали в какую-то советскую машину и увезли…
— Я думала в милицию обращаться, а они потом сами приехали. И «неотложка» тоже… — облизывая губы, пересохшие от переживаемого заново ужаса, закончила старушка, — мертвецов этих, значит, которых убили, в «скорую», а машину импортную, на которой они приехали, на буксире куда-то повезли… А вы кто ему будете?
Фиолетовые круги плыли перед глазами Коттона; сердце стучало, кровь отдавала в висках. Услышанное настолько поразило его, что он не сразу нашелся с ответом.
— М-да, такой вот шалман… — пробормотал вор почти растерянно.
— Что, что? — не поняла старушка.
— Да это я так… Не обращайте внимание.
Соседка, желая окончательно удовлетворить свое естественное любопытство, не унималась:
— Так кто вы ему, жильцу этому?
— Родственник, — деревянным голосом промолвил Найденко.
— А какой? — не унималась дотошная бабушка. — Отец, наверное?
— Близкий родственник, — Коттон с трудом совладал с собой. — Самый близкий. Почти что отец родной. Других у него не было. Вот, издалека прибыл, из-за границы, специально на него посмотреть… А когда, Галина Сергеевна, его забрали?
— Да час назад, поди, — вздохнула соседка горестно. — Я в окно смотрела-смотрела… Такой сосед этот, ваш родственник, обходительный, такой душевный! Всегда, когда видел меня, первым здоровался. А как вы считаете, и те, и другие хулиганами были, или кто-то из них все-таки в милиции работает?..
Говорят, старость — самое печальное время жизни: отложение солей, ревматические боли перед сменой погоды, систематическое выпадение оставшихся зубов и волос, изжога; всегда серое, всегда пасмурное небо над головой, мелко моросящий дождь, склеротическое брюзжание на погоду, природу, почтальона, не приносящего вовремя пенсию и хулиганов-внуков, старческая болтовня у камина…
Все это неправда. Особенно, когда ревматизм, отложение солей и изжогу можно запросто излечить в закрытой кремлевской поликлинике, когда собственные зубы бесплатно или по льготному тарифу меняются на вечные фарфоровые, все в той же поликлинике, когда московское ртутное, плачущее небо в любой момент можно сменить на синий небосвод Калифорнии или Багам…
Внуки второй год учатся за границей: один — в Оксфорде, другой — в Йеле; до пенсии еще далеко, хотя шестьдесят лет — время, когда обычно уходят на покой.
Поделиться книгой: