1958
Баллада о безрассудстве
Высоки были стены, и ров был глубок. С ходу взять эту крепость никак он не мог. Вот засыпали ров — он с землей наравне. Вот приставили лестницы к гордой стене. Лезут воины кверху, но сверху долой Их сшибают камнями, кипящей смолой. Лезут новые — новый срывается крик. И вершины стены ни один не достиг. — Трусы! Серые крысы вас стоят вполне! — Загремел Александр. — Дайте лестницу мне! — Первым на стену бешено кинулся он, Словно был обезьяною в джунглях рожден. Следом бросились воины, — как виноград, — Гроздья шлемов над каждой ступенью висят. Александр уже на стену вынес свой щит. Слышит — лестница снизу надсадно трещит. Лишь с двумя смельчаками он к небу взлетел, Как обрушило лестницу тяжестью тел. Три мишени, три тени — добыча камням. Сзади тясячный крик: — Прыгай на руки к нам! — Но уже он почувствовал, что недалек Тот щемящий, веселый и злой холодок. Холодок безрассудства. Негаданный, тот, Сумасшедшего сердца слепой не расчет. А в слепом не расчете — всему вопреки — Острый поиск ума, безотказность руки. Просят вниз его прыгать? Ну что ж, он готов, — Только в крепость, в толпу озверелых врагов. Он летит уже. Меч вырывает рука. И с мечами, как с крыльями, два смельчака. (…Так, с персидским царем начиная свой бой, С горсткой всадников резал он вражеский строй Да следил, чтоб коня его злая ноздря Не теряла тропу к колеснице царя…) Но ведь прошлые битвы вершили судьбу — То ль корона в кудрях, то ли ворон на лбу. Это ж так, крепостца на неглавном пути, Можно было и просто ее обойти, Но никто из ведущих о битвах рассказ Не видал, чтобы он колебался хоть раз. И теперь, не надеясь на добрый прием, Заработали складно мечами втроем. Груды тел вырастали вокруг. Между тем Камень сбил с Александра сверкающий шлем. Лишь на миг опустил он свой щит. И стрела Панцирь смяла и в грудь Александра вошла. Он упал на колено. И встать он не смог. И на землю безмолвно, беспомощно лег. Но уже крепостные ворота в щепе. Меч победы и мести гуляет в толпе. Александра выносят. Пробитая грудь Свежий воздух целебный не в силах вдохнуть… Разлетелся быстрее, чем топот копыт, Слух по войску, что царь их стрелою убит. Старый воин качает седой головой: «Был он так безрассуден, наш царь молодой». Между тем, хоть лицо его словно в мелу, Из груди Александра добыли стрелу. Буйно хлынула кровь. А потом запеклась. Стали тайные травы на грудь ему класть. Был он молод и крепок. И вот он опять Из беспамятства выплыл. Но хочется спать… Возле мачты сидит он в лавровом венке. Мимо войска галера плывет по реке. Хоть не ведали воины точно пока, То ль живого везут, то ль везут мертвяка, Может, все-таки рано им плакать о нем? Он у мачты сидит. И молчит о своем. Безрассудство… А где его грань? Сложен суд, — Где отвага и глупость границу несут. Вспомнил он, как под вечер, устав тяжело, Войско мерно над черною пропастью шло. Там персидских послов на окраине дня Принял он второпях, не слезая с коня. Взял письмо, а дары завязали в узлы. — Не спешите на битву, — просили послы. — Замиритесь с великим персидским царем. — Нет, — сказал Александр, — мы скорее умрем. — Вы погибнете, — грустно сказали послы, — Нас без счета, а ваши фаланги малы. — Он ответил: — Неверно ведете вы счет. Каждый воин мой стоит иных пятисот. — К утомленным рядам повернул он коня. — Кто хотел бы из вас умереть за меня? — Сразу двинулись все. — Нет, — отвел он свой взгляд, — Только трое нужны. Остальные — назад. — Трое юношей, сильных и звонких, как меч, Появились в размашистой резкости плеч. Он, любуясь прекрасною статью такой, Указал им на черную пропасть рукой. И мальчишки, с улыбкой пройдя перед ним, Молча прыгнули в пропасть один за другим. Он спросил: — Значит, наши фаланги малы? — Тихо, с ужасом скрылись в закате послы. Безрассудство, а где его грань? Сложен суд, Где бесстрашье с бессмертьем границу несут. Не безумно ль водить по бумаге пустой, Если жили на свете Шекспир и Толстой? А зачем же душа? Чтобы зябко беречь От снегов и костров, от безжалостных встреч? Если вера с тобой и свеченье ума, То за ними удача приходит сама. …Царь у мачты. А с берега смотрят войска: — Мертвый? Нет, погляди, шевельнулась рука… — Старый воин качает седой головой: — Больно ты безрассуден, наш царь молодой. — Александр, улыбнувшись, ответил ему: — Прыгать в крепость, ты прав, было мне ни к чему. СЕРГЕЙ ПОДЕЛКОВ
(Род. в 1912 г.)
{16}
Круговорот
Солнцестояние! Метель бежит. Песцы поземки — белое виденье. Капель. Лучи сквозь кровь. Изюбр трубит от нарастающего возбужденья. День — в воздухе мощнее излученье, ночь — песеннее в звездах небосвод. Гудит земля. Стремительно вращенье. То свет, то тьма… Идет круговорот. Весна! Природа потеряла стыд. И от безвыходного опьяненья цветут цветы, и женщина родит, и чудо плачет, празднуя рожденье. О, чувств нагих святое воплощенье! Трепещут грозы. Зреет каждый плод. Страда. Жнут люди до самозабвенья. То гул, то тишь… Идет круговорот. Над увяданьем восковых ракит прощальный крик живого сновиденья — синь, журавлиный перелет звучит. И плуг блестит. И озимь веет тенью. Исполненный зазывного томленья, колышется девичий хоровод. И свадьбы. И листвы седой паденье. То дождь, то снег… Идет круговорот. И вновь зима. И вновь преображенье. Чередованье смен, за родом род, мышленья восходящие ступени — то жизнь, то смерть… Идет круговорот. 1935
«Есть в памяти мгновения войны…»
Есть в памяти мгновения войны, что молниями светятся до смерти, — не в час прощальный острый крик жены, не жесткий блеск внезапной седины, не детский почерк на цветном конверте. Они полны священной немоты, и — смертные — преграды мы не знаем, когда в кистях тяжелых, золотых перед глазами — полковое знамя. И тишина мгновенная страшна врагам, оцепеневшим в черных травах. Со всех дистанций боевых видна сердца нам осветившая волна — судьба живых и храбро павших слава. И ты уже не ты. Глаза — в глаза, удар — в удар и пламя — в пламя… Цветы, раздавленные сапогами, обглоданные пулями леса нам вслед цветут сильней стократ и крылья веток к солнцу поднимают. Пусть женщины тот миг благословят, когда о них солдаты забывают. 1-й Прибалтийский фронт, 1944
Триптих
Зерно зрачка, сверкнув, застыло вдруг, — цыпленка на гумне хватил испуг. А медный ястреб — и могуч и яр: свистели скошенные крылья аса… Нырнул цыпленок, задыхаясь, под амбар — и спрятался. И спасся. Рога как молния. Листва как мгла. На брюхе волчья стая подползла. И прянул лось. Метнулась голова. Под ним кустарник затрещал, затрясся. И мчался лось, касаясь зыбунов едва, — и убежал. И спасся. На человека человек напал, врасплох застигнутый — солдатом стал. В беспамятстве стонало все кругом, рвались снаряды, пуль светились трассы… Солдат пошел вперед И встретился с врагом — и победил. И спасся. 1955
Сыну
Все можно в жизни поменять, все можно: на кенаря — коня, на посох — дом. Все можно потерять неосторожно — рассудок, время и друзей притом. Все можно позабыть — нужду, и горе, и клевету, и первую любовь. Все можно дать взаймы на срок — и вскоре и хлеб и деньги возвратятся вновь. Хочу в тебе найти единоверца, чтоб к внукам шла связующая нить: Отечество, как собственное сердце, нельзя забыть, дать в долг иль заменить! 1959
«Я возвратился к самому себе…»
А. Н. Макарову
Я возвратился к самому себе — и чудится: крыльцо с навесом низким, и дым отечества в печной трубе блаженно пахнет хлебом материнским; сыпь ржавчины осела на скобе, вздох, затаенное движенье двери… И я стою, своим глазам не верю — я возвратился к самому себе! А в бездне памяти — таежный страх, и теплятся зрачки на трассе хлипкой, и торжествуют, домогаясь благ, лжецы с демократической улыбкой. И вот — благодарение судьбе! — оболганный, отторгнутый когда-то, держу и плуг, и автомат солдата — я возвратился к самому себе. В лесу деревья узнают меня, тут земляника на прогретом склонце выглядывает из травы, маня, налитая целебной плазмой солнца; в полях дивлюсь пчелиной ворожбе, конь дружелюбно ржет на изволоке, вновь меж людьми и мною биотоки — я возвратился к самому себе. Все, все во мне органно, как в борьбе, раскованно, как в пору ледохода, и словно плодоносит, как свобода, — я возвратился к самому себе. 1956–1963
Из стихов о Пушкине
Ни близких, ни друзей, ни слуг. Ночь ломится. И звезды тьму прогрызли, И две свечи горят остро, как мысли, раскрыто зренье, и разомкнут слух. И вновь строка — тропа бегущих дум — пресеклась. Образ слеп. Свершенья наги. И белая депрессия бумаги в оторопелых фразах… Он угрюм. И вновь в тиши ознобной пять голов, все неотступней наважденье мреет: …веревки рвутся — Муравьев, Рылеев, Каховский заживо упали в ров. Как истерично генерал кричит: «Скорей их снова вешайте! Скорее!» О, палачом поддержанный Рылеев, — твой голос окровавленный звучит сквозь барабан и сквозь кандальный лязг: «Так дай же палачу для арестантов твои — взамен веревок — аксельбанты, чтоб нам не умирать здесь в третий раз». А было утро, солнца был подъем! Веревки даже сгнили в этом царстве, тут казнь — пример, тут каторга — лекарство, свобода в паре с дышлом под кнутом. Ни жить, ни петь, ни говорить, ни спать… К рисункам со строки перебегает перо — и виселица проступает, и петли — окна в смерть… Их пять, их пять повешенных, и рядом, словно вздох, приписка — шепотом: «И я бы мог…» 1970
МАКСИМ ТАНК
(Род. в 1912 г.)
С белорусского
{17}
На косогоре
Перевод Я. Хелемского
На косогоре избы батраков, Подпертые заборами, Голодом, Ожиданием перемен, Стоят, надвинув дырявые картузы стрех. Кто-то швырнул им Серебристый грош месяца, Но он не задержался И зазвенел где-то На самом дне их нужды. О, как темна «Восточных кресов» ночь! Одни пожары в ночь такую видишь. 1930
«Придем мы, деревня, твои дудари…»
Перевод И. Сельвинского
Придем мы, деревня, твои дудари, Не с нищенской песнею к дому, — Смычком золотистым на струнах зари Сыграем совсем по-другому. Присядем тогда мы на новый порог С веселым и ясным обличьем, Хоть многих певцов средь этапных дорог Уже никогда не отыщем. Ты свесишь чуприну соломенных стрех Под шум вековечного бора, И выплывут звезды на синий ночлег, На синие с черным озера. И кинут серебряный невод на дно, В рыбачьи глубокие тони, Где трепетный месяц в речушке родной, Захлестнутый волнами, тонет. Тогда и дорогу, и старый погост, И этот синеющий вечер, И песню родную пригоршнями звезд Осыплет октябрьский ветер. Исчезнут туманы с дорог и низин, Платок свой накинет, играя, На царственный гребень сосновых вершин Стыдливо заря молодая. Придем мы, деревня, твои дудари, Не с нищенской песнею к дому, — Смычком золотистым на струнах зари Сыграем совсем по-другому. 1936
«Вы спрашиваете…»
Перевод Я. Хелемского
Вы спрашиваете — чем я могу быть полезен, Если не умею стоять на голове, Забавлять и смешить публику, Ходить по канату под куполом цирка, Прикидываться, что не вижу преступлений и подлости? Простите, напрасно я вас потревожил, Я — человек, умеющий делать Только простейшие вещи — Из горстки земли выращивать хлеб, Из сердца — песни. 1939
Новая весна
Перевод Д. Самойлова
Только что схлынут потоки С горок, со склонов, с бороздок, Только попотчуют соком Нас молодые березы — Труд начинается сразу С утренних зорь до вечерних. С машинно-тракторной базы Едут с горючим цистерны. Пьют из них мощные кони — Тракторы, автомобили, Будто их на перегоне Пыль и жара утомили. Снова по пашне просторной Двинутся тракторы с громом, Чтобы отборные зерна Жирным прикрыть черноземом. Радостно сердцу, что рано Слышны под небом весенним Звуки колхозного стана, Звуки труда и веселья. Радостно вешней порою, Пот вытирая соленый, Поле послушать ночное, Песни и смех отдаленный. Веет от угольев жаром, Гаснут зарницы в полете, Где-то засветятся фары, Как светляки на болоте. А как затихнут долины, — В лад под полуночным небом Льется напев соловьиный, Ласково плещется Неман. Так бы и слушал! Да только Вон уже с криками чаек Ключ свой вечерняя зорька Утренней зорьке вручает. 1950
Я хотел бы…
Перевод Я. Брауна
Я хотел бы, чтоб песню мою, Что всегда оставалась в строю Непреклонных, отважных бойцов, Славных пахарей и рыбаков, Никогда бы забыть не могли, Чтоб пески ее не замели И не скрыла забвения мгла На дорогах, где песня прошла. И еще я хотел бы: когда Час придет мой уйти навсегда — Не поверили б вести такой Ни заря, как взойдет над землей, Ни пернатая в поле семья, Ни бурливая Нарочь моя, Ни деревья в бору у реки И ни вы, дорогие дружки! Я, ваш друг, ваш собрат, как и вы, Не клонил под грозой головы, Неплохим собеседником был, В звонкой песне душой не кривил И не верил в богов никаких, Только в правду друзей дорогих, На ладонях мозоли носил, Чистым сердцем отчизну любил. 1952
Поэзия
Перевод А. Прокофьева
Я знал, что ты — яркая молния, Рассекшая тучи; Я знал, что ты — счастье и доля, Дух воли могучей. Весенний цветок, Что пробился сквозь камень могильный. Разведчика след На дороге кремнистой и пыльной. Ты — дружба и радость, Я знал, как ты жарко целуешь, Ты — хлеба кусок или корка И сок винограда. А ты оказалась сильнее: Ты — кровь, что пульсирует в жилах. Ты — солнце, что ярко Просторы везде озарило; И без чего — утверждаю, И это закон непреложный — Любить, и работать, и жить На земле невозможно! 1955
Черноморские чайки
Перевод Я. Хелемского
А все ж дышать горазда легче мне На черноморской неспокойной шири, Чем где-то, в чужедальней стороне, Под звездным небом, в незнакомом мире. Хоть облака тут ниже и темней, Чем в тропиках, в краю вечнозеленом, И ветры — вестники осенних дней — В лицо дохнули севером студеным, Мне и суровость эта дорога. Приветствую волну, что, нам на зависть, Совсем недавно, милых скал касаясь, Родные обнимала берега. Еще сегодня их увижу я. Скорей бы наступил желанный вечер! Тебе спасибо, родина моя, За то, что чаек выслала навстречу! 1957
«Я из породы тех, которым любо…»
Перевод Я. Хелемского
Я из породы тех, которым любо Сближать людей, и горы, и дубравы, Сливать в оркестре флейты, бубны, трубы. Звучанье слов и песен величавых. Чем больше у меня гостей, тем лучше, Беседою сменяется беседа. Я с добрыми друзьями неразлучен И каждого зову меня проведать. Поем, стихи читаем вечерами, Бескрылому соседу спать мешая. Но что поделать, ежели вчера мы Справляли славный праздник урожая! А нынче птиц я провожаю стаю, Что взмыла ввысь, к студеному зениту, А завтра я, конечно, повстречаю Ракету, вышедшую на орбиту. Пока во мне, стоцветен и чудесен, Весь мир звенит, сиянье излучая, Я обещаю много новых песен И только тишины не обещаю. 1959
«О вас я забочусь, родные края…»
Перевод Я. Хелемского
О вас я забочусь, родные края, Об урожае, о мирном сне, О том, чтоб хватало людям жилья, О том, чтоб деревья цвели по весне. И эта земная забота моя — Мой хлеб насущный. Порою он горьким от пыли был, Порою от слез он соленым был, Порою горячим от пороха был… Зато он пахучим и сладким был, Когда я с друзьями его делил, — Мой хлеб насущный. И не кладите мне хлеб иной В походную сумку, в мешок вещевой, На стол, за которым с гостями сижу, На грудь, когда руки на ней я сложу… 1961
«Реки печали и радости…»
Перевод А. Прокофьева
Реки печали и радости Я много раз перешел. Волны их бурные взяли Немало крови моей. Но почему-то оставили Нежность, как будто она Самой была неподатливой, Самой тяжелой была. 1962
Памятник
Перевод А. Прокофьева
Над могилою братской мать рыдает седая. «Где вы, дети мои?» — днем и ночью скликает. Хоть из мрамора вся, даже сердце из камня, Ни земля, и ни солнце, и ни ветер дубравный, Ни плакучие вербы над неманской кручей Ей сказать не осмелятся правды горючей. 1962
Переписка с землей
Перевод Я. Хелемского
Я много писем написал земле Пером, которым создаются гимны, Лирические песни, манифесты. Писал я скрипок чуткими смычками, Умеющими плакать и смеяться. Есть письма, что начертаны в бою Штыком или саперною лопатой. Бывали и посланья, что писались Не ручкой вечной, а звенящим кубком, Который поднимал я на пиру, Провозглашая здравицу живым Или героев павших поминая. Все, что пишу, земле я адресую. А получил пока что Один-единственный ответ на то письмо, Которое весною начертал Надежным плугом на страницах пашни. Вот он — ответ. Ломтями нарезайте И угощайтесь. Ешьте на здоровье. 1964
«Звезды — раскиданная пахарем пшеница…»
Перевод А. Прокофьева
Звезды — раскиданная пахарем пшеница, Чтоб в перелете дальнем и тревожном Было чем поживиться перелетным птицам, Не опускаясь наземь, где, возможно, Не всюду и воды дадут напиться Подорожным. 1965
«Прежде чем вымолвить твое имя, Родина…» Перевод Я. Хелемского
Прежде чем вымолвить твое имя, Родина, Я, как джангарчи{18}, собравшийся петь, Прополаскиваю рот родниковой водой, Как сеятель, вышедший с лукошком, Кланяюсь полю, тучам и солнцу, Как воин перед решающим боем, Надеваю чистую рубаху. 1970
А. А. Дейнека. Оборона Петрограда. 1928
ПЛАТОН ВОРОНЬКО
(Род. в 1913 г.)
С украинского
{19}
Я тот, кто рвал плотины
Перевод М. Комиссаровой
Той, що греблі рве.
Леся Українка Да, я плотины рвал, Я не скрывался в скалах, Когда дубы валились под грозой. Лесная чаща надо мной склоняла Густые ветви; желтою листвой Укрытый, я лежал под партизанским кровом, И кровь текла по капле сквозь бинты, А лесовик склонялся седобровый И спрашивал: «Ты все взорвал мосты?» «Да, все». Я помню, надо мною Сидела Мавка в сумраке ночном, Укрытая туманной пеленою, С походным карабином за плечом. Она, вздыхая, пела до рассвета: «А почему не спрашивать об этом»? Вон роза наклонилась, вопрошая: «Что, хороша я?» А ясень шепчет ей, качая ветви: «Нет краше в свете». «Да, нет краше в свете! Спаси меня, Ведь там, над синим Прутом, Я не успел еще мосты взорвать. По ним ползут, прожорливы и люты, Враги, как змеи». «Я могу достать Жив-гай-траву, и смерть она отгонит!» И принесла, обегав все луга. И полетели фермы, лонжероны, Обрушась на крутые берега. И только эхо грозно хохотало. Да, я плотины рвал, Я не скрывался в скалах. 1946
Карпатская песня
Перевод С. Наровчатова
Ты встаешь бессонными ночами И идешь к знакомой крутизне, Где не опаленными крылами Наша песня плещет в вышине. С ней на кручу всадники взлетели Из пыли горячей и степной, И ее припевом прошумели Ветры над безвестной крутизной. И сказал один из нас: «До века Не забыть ни губ твоих, ни кос, Твоего русалочьего смеха…» И коня погнал он под откос. Бой потом гремел над Верховиной… Ты его нашла среди травы: Те же руки, взгляд такой же синий, Только чуб в запекшейся крови. Потому бессонными ночами Ты идешь к знакомой крутизне, Где не опаленными крылами Наша песня плещет в вышине. 1946
«Когда ты пал на поле боя…»
Перевод А. Прокофьева
Когда ты пал на поле боя И тяжкий ратный труд свершил, Тогда бессмертье над тобою Простерло ширь незримых крыл. И ты без роты и без взвода, В грядущем ты, из года в год Живешь уже как честь народа, Как сам народ. 1949
Песня ветерана
Перевод М, Исаковского
Зовешь меня дедом, а разве ж я дед И разве же в сердце решимости нет? Какой же я дед! Я солдат-ветеран, — В японской войне штурмовал Ляоян. В пятнадцатом годе — я вновь на войне, В семнадцатом годе — в октябрьском огне. В сраженьях с фашизмом я был партизан. Какой же я дед! Я солдат-ветеран! Не зря и теперь я расходую дни, — В работе попробуй меня догони! Какой же я дед! Я солдат-ветеран. На теле ношу я четырнадцать ран. С пятнадцатой раной в грядущем бою Готов умереть за Отчизну свою. Так выпьем, ребята! Налейте стакан! Какой же я дед! Я солдат-ветеран. 1949
Нежные имена
Перевод Н. Ушакова
Милица, Радонька, Блага — Есть ли нежней имена! Их освятила отвага, В песни ввела старина. В страшную старую пору Те имена рождены Там, где лесистые горы, — В тайных дорогах войны. Вражью встречая засаду Ночью в чащобе лесной, Звал на совет свою Раду Воин, вступающий в бой: «Радость моя, посоветуй, Рада, скажи мне, прошу — Может, мне дать пистолету Слово, а может, ножу?» Рада в лесу не бывала, Но помогала всегда. По лесу эхо гуляло, В небе сияла звезда. Хлопец в турецкой неволе Думал о милой другой: «Мне помоги в моей доле, Милица, раны обмой». Милица лишь в сновиденье Тихо склонялась над ним, — Будто дарила терпенье Ласковым взглядом своим. Близкую гибель почуя, Стиснув под сердцем свинец, Благу просил дорогую Старый гайдук-удалец: «Блага, взгляни, погибаю, Блага, мне больше не встать. Блага моя всеблагая, Деткам дари благодать!» Нежное имя в походе Знаменем смелых цвело, Нежное имя к свободе Юных и старых вело. Милица, Благонька, Рада — Есть ли нежней имена! Все они сердцу отрада, Всем моя память верна. 1957
«Ворон ручной благодарно берет…»
Перевод Я. Хелемского
Ворон ручной благодарно берет Пищу из рук и клюет бутерброд, Ценит заботу и щедрость мою. …Но, приведись мне погибнуть в бою, Ворон, забыв о былой тишине, Выклюет очи мне. 1959
«Степь, в полудреме вздыхая…»
Перевод В. Корчагина
Степь, в полудреме вздыхая, Житом шумит налитым. Вдовушка, туча седая, Ходит с серпом золотым. Знать, не дает ей покою Холмик во ржи под кустом. Серп заслонила рукою — И разрыдалась дождем. Вдовьей тоской опоенный, Колос поник головой… И лишь к поре полуденной Влагу повыкосил зной. Спину хлеба распрямили. Пышет, искрится коса. А на солдатской могиле Так и не сохнет роса. 1960
«К могилам — к обелискам и крестам…»
Перевод В. Корчагина
К могилам — к обелискам и крестам — Тропою торной скорбь несу живую. Пусть бой! — святыни эти не отдам, А коль отдам, То сам и отвоюю. Но там, в грядущем, где растает тьма, Не для гробов строгать мы доски будем, А для бандур, На коих жизнь сама Настроит струны лишь на радость людям — Тем людям, для кого — всех солнц лучи! Пусть нет еще таких людей на свете, — К их песням, к нотам есть уже ключи: Вон те кресты И обелиски эти. 1967
