Прокурор для Лютого

Высокий, седовласый мужчина представительной внешности мягко улыбнулся своим мыслям и, подойдя к окну, выглянул наружу. Котельническая набережная, известная в Москве сталинская высотка, где обитают исключительно академики, народные артисты, финансисты, банкиры да представители политической элиты, вид отсюда самый престижный: представительские лимузины под окнами, веселая Москва-река, прогулочные катера на ней, рубиновые звезды над Кремлем…

Обитатель дома на Котельнической, несомненно, принадлежал к кремлевскому истеблишменту. Человек этот был довольно известен — во всяком случае, имя его было на слуху у всех, кто хотя бы несколько раз в неделю смотрит программу «Время».

Усевшись за антикварный, ручной работы стол, он вновь задумался. О чем? О суровой реальности, о прозе жизни? Скорее — о скромном обаянии буржуазности и приятной легкости бытия. Такая старость — не тяжкое бремя. Скорей — время подведения итогов и сбора плодов.

У хозяина огромной пятикомнатной квартиры на Котельнической набережной оснований для подобных выводов более чем достаточно. Ну хорошо: пусть он здравомыслящий и умудренный жизненным опытом человек. Но ведь тут, в Москве, этим никого не удивишь… Ну достиг он куда больше, чем другие — пусть такие же пожилые, но менее здравомыслящие и потому менее основательные, поверхностные люди. Он — функционер, человек, который выполняет в государстве определенную функцию. И ничего зазорного в этом определении нет. Того, кто режиссирует, называют режиссером, того, кто пишет сценарии, — сценаристом, того, кто ворует, — вором. А его задача — функционировать таким образом, чтобы и режиссеры, и сценаристы, и даже воры крутились на пользу этому самому нефункционирующему Государству…

Кстати, о последнем…

Несколько месяцев назад его старый товарищ, известный в Кремле, на Лубянке и на Варварке как Прокурор, как бы между прочим, поведал об одном замечательном проекте, который назывался столь же заманчиво, сколь и неприлично: «Русский оргазм». Речь шла вроде бы о наркотике, наподобие «экстази», но не совсем: люди, компетентные в подобных вещах, утверждали, что это — уникальное средство для манипулирования массовым сознанием. Подсевшие на «русский оргазм» становятся легко внушаемыми и, как следствие, управляемыми: в условиях политической и экономической нестабильности это решает все. А ведь пробный выброс наркотика (да и наркотика ли?) на «черный» рынок показал его сверхокупаемость: вложенный доллар давал многие сотни прибыли — естественно, не облагаемой никакими налогами.

Многие, очень многие люди — как из финансово-промышленных, так и из политических кругов — вложили в этот проект огромные деньги. По слухам, соблазнились даже генералы высокого полета из ФСБ и МВД, высшие кремлевские чиновники, короче говоря — суперэлита. Их не интересовало, кто стоит за этим проектом; ключевым словом была «прибыль».

Он тоже решил вложить деньги — и немалые. Наверное, даже большие, чем все остальные. За судьбу денег и успех проекта в целом он не беспокоился: Прокурор, который выступал гарантом, имел репутацию кристально честного человека. К тому же, ему был обещан определенный процент с прибыли, так что стараться было за что.

— Все у нас получится… — пробормотал функционер, прикидывая неизбежные прибыли.

Неожиданно на столе зазвонил телефон — хозяин кабинета, продолжая улыбаться, взял трубку.

Звонили то ли из Кремля, то ли с Лубянки, то ли с Варварки (высокий абонент не разобрал хорошенько). Некая мелкая канцелярская сошка, трепеща и заикаясь, сказала, что на высокое имя пришли какие-то совсекретные документы.

— Завтра ознакомитесь? — спросила сошка.

Воскресенье — день нерабочий, а значит, можно отдохнуть и от государственного функционирования, и от своего комфортного кабинета в Кремле. Но чутье редко подводило хозяина квартиры. Он почему-то подумал, что эти документы имеют самое непосредственное отношение к проекту «Русский оргазм».

— Пришлите ко мне домой курьером, — соблаговолил приказать абонент и положил трубку.

Курьер прибыл минут через двадцать. Отдал запечатанный сургучом пакет, попросил расписаться на каком-то гербовом бланке и, пожелав приятных выходных, неслышно вышел.

Функционер читал бумаги долго — и чем больше читал, тем больше мрачнел: кусал синие губы, дергал синюшной ногой, одетой в расшитый золотом тапочек, ерзал в дорогом кожаном кресле… Наконец, когда последняя была прочитана, он судорожно взял со стола платок и промакнул покрытый испариной лоб.

Новости, полученные им, были страшными, но хуже всего было то, что они свалились на голову высокопоставленного чиновника внезапно. Завод-лаборатория по производству «русского оргазма» был безжалостно ликвидирован польской Службой Бясьпеки, фирма-посредник «Таир» уничтожена, а деньги — и его, и остальных вкладчиков (это хоть немного, но радовало) исчезли.

Это было как дурной сон, как наваждение; хотелось ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться, хотелось отмотать время назад, хотя бы минут на десять, когда он, уверенный в себе и своем глубокомыслии, подводил итоги, мечтал о будущем…

Нет, это невозможно, этого не могло произойти, потому что не могло произойти никогда…

Хозяин кабинета судорожно схватил мобильный телефон, долго названивал Прокурору: на службу, домой, на сотовый, но безуспешно — нигде не брали трубку.

Отложил телефон, задумался, еще раз осторожно пробежал глазами по бумагам, словно бы от этого содержание написанного могло измениться.

Нет, все то же — тот же кошмар.

— Деньги… мои деньги… — хрипло прошептал функционер и схватился за сердце — так резко в нем закололо. Перед глазами плыли большие радужные пятна, вид комнаты двоился, троился, потом сознание на какое-то время покинуло его, а когда на мгновение он пришел в себя, то понял — еще минута, две, три — и его не станет, потому что такой мучительной боли вытерпеть просто невозможно…

Слабеющими руками он набрал номер приемной кремлевской поликлиники и вызвал врача.

Желтый фургончик реанимации прибыл минут через пятнадцать. Врачи констатировали инфаркт и, погрузив обессиленное тело на носилки, осторожно понесли его к лифту.

Но сам функционер уже ничего не слышал и не видел: в его слабеющем мозгу пульсировали лишь два слова: «Деньги… мои деньги…»

Глава седьмая

К криминалу в России склонны все: от обитателей бедных пригородов до завсегдатаев престижных клубов и казино; от «новых русских», раскатывающих на шестисотых «мерседесах» и не расстающихся с сотовыми телефонами, и до старых — тех, у кого не хватает денег на жетоны метро и телефона-автомата; от грязных вонючих бомжей до тихих законопослушных домохозяек; от работников искусства до генералов Генштаба. И было бы удивительным и непостижимым, если бы к криминалу не склонялись и те, кто, по логике, должен от этого самого криминала защищать и чиновников, и домохозяек, и бомжей, и работников искусства, и даже генералов: сотрудники органов внутренних дел.

Милицию в России ненавидят лютой ненавистью все или почти все — что, впрочем, достаточно справедливо. Мент, мусор, лягавый — вот далеко не полный перечень только цензурных определений, которыми «самодеятельное население» определяет людей в форме. И немудрено: теперешняя милиция зачастую мало чем отличается от самых отмороженных бандитов-беспредельщиков.

И российский милиционер, и российский бандит, по большому счету, занимаются одной и той же деятельностью — вымогательством у населения денег и ценностей, притом вымогательством, основанным на силе и власти. Но российский милиционер еще и получает зарплату раз в месяц плюс пайки за вредность, а российский бандит — эдакий свободный художник — работает исключительно на свой страх и риск.

Но сходство, тем не менее, разительное…

По марксистско-ленинскому определению, нация — историческая общность людей, объединенная языком, государственностью, общей территорией и экономикой. Этнографы могут добавить еще национальную одежду.

Почему бы тогда не считать нацией люберецкую, таганскую, долгопрудненскую, мазуткинскую или ореховскую группировки в Москве?

Язык — общий (рамсы, качалово, лепень, кидалово, балдоха, стрелка, терка), государственность — конституционная монархия (в качестве конституции выступают понятия), а монарх — основной пахан или небольшая группа паханов. Сфера территориальных интересов давно определена и поделена на зоны влияния, также, как и экономика со своим основным бюджетом (общак). Этнографы могут добавить национальную одежду в виде коротких кожаных курток, дорогих «адидасовских» спортивных костюмов с красными лампасами у быков, золотых цепей и гаек у звеньевых и бригадиров.

А что же по другую сторону баррикад?

То же самое: язык — общий (висяк, зачистка, демократизатор), государственность — парламентская монархия в лице главного пахана, министра внутренних дел или небольшой группы паханов (а парламентская республика — потому как парламент, Дума, утверждает главного ментовского пахана), сфера территориальных интересов загодя определена административным делением Российской Федерации, также, как и экономика (кто, сколько и откуда получает взятки плюс, конечно, федеральный бюджет). Этнографы могут добавить потертую, засаленную форму, шнурованные ботинки и кирзовые сапоги у «чертей», то есть быдла, рядового и сержантского состава ГАИ и ППС, простых райотделовцев, камуфляжную форму, черные вязаные маски «ночь» и черные же береты «быков»-ОМОНовцев и СОБРовцев, дорогие костюмчики основных начальственных паханов.

Сотрудники внутренних дел и прокуратуры тоже подпадают под действие Уголовного Кодекса — к большому сожалению для них самих и радости остальных россиян. Попадают, как правило, редко: или по собственной врожденной дебильности, или из-за полной потери бдительности, или из-за упрямства, или вследствие серьезных ссор с начальством. И иногда их даже осуждают к лишению свободы. Но отправить бывшего мента, прокурора или судью куда-нибудь на общий режим равносильно приговору к смерти. Блатные, люди жестокие и безжалостные, неминуемо завалят его еще в следственном изоляторе каким-нибудь замысловатым способом — это в лучшем случае, а в худшем затолкают ногами под шконку, предварительно сделав из мента поганого легкодоступную девочку для всей хаты. А что уж говорить про зону… Именно потому для осужденных стражей порядка придуманы собственные исправительно-трудовые учреждения.

Порядки там строгие — куда строже, чем на зоне для рядовых осужденных. Про «хозяев» подобных ИТУ говорят: мол, если на свете и есть дьявол во плоти, то это тот самый гражданин начальник.

И было бы удивительно, если бы при таком разительном сходстве между милицией и их оппонентами за решками, за колючками, за заборами осужденные сотрудники правоохранительных органов не скопировали понятия тех, с кем еще недавно они боролись: то есть с блатных.

Внутрилагерная иерархия целиком и полностью списана с иерархии классических российских уркаганов.

Пидарами на такой зоне, как правило, становятся осужденные за коррумпированность судьи, прокуроры и охранники лагерей. Таких, по заезде на зону, часто еще в карантине спрашивают: много ли ты, падло, хороших пацанов загубил? Пикантность ситуации состоит в том, что подобный вопрос задает не законный вор или криминальный авторитет, а какой-нибудь осужденный за взятки бывший майор, бывший начальник отдела по борьбе с организованной преступностью или следователь по особо важным делам из прокуратуры. Говорят, что на «красной» ментовской зоне под Нижним Тагилом «королем всех мастей», то есть главпидаром зоны, долгое время успешно подвизался осужденный за взятки бывший генерал ГУИНа, то есть Главного Управления Исполнения Наказаний.

В касту «чертей», стоящую чуть выше «акробатов», то есть пассивных гомосексуалистов, попадают, как правило, недавние участковые и гаишники.

Есть на «красной» зоне и свои блатные; гнут пальцы осужденные оперы МВД и прокуратуры. Они и держат масть.

Что поделаешь — в перевернутом мире, каковым является современная Россия, все поставлено с ног на голову, даже пенитенциарная система.

Именно об этом и размышлял осужденный Максим Александрович Нечаев, стоя на утреннем разводе. Командир отряда, пожилой капитан внутренней службы, сурово оглядывал бывших коллег, а осужденный, отключившись, думал о своем…

Бывший старший лейтенант КГБ, бывший оперативник так называемого «13 отдела», он в конце 1992 года был осужден на пять лет лишения свободы. За что — Максим и сам не мог сказать толком. Во всяком случае, еще и еще раз прокручивая в памяти киноленту событий двухлетней давности, Лютый убеждался: он все или почти все делал правильно, и если бы ситуации повторились, он поступил бы также.

Но это — тогда.

А теперь…

Теперь перед глазами маячила фигура новенького — присланного «мотать пятилеточку» бывшего лейтенанта из какого-то провинциального РОВД. Широкая спина, что плита — на ее обладателе пахать можно, а он бандитов на хаты жирных карасей наводил. Видать, с начальством не делился, зажрался — вот и променял «мышиный макинтош» на зоновский клифт[5]. Наверное, этот свежий «зэ-ка» в его отряде — единственная новость за последние две недели.

В остальном же — все тот же пейзаж, все та же картина: побуревшие от дождей и снегов вышки, приземистые строения жилых блоков, кирпичная труба котельной, коротким обрубленным перстом упирающаяся в веселое голубое небо. За зоной, за «запретками», где начинается желанная «воля» — сочная зеленая травка, золотистые в рассветном солнце сосны. И вся эта радость — там, вдали, за геометрически-правильными, параллельными рядами колючей проволоки.

Развод только-только начался: ежедневная рутина, ничего интересного. Разве что этот придурковатый капитан что-нибудь скажет, чтобы потешить блатных, своих бывших коллег, «держащих масть»…

Старшина отряда, бывший областной прокурор, заискивающе глядя в белесые, бесцветные глаза капитана, заученно произнес:

— Гражданин начальник, отряд для развода на работу построен.

Захрустел гравий под хромовыми сапогами — капитан медленно прошелся вдоль чернеющего бушлатами строя, глядя куда-то поверх их голов.

Миновав три или четыре человека, он остановился перед известным в отряде пидаром с гигиеническим погонялом Тампакс, бывшим старшим следователем Владимиром Ивановичем Понтелеевым, осужденным за растление пятилетнего мальчика, которого мусор, будучи пьяным, противоестественным способом изнасиловал прямо в песочнице: косяк, за который опускают или петушат на три-пятнадцать, ибо таких мерзких насильников справедливо не любят даже бывшие коллеги.

— Выйди из строя! — толстый сосисочный палец начальника уперся в рваный бушлат мента-пидара.

— Осужденный Владимир Понтелеев, статья сто семнадцатая, часть третья, срок семь лет, окончание срока четырнадцатого мая две тысячи первого года, — заученной скороговоркой произнес «петух»; это был щуплый чернявый мужчинка с выбритыми до синевы щеками; болезненно согбенная спина, потухший взгляд и вислая женская задница говорили опытному наблюдателю о многом — о многом, если не обо всем.

— Как живешь?

Тампакс глупо заморгал.

— Плохо, гражданин начальник… Месячные третий день — гнилой селедкой объелся.

Заключенные, для которых пидары вроде бывшего следака Понтелеева одно из немногих развлечений в серой зоновской жизни, понимающе заулыбались — некоторые из них, бывшие судьи, прокуроры и оперуполномоченные минувшей ночью вступали с бывшим коллегой в гомосексуальную связь, несмотря на понос партнера.

Капитан вяло пошевелил пальцами.

— Встань в строй, не стой на ветру… А то еще и яичники простудишь.

По строю пронеслась струя веселья.

Развод продолжался. Нечаев, на какое-то время отключившись, листал в памяти книгу жизни, но печальных страниц там было куда больше, чем радостных…

А началось все дождливым, пасмурным октябрем позапрошлого года, когда он вернулся с Кавказа, где подвизался наемником. Максим, примерный семьянин и любящий отец, привез из Тбилиси десять тысяч долларов — деньги для 1992 года вполне серьезные, даже для ко всему привыкшей и пресыщенной Москвы. И так уж получилось, что об этом стало известно бандитам. Классический наезд — Максиму с семьей пришлось срочно ретироваться. Но неприятности продолжались: и когда пути для отступления, казалось, не было вовсе, когда Нечаев оказался загнанным в угол, помощь пришла с совершенно неожиданной стороны.

Полковник 2-го Главупра, где в свое время служил изгнанный из органов старший лейтенант КГБ, Владимир Николаевич Борисов в то время возглавил так называемый «13 отдел» — совершенно секретную организацию, созданную исключительно для физического устранения авторитетов преступного мира. Нечаеву было предложено вновь поступить на службу. Выбора не оставалось: так Лютый оказался в новой структуре. Однако вскоре выяснилось — «13 отдел» превратился в бандитское подразделение по ликвидации конкурентов крутого московского «отморозка» Атаса: тот тонко шантажировал Борисова компроматом. Разумеется, рядовые сотрудники вроде Лютого об этом даже не догадывались — они просто выполняли свою работу. Однако и у Атласова были на Москве смертельные враги: нэпманский вор в законе Коттон, а в его лице — весь традиционный криминалитет России. В ходе противостояния погибла Марина Нечаева и четырехлетний сын Павлик, была похищена и лишь чудом избежала надругательств племянница вора Наташа (спас ее Максим). Однако и оппоненты понесли невосполнимые потери: Атласов среди бела дня был застрелен неизвестным киллером, а полковник Борисов пал жертвой загадочного несчастного случая. В самом конце того жуткого и кровавого спектакля под названием «Борьба с организованной преступностью» на сцене неожиданно возникла фигура, все время стоявшая за кулисами: правительственный чиновник высокого ранга, известный как Прокурор.

Тогда Лютый многого не понимал, считая Прокурора скрытым пособником Алексея Николаевича Найденко, и когда вор в законе предложил ему временный союз, Максим посчитал, что из двух зол нужно выбрать меньшее, и согласился. Как выяснилось, сделал он это совершенно зря: союз Прокурора и влиятельного пахана также был временным. Каждый преследовал свои интересы. А вот Лютому накрутили пять лет строгого режима — статьи по оргпреступности отличаются редкой суровостью.

И лишь теперь, спустя почти два года Максим понял: его не подставили, вовсе нет — его просто упрятали сюда от возможных неприятностей, сдали, как сдают в бронированную камеру сейфа временно ненужную вещь.

Что может быть надежней, чем зона для бывших мусоров?

За это время Лютый изменился, и сильно — если раньше импульсивность поступков иногда и мешала ему, то ныне от этого свойства его натуры не осталось и следа.

Размеренность движений, осторожность и рассудительность разговора, хитрый прищур глаз — все это выдавало в Максиме человека тертого, опытного.

Бывший комитетчик был ровен со всеми, приветлив — в то же время он не примыкал ни к каким группировкам, ни к каким «семьям»; таких, как он, в обычных зонах иногда называют «мамонами». Правда, первое время бывшие сыскари, «державшие масть», несколько раз наезжали на бывшего офицера спецслужб. Причины, конечно же, найти было нетрудно. Во-первых, отношения между МВД и КГБ всегда отличала острая, хотя и затаенная вражда, и вражда эта неожиданно давала знать о себе и тут, на «красной» зоне, а во-вторых, бывшие мусора и тут не могли избавиться от профессиональной привычки кошмарить тех, кто не принадлежит к их малопочтенному классу. Тем более, что осужденный офицер спецслужб, пусть даже и бывший — весьма нечастый гость в местах лишения свободы. Пришлось отстаивать свою честь всеми доступными способами: где — кулаками, где — дипломатически. Драки сменялись штрафным изолятором (хозяин явно благоволил блатным), после выхода оттуда бывшего офицера КГБ били вновь, но Лютый не сломался, и в конце концов его оставили в покое; видимо — окончательно.

Мало ли тут других объектов для издевательств?

Время шло, кто-то откидывался, кто-то наоборот — вливался в огромную лагерную семью, занимая экологическую нишу по мастям — среди блатных, мужиков, «чертей» или «петухов». И Максим Нечаев привык к этому вечному круговороту зэков, как привыкают к смене дня и ночи.

Да, время шло, летело, или, наоборот, — тащилось как опомоенные «черти», недавние участковые, тащат бочку с нечистотами из зоновского туалета, и бывший комитетчик, бывший опер совсекретной структуры даже не предполагал, что в жизни его может что-нибудь круто и кардинально измениться — по крайней мере, в самое ближайшее, обозримое будущее.

Ошибался ли он?

Трудно сказать.

Жизнь любого человека, будь то блатной, бывший оперативник, мужик, бывший следователь, придурок (зэк с образованием, какой-нибудь недавний сотрудник НИИ МВД, кандидат юридических наук), или даже круглый проткнутый пидар вроде Тампакса — своего рода рулетка, где все, независимо от желания, едва ли не каждый день ставят на черное или красное. И часто бывает, что после длительной полосы невезения, когда отчаявшийся игрок, выбирая между последней грошовой ставкой и пулей в висок за растрату казенных денег, отваживается на первое и — чудо! — удача поворачивается к нему лицом. Ставки удваиваются, потом — утраиваются, учетверяются, удесятеряются, и тот, кто еще недавно влачил, казалось бы, жалкое существование, меняет зоновский клифт на черный смокинг, а тюремную шконку — на огромную четырехспальную арабскую кровать с электроподогревом. А ему фартит, фартит и дальше, и удача теперь не просто улыбается, а семенит следом, как покорная восточная рабыня, и длится это…

— …осужденный Нечаев!.. — размышления Лютого прервал голос начальника отряда.

По правилам, надо было назвать статью, срок, окончание срока — процедура, которая повторялась по четыре раза на день.

Максим откликнулся.

— После развода — к хозяину. От промзоны ты на сегодня освобожден.

— Понял, — не глядя на капитана, ответил Лютый.

— Не слы-ышу… Ответь по уставу!.. Тоже мне, Джеймс Бонд сраный… Ты тут не на воле… На службе надо было из себя Джеймса Бонда изображать, а тут не хрен… Ну?.. Не слышу!..

— Понял, гражданин начальник, — совершенно невозмутимо отчеканил Лютый: ссориться с тупицей-капитаном, которому все равно ничего не докажешь, не хотелось.

Да и что он знает про волю?

Счастье набитого брюха, довольное урчание похоти…

Отряд двинулся в сторону промки, а Лютый в сопровождении капитана пошел в сторону административного корпуса, где располагался кабинет начальника ИТУ.

Обычные команды — «лицом к стене, руки перед собой, ноги на ширину плеч», дотошный шмон рекса, мерзкое ощущение чужих грубых рук, рыщущих по телу…

И чего они от него опять хотят?!

* * *

Этот ресторан не значился ни в одном московском путеводителе для гурманов; на фасаде его не мелькали призывные электрические буквы, и строгий швейцар еще на улице не оглядывал придирчиво будущих клиентов.

Располагался он в пределах Садового кольца, в месте тихом и уютном: заканчивающаяся тупиком узкая улочка, нежная зелень старых лип, мощеный булыжником дворик, литая чугунная ограда.

Прислуга отличалась предупредительностью и ненавязчивостью, метрдотель, пожилой мужчина, напоминающий, скорей, оперного певца — понятливостью, а сервировка наверняка была бы достойна любой коронованной особы, возникни у нее каприз тут отобедать или отужинать: серебряные приборы, посуда севрского фарфора, хрустящие крахмалом кружевные салфетки с вышитыми вензелями князей Гагариных…

Кухня, утонченная и изысканная, составляла особую гордость заведения. Трудилось тут три повара и один кондитер, выписанные специально из Парижа — это были настоящие кудесники и маги. Они учитывали все: очередность блюд; психологию еды, основанную на ассоциациях и воспоминаниях о когда-то съеденном, физиологию — интенсивность выделения желудочного сока у клиента, приливы крови, естественное утомление от процесса пищеварения…

Впрочем, швейцара тут все-таки тоже предусмотрели: огромный шкафообразный амбал, который, судя по виду, мог запросто выбросить из заведения любого сомнительного посетителя — хоть бы им оказался Арнольд Шварценеггер — был вышколен и вперед не выпячивался. Ресторан был закрытым, элитным — вход исключительно по пригласительным билетам, по предварительному согласованию с владельцем — тихим и скромным молодым человеком с физиономией бывшего комсомольского секретаря.

В тот вечер здесь собралось общество рафинированное, хотя и своеобразное: исключительно мужчины. Правда, то ли в силу каприза, то ли из-за профессиональных особенностей посетителей, то ли еще по каким-то причинам одеты они были весьма разношерстно: красные златопуговичные пиджаки соседствовали с грубыми кожанками, а чопорные смокинги классического английского покроя смотрелись на фоне спортивных костюмов, как минимум, нелепо.

Тем не менее публика чувствовала себя исключительно комфортно. Спаржа в белом вине, осетрина, черная и красная икра, консоме, соус пикан, устрицы, суп из акульих плавников, лягушачьи лапки — все это в сочетании с дорогими французскими и испанскими винами веселило дух и клонило к нехитрой застольной беседе.

В приглушенном, без суеты, гомоне, перестуке приборов и чавканье иногда различались отдельные фразы: