Anamnesis vitae. Двадцать дней и вся жизнь

– Спасибо, Алексей Николаевич, заходите чаю попить.

– До свидания, Наталья Сергеевна, зайду непременно завтра около девяти ноль-ноль.

Наталья удивленно посмотрела на него. Это не было похоже на любезность, он ее предупреждал, что есть о чем поговорить, и завтра он придет не чай пить, а по делу.

Все собрались вокруг начальства разом. Саша Мальцев, маленький, шустрый, похожий на подростка, пожал Алексею руку.

– Здрассте, товарищ майор! В общем, в опорном пункте ничего особенного. Сегодня он освободил полдня, сказал, что у него важная встреча и чтобы его не искали. С кем встреча, не сказал. Веселый был, собирался на дачу морковку сажать. В календаре у него запись на сегодня только одна: 16:00 – Пиво. Я по компу пробил, наших клиентов с такой кличкой нет.

Вот это да! Алексей опешил, а потом сказал вкрадчиво:

– Знаешь, как это называется? – Что?

– Да то. Это называется профессиональная деформация личности. Пиво – это слабоалкогольный напиток, который готовится из хмеля, а вовсе не бандитское погоняло. И это пиво мы должны были с ним сегодня пить по случаю моих отгулов. Я даже уборку дома сделал.

Глаза у Саши моментально сделались круглыми и печальными.

– Эх, жалко мужика!

– Не то слово – жалко, мне бы только этого гада найти, который его…

Выговорить, что именно, Алексей не смог. Горло перехватило, и он испугался, что, не дай Бог, разревется, вот будет потеха! Не убойный отдел, а институт культуры на сельхозработах – девочки, не садитесь на землю, простудитесь!

Положение спас Сережа Пестров, который уже пришел в себя после Полининой выходки, и теперь вышагивал немного в стороне, ожидая, когда начальство освободится. В отличие от Мальцева, он был высоким, около двух метров, и вообще большим. Типичный русский богатырь. У них с Мальцевым было общее прозвище – два капитана. Они были очень разными, эти два капитана: Мальцев – компанейским, острым на слово, очень подвижным, а Пестров – абсолютно невозмутимым, даже, казалось, флегматичным, медлительным. Но это только казалось. В исключительных случаях он становился быстрым, молниеносно принимал решения, движения его становились порывистыми, речь походила на испорченную азбуку Морзе – без падежей и лишних слов. Например, однажды, при задержании опасного вооруженного рецидивиста, он, водя пистолетным дулом, скороговоркой произнес такую речь: «Я – чердак, ты – окно, пистолет-глушитель, ты – звонить». Было понятно, что двое его подчиненных разделялись: один страховал под окном, второй в это время вызывал по телефону подкрепление, а преступник вооружен пистолетом с глушителем. Сейчас Пестров подошел к Алексею и, шумно вдохнув и выдохнув, сказал:

– С женщиной его видели. Несколько человек. Молодая, стройная, волосы светлые, в джинсах и голубой кофточке. В четырнадцать ноль пять или четырнадцать ноль семь.

– Откуда такая точность?

– Дама по телефону звонила и смотрела в окно. На телефоне два времени вызова. Только она не помнит, сразу или при повторном звонке.

– И что? Куда они пошли, что делали? Давай говори, не тяни душу, сконцентрируйся уже!

– Стояли, разговаривали, смеялись. Она отошла от окна.

– Кто отошел?

– Дама из пятнадцатой квартиры, – сказал медленно Сережа, подумал и добавил, – которая их видела.

– Что была за женщина, твоя дама ее не узнала?

– Говорит, видела ее когда-то, но не может вспомнить.

– Так, ее показания надо оформить под протокол, давай, Пестров, действуй. Еще что-нибудь интересное узнал?

Пестров отрицательно покачал головой. Алексей достал из кармана мобильник, набрал номер Вадима Игнатьева.

– Слушаю, товарищ майор! – Ты где, что у тебя?

– Сейчас приду и доложу.

Через минуту или две Вадим Игнатьев, старший лейтенант, уже подходил быстрым шагом к Алексею. Вот кто был настоящим милиционером: выправка, подтянутая фигура, стать, стрижка, одеколон, вечная папочка, исполняющая роль портфеля. А еще знание законов на зубок и эрудиция – идеальный типаж. Вадим всегда охотно разговаривал с потерпевшими, умел заставить их вспоминать, а еще находил слова утешения, что тоже важно при такой безжалостной работе.

– Здравия желаю, товарищ майор! – Привет, Вадим! Ну что?

– Дворник видел Фомина сегодня трижды: утром около восьми, в одиннадцать и в тринадцать.

– Разговаривал с ним?

– В восемь поговорили о погоде, Фомин еще спросил про мальчишку из двадцать седьмой квартиры. Пацан в переходном возрасте, дерзит всем, матери грубит. Она боится, как бы с компанией дурной не связался. Отец у него в длительной командировке то ли в Африке, то ли в Америке. В одиннадцать он приходил в десятую квартиру к Голицыной этой, ну, той, которая по делу Горчаковых проходила, но ее не застал. Дворник сказал, что она около тринадцати подъехала с объемистой коробкой. Коробку эту охранник ей помогал затаскивать. Потом ее тоже видели, выскочила из подъезда около трех, взъерошенная, не накрашенная, заскочила в машину и уехала.

– Так, а в тринадцать?

– А в тринадцать он опять приходил в десятую квартиру, – это он дворнику так сказал, но туда не пошел, а долго о чем-то разговаривал с охранником в подъезде. Все записывал в блокнот, вышел веселый и довольный, звонил кому-то по телефону, но, похоже, не дозвонился, потому что номер несколько раз набирал, но при этом молчал.

– Так, стоп! Про охранника твой дворник откуда знает?

– Так это не дворник, а напарник того охранника. – Охранника, кстати фамилия его как, допросить под протокол. О чем беседа и так далее. Ты с ним уже поговорил?

– Пока нет, он ненадолго отошел, скоро будет.

Все это напоминало угадайку, впрочем, как почти любое расследование. Всего было много, но ничего конкретного не было.

Иван подошел к следователю:

– Сергей Иванович, был при убитом блокнот? – Блокнот? Нет, не было, хотя давай посмотрим.

Следователь надел резиновые перчатки и стал доставать из пакета вещи.

– Ну вот, смотри: носовой платок, ключи на связке с брелоком в виде лебедя, дешевая шариковая ручка, две пластинки жевательной резинки, сторублевая бумажка, расческа, список продуктов на листочке бумаги. Все.

– А вокруг хорошо смотрели? Может быть, блокнот вылетел из кармана, когда он падал? А папка его где? А телефон где?

– Все, Николаич, больше ничего не было, – следователь неодобрительно пожал плечами, мол, не учи ученого.

Телефон можно было прозвонить. Алексей быстро нашел нужный номер, нажал кнопку и приготовился слушать. Конечно, вне зоны. Сейчас преступники умные пошли – сразу симку выкидывают.

Загадок стало еще больше. Впрочем, по условиям игры так и должно быть: чем банальнее кажется вначале дело, тем большим количеством непоняток оно обрастает, хотя в конце всему находится объяснение. Надо было сесть где-то в укромном местечке и подумать.

Иван с удовольствием обедал. Принесенные продукты были аккуратно сложены в холодильник, а он с аппетитом съел борщ и сейчас принимался за котлеты. По мере того, как его желудок наполнялся, а по телу разливалось приятное тепло, Иван ждал, что вот-вот наступит состояние послеобеденного покоя, но на душе было как-то… не очень. Он был недоволен собой. Чтото брезжило в отголосках памяти, как будто он снова видел сон. Опять вуаль, рука в перчатке, еще тонкий запах духов, голос. Когда это было? И где? Что за провалы памяти? Может быть, пора к врачу обратиться? К невропатологу, нет, наверное, к психиатру. Давно надо было сосредоточиться и вспомнить эту женщину, эту руку и, надо же, господи, вуаль!

Вуаль была надета на мамину траурную шляпу, когда хоронили папу. Все его воспоминания в последнее время – это похороны: кладбища, венки, запах развороченной земли, звуки похоронной музыки, которая въезжает в сознание чувством невосполнимой потери. Помнится, на похоронах дяди и тети соседка сказала ему, что тяжело терять близких, но надо себя взять в руки. Он не стал с ней спорить. Что она может понимать в этой жизни? Она же не знает, как терять одного родного человека за другим. У него в жизни было именно так. Папа умер, когда Иван готовился к последнему выпускному экзамену в институте. В квартире было тихо – когда Иван занимался, все ходили на цыпочках. Родители собирались на дачу. Мама вдруг громко и счастливо засмеялась, видимо, какой-то шутке отца. Иван выглянул из своей комнаты, чтобы посмеяться вместе с ними. В полумраке прихожей отец завязывал шнурки на ботинках, но вдруг стал валиться на пол. Скорая не успела. Мама пережила отца на два года и умерла, наверное, от горя. Она не болела, только жизнь из нее ушла. Вечером она пожелала Ивану спокойной ночи, как-то особенно долго обнимая и лаская его, как маленького, а утром он нашел ее в постели мертвой.

Он тогда никак не мог себе представить, что это все – их нет. Он, Иван, остался один. Дядя и тетя переехали к нему жить, и он, иногда по утрам слыша привычное, как при маме, звяканье посуды на кухне, забывал, что ее нет, и вскакивал с ощущением уюта и покоя, но через миг сознавал, что у него теперь другая жизнь, которая отличается от той, счастливой, и он теперь один. Как-то на кладбище, стоя над могилами родителей, он понял, что вся их жизнь была прощанием. Мама знала, что отец уйдет первым, и отец тоже это знал. Они никогда не говорили об этом, но, может быть, именно поэтому относились друг к другу с такой всепоглощающей нежностью.

Дядя и тетя не могли заменить родителей, но были очень близкими людьми, и теперь их не стало сразу обоих. Убийство… Когда Иван услышал это от следователя, он сразу не понял, о чем речь. Как же это? Это не могло случиться с его родными. Убийства показывают по телевизору, о них можно прочитать в книгах, но чтобы это касалось его семьи? У него респектабельные законопослушные родственники, и их нельзя убить. Это не про него. Но это оказалось как раз про него, потому что дотошный следователь подробно вызнавал про его алиби, проверял и прикалывал в папку с надписью «Дело» многочисленные справки из посольства, расспрашивал соседей на предмет его отсутствия в Москве в это время и вообще развил вокруг его персоны суетливую деятельность. Особенно эта деятельность стала бурной после того, как в его руки попала копия завещания, по которому вся движимость и недвижимость, а также счета в банках, ценные бумаги и прочее и прочее переходили в руки племянника, то есть Ивана Ильича Горчакова.

…Да, было что-то не так, правда, не ясно, что. В квартире было тихо, через закрытые окна доносился глухой уличный шум, как ворчание большой доброй собаки. Тихо… Тихо?! Телефон! Он забыл включить телефон, когда вышел из самолета. Ему должны звонить, причем сразу несколько человек! Силуэт психиатра реально маячил и не на горизонте, а в непосредственной близости. Телефон он не забывал включать никогда. Видимо, это был первый случай в его жизни. Это, наверное, из-за того сна, вернее, из-за женщины, которая ему опять приснилась. Он целый день о ней только думает, да еще эта встреча в гастрономе. Где же телефон? Так, надо вспоминать. В Берлине было холодно, в самолет он садился в плаще, плащ снял, остался в рубашке и джемпере. Телефон, вроде, был в руках. Потом он услышал предупреждение на трех (вот как, на трех!) языках о том, что пользоваться на борту самолета электронными устройствами категорически запрещено, и выключил телефон. А включить, как выяснилось, забыл. Странно на него действует Москва. Рубашку он выбросил в корзину с грязным бельем, телефон может быть там. Первый случай в жизни Ивана, когда он вынимает свой дорогущий смартфон из кучки грязного белья! Вау! Телефон укоризненно моргнул экраном, зазвучала знакомая мелодия, Иван облегченно вздохнул. Жизнь возвращалась, захотелось надеть пиджак, повязать галстук и вообще вернуть миру привычные очертания, запахи, звуки. Нельзя расслабляться: завтра ответственный, наверное, даже тяжелый, день. Экран телефона тревожно мигал: двадцать три непринятых вызова. Двадцать три! Кому же он так понадобился? Ландыш, еще Ландыш, опять Ландыш! Ландыш – это не цветок, а его невеста! Девятнадцать звонков от нее. Надо позвонить, а то с нее станется: может и с милицией его разыскивать. Иван нажал кнопку вызова – короткие гудки. Пожалуй, надо подождать, когда она сама позвонит.

Полное имя невесты было Ландыш Юсуповна Мирзоева. Иван познакомился с ней три года тому назад в аудитории МГИМО, где его друг, преподаватель международного права, со скучающим видом листал ее зачетку и, по всей видимости, ничего хорошего в ней не наблюдал. Девушка мялась, вглядывалась с удивлением в свой листочек, на котором что-то было написано, невнятно что-то бормотала, а Василий – так звали приятеля, уже заносил ручку, в смысле, перо, чтобы поставить неуд. Девочка была симпатичной, даже красивой, хорошо одетой, носик ее подрагивал от всеобщей несправедливости. Ивану стало ее жалко. Он подмигнул Василию и подсел к столу:

– Ну, что у вас тут? – спросил он грозно.

– Да вот, студентка Мирзоева ничего не знает, – подыграл Василий.

– Васи-илий Семенович, – укоризненно заскулила студентка.

– Что Василий Семенович? Почему лекции не посещали, – Василий заглянул в зачетку, – Ландыш Юсуповна?

Имя и отчество он произнес, тщательно выговаривая, почти по буквам. На Ивана имя студентки произвело впечатление, он даже перестал напускать на себя грозный вид.

– Придете через неделю, – сказал Василий (Василий Семенович, конечно, – он же преподаватель), захлопывая зачетку.

– Я не могу через неделю, – тихим, но очень твердым голосом ответила Ландыш Юсуповна.

– Это почему же, позвольте спросить, – у Василия от возмущения сорвался голос, и он потянулся за бутылочкой с минералкой, которая стояла на столе.

– Это личное.

– Ах, личное? Ну, тогда тем более. Придете. В Удобное. Для. Вас (большая буква была подчеркнута особенной интонацией). Время.

Барышня, сопя от возмущения, собирала листочки, ручку, что-то искала под столом, в общем, суетилась. Иван сразу все понял. Папа, наверное, нефтяной магнат – не олимпиаду же она выиграла, чтобы поступить в самый престижный вуз страны. Дочка, может быть, и не единственная, но избалованная – вон с какими капризными интонациями разговаривает. Денег, судя по одежде и украшениям, немеряно. Именно поэтому и не учится нормально, что денег немеряно, знает, что богатый папочка все равно пристроит на теплое местечко или хоть вон замуж. Ничего интересного. Сейчас пойдет звонить папе, расскажет ему, как злобный препод засыпал ее вопросами не по программе и вообще завалил от зависти к ее красоте и уму.

Барышня, наконец, убралась, и они с Василием сразу заулыбались, пожали друг другу руки, а потом, от полноты чувств, крепко обнялись. Был составлен план действий – столик в ресторанчике, позвонить Васькиной жене, чтобы тоже собиралась, Ваське заехать домой переодеться, а Ивану – поставить машину и приехать в ресторан на такси – предполагалось употребление спиртных напитков. Иван свою часть плана выполнил быстро, уселся за заказанный столик и стал изучать меню. Ресторан был почти пуст. На маленькой эстрадке пианист тихонько наигрывал мелодию популярного шлягера, официанты наводили последний лоск. Метрдотель, важный, солидный господин в смокинге и галстуке-бабочке, излучал гостеприимство и радушие.

– Будете сейчас заказывать или подождете друзей? – Подожду с вашего позволения. – Тогда, может быть, аперитив? – А что вы предложите?

Метрдотель сделал движение головой, и к столику подошел тоже важный господин в галстуке-бабочке, только моложе.

– Это наш сомелье, – пояснил мэтр, – официанты подойдут, как только вы пожелаете.

Сомелье развернул винную карту и наклонился над столом:

– Предложу вам вот это, это и это, – ворковал он, водя наманикюренным ногтем по строчкам.

– Ну хорошо, я посмотрю и выберу.

Сомелье моментально исчез, как будто растворился в воздухе. Иван углубился в карту вин. Все было серьезно. Названия вин написаны на языке страны-производителя, марочные вина выделены особым шрифтом. Цены – в у.е. – тоже очень серьезные. Иван только недавно приехал из Франции. Регулярное посещение французских ресторанов входило в программу его тогдашнего пребывания в стране, поэтому он невольно сравнивал. Сравнение было в пользу Москвы. Интересно, каково оно будет с гастрономической точки зрения? Но подумать об этом он не успел, потому что за соседним столиком стала собираться компания, и он невольно прислушивался к молодому трепу и присматривался к молодым людям. Они все были хорошо одеты и беспардонно молоды – лет по двадцать – двадцать пять. Отмечали, похоже, окончание сессии, делились планами на каникулы. Когда приехали его друзья, компания была уже прилично «навеселе».

Василий был из тех близких людей, с которыми можно не видеться годами, а начать говорить с той фразы, которой закончили при последней встрече. Иван его очень любил. Они созванивались нечасто, при встречах больше молчали, но думали всегда в унисон.

Разговор велся, в основном, вокруг его карьеры. Он только что получил новое назначение – в Берлин. Василий все расспрашивал, а его жена Татьяна много смеялась, кокетничала, рвалась танцевать, ела, пила, веселилась от души. Ивану она нравилась. Не красавица, но очень обаятельная и милая, Татьяна была настолько органична в своем нежданном веселье, что Иван ей искренне завидовал.

Он хорошо помнил тот момент, когда за соседним столиком произошло какое-то движение, и к ним не совсем уверенной походкой стала пробираться Ландыш Юсуповна собственной персоной. Иван замер от изумления, а Ландыш Юсуповна неожиданно для Василия схватила его сзади за воротник пиджака и стала тянуть на себя. Движение было выполнено с молодецким размахом, но силенок у девушки не хватило, и Василий, дернув шеей, легко освободился от ее хватки. Поскольку она была за его спиной, он ее не заметил и продолжал разговор. Тогда Ландыш Юсуповна вдруг пискнула:

– Стоять, когда с вами женщина разговаривает!

Василий недоуменно повернул голову, увидел барышню, и на его лице появилось свирепое выражение.

– Девушка, идите к себе, еще не хватает тут скандала!

Тихий голос преподавателя подействовал на Ландыш Юсуповну магически. Она, как кролик под взглядом удава, пошла, только не вперед, а стала пятиться назад, глядя при этом прямо в глаза Василию. Иван вскочил со своего места и поддержал ее, иначе она налетела бы спиной на официанта, балансирующего с подносом тарелок.

– Ах, и вы тут? – удивилась барышня.

Иван добродушно, как ему показалось, улыбнулся ей:

– Не отчаивайтесь, сдадите!

– Да как вы не понимаете? Если я не сдам это проклятое право, отец мне не купит путевку в Куршавель.

– Ну, это не смертельно, – сказал рассудительно Иван, в следующий раз будете лучше готовиться.

Вечер встречи друзей продолжался с небольшими переключениями на соседний столик. Был объявлен белый танец, и Ландыш Юсуповна пожелала танцевать непременно с Иваном – хорошо воспитанный человек не может отказать даме в такой малости, как танец. Потом куда-то делся ее кавалер, и Иван поехал ее провожать – не оставлять же даму, тем более, не совсем трезвую, одну ночью. Таксист никак не мог взять в толк, что Иван провожает девушку только до квартиры, а не остается у нее ночевать. Он просил заплатить, не желая ждать Ивана, а потом с облегчением вздохнул, когда тот, не прошло пяти минут, вышел из парадной. Утром выяснилось, что в его телефоне появилась новая запись, и запись эта была – Ландыш. Игра началась – они стали встречаться.

С ее именем была беда – поначалу он не знал, как ее называть. Ну, странное же имя! Какое-то мужское! Тогда она сказала:

– Называйте меня Ландышкой, так меня мама зовет.

Свидания были раз от раза продолжительнее, а действия все откровеннее, и, когда Ивану пришло время уезжать, она всплакнула и предложила ему познакомиться с родителями. Он тогда отговорился нехваткой времени, но, уехав, вдруг стал о ней скучать, часто звонить, в общем, проявлять все признаки влюбленности. Ландышке это льстило: он был уже взрослым, при деле, не то что ее малолетние сверстники. Знакомство с ним и так подняло ее в глазах подруг, а уж когда во время лекции раздавался зуммер ее мобильника, и она, закатив глаза (ну что я могу поделать, если он так влюблен), громким шепотом просила его перезвонить, был вообще триумф! С ее папой он познакомился прошлой осенью, когда приезжал на похороны. Папа уважительно пожал Ивану руку, выразил соболезнование, спросил, чем может помочь. Помочь было не надо – уже все сделала незаметная соседка, которую он даже не запомнил, а вот знакомиться в таком подавленном состоянии тоже не следовало. Ивана все раздражало. Ландыш была неестественно оживленной, ее отец – излишне гостеприимным, а мать – совершенно незаметной. Иван даже сначала принял ее за прислугу. За столом – да, был же стол, весь уставленный восточными блюдами – говорил только Юсуп Ильдарович. С первых слов стало ясно, что его, Ивана, прочат здесь на роль зятя, иначе бы не принимали столь торжественно. В конце вечера Юсуп Ильдарович, проникнувшись к Ивану доверием, с потаенной гордостью демонстрировал близость к сильным мира сего, называя известных политиков по именам, вспоминая забавные случаи, коим он был свидетель. На Ивана эта эскапада впечатления не произвела, что, впрочем, отца семейства не огорчило, и монолог он закончил в роли добродушного дядюшки, покидающего молодежь, дабы дать ей отдохнуть от стариков. Прощаясь, он назвал Ивана сынком и, как бы между прочим, сказал, что для дочери не жалеет и в дальнейшем не пожалеет ничего, а будущего зятя устроит на такую должность, о которой любой молодой человек может только мечтать. Игра продолжалась.

Сейчас, собственно, игра заканчивалась, потому что Иван приехал не только вступить в права наследования, он приехал жениться. Ландыш окончила институт, ее семейство ожидало официального предложения, хотя и так было ясно, что Ивану не отвертеться. Он ее, пожалуй, любил, только очень уставал от постоянной опеки. Как-то так получилось, что теперь она стала инициатором телефонного общения, и он иногда раздражался от постоянной вибрации в кармане пиджака. Он не всегда мог ответить, так как бывал занят, поэтому чаще включал телефон в режим «без звука». Она злилась, требовала от него постоянного подтверждения любви, звонила ему ночью, чтобы проверить, один ли он. Как Иван от этого всего устал! Решение жениться было принято и из этих соображений тоже. Он надеялся, что, став женой, Ландыш успокоится, займется чем-нибудь полезным и перестанет его третировать своими звонками. Хотел ли он жениться? Он теперь и сам не знал ответа на этот вопрос, просто старался не задумываться. Посоветоваться было не с кем. Дядя и тетя умерли. Он так и не решился им ее представить, когда они были живы, откладывал на потом. Анна Дмитриевна догадывалась, что у Ивана кто-то есть, и несколько раз предлагала ему привезти подругу на дачу, но он чего-то ждал. Казалось, это не окончательно, хотелось какой-то другой любви, чище, что ли. Мнилась совсем другая девушка рядом, хотя бы отдаленно похожая на маму. Ландыш на маму была не похожа совсем. Внешне это была восточная красавица, внутренне – вулкан страстей. Иван подозревал, что без него она крутит головы молодым людям, влюбляя их в себя просто из спортивного интереса. При нем она демонстрировала полную преданность ему, единственному, ни на кого не смотрела, слушалась его беспрекословно. Стоило ему намекнуть, что пора уходить с вечеринки, какой бы веселой она ни была, Ландышка тут же начинала собирать вещи, суетясь и обязательно заглядывая под стол – была у нее такая привычка. Так что все было как у людей, и свадьба была логическим завершением периода романтически-постельных отношений. Телефон встрепенулся и зазвонил громко и обиженно. Иван взял трубку:

– Да, дорогая!

Наталья и Полина кутили. На столе стояла бутылка «Фанты», которую обе очень любили, но пили только в исключительных случаях. Во-первых, это была сплошная химия, а во-вторых, сплошные калории. Сегодня случай был как раз такой исключительный, что можно было позволить себе и «Фанту», и пирожное, и даже копченую колбаску. Полина уже напилась и наелась вдоволь и теперь сидела на диване и смотрела по телевизору мультики про дядю Федора.

А Наталья пыталась дозвониться до Машки. Машка почему-то все время сбрасывала вызов. Хоть бы телефон тогда выключила, что ли, а то кто его знает, что там, на дежурстве происходит. Наталья вроде все оставила в относительном порядке. Дети на ее половине были стабильными, то есть помирать на утро не собирались. Специфика отделения реанимации новорожденных – это сплошные неожиданности, чаще неприятные, которые случаются сплошь и рядом. Особая головная боль врачей и сестер – недоношенные дети с экстремально низкой (до одного килограмма) массой тела. Это те дети, которые родились в срок двадцать пять-двадцать восемь недель беременности. Им бы еще расти и расти под надежной защитой маминого животика, ан нет! Сбой механизма может произойти от всяческих причин, и возникает, как говорят акушеры, преждевременная родовая деятельность. Рождается абсолютно не готовый к самостоятельной жизни человечек с очень маленькими ручками, ножками и головкой. Он не может самостоятельно сосать – и кормить его приходится через зонд, введенный в желудок. Его легкие не могут нормально дышать – и приходится подключать аппарат искусственной вентиляции. Сердечко бьется так часто, что его приходится дополнительно подкармливать глюкозой, которую необходимо вводить внутривенно. Да, еще этот человечек не умеет жить в обычных условиях – и его помещают в кювез с повышенной до тридцати шести градусов температурой и высокой влажностью. И, находясь в таких парниковых условиях, малыш может в любой момент перестать усваивать кормление или подхватить инфекцию, которая для взрослого человека или даже новорожденного, только доношенного, вообще не опасна, а для него смертельна.

Наталья этих детей любила, жалела и очень старалась выхаживать. Каждый день утром она вслушивалась в сообщения врачей. Вот самый маленький мальчик в отделении прибыл за ночь на восемь граммов. Очень хорошо! Да еще у него появились какие-то рефлексы – совсем здорово! А эта девочка почему-то перестала прибывать. Значит, надо разбираться, делать анализы, вызывать узких специалистов, менять лечение. Дежурство было до краев заполнено этими проблемами. Иногда Наталья не могла даже позвонить няне и узнать, как Полина – просто не было времени. Машка обычно, если дежурство удавалось, звонила ей днем, а потом еще вечером и рассказывала, как детишки, кого приняли, кого перевели, что происходит в больнице. Они обе получали удовольствие от таких разговоров, потому что это было хоть и виртуальное, но присутствие в отделении. Машка была Натальиной подругой с первого курса института. Она была одна такая, не похожая ни на кого. Наталья ее заметила еще перед вступительными экзаменами. В аудитории, где проходила консультация по биологии, стояла девушка с русой косой до середины спины в белой кофточке и черной юбке. Наталья тогда подумала, что у мамы есть такая фотография – тоже белый верх, черный низ. Мама была запечатлена на ней на фоне школьной доски, когда ее принимали в комсомол. Девушка стояла в проходе, спокойно оглядывая собравшихся абитуриентов, не обращая внимания на толчки проходящих мимо нее людей. Ее взгляд на мгновение задержался на Наталье, и она пошла к ней так, как будто они были давно знакомы. С тех пор и дружат. Уже нет косы и черной юбки, хотя белый верх сохранился. Машка обожает белые кофты и жакеты. У нее даже шуба белая! И работать они пошли вместе, и слава Богу, что их обеих приняли, потому что Наталья теперь и представить себе не могла, что бы она делала без Машки. С личной жизнью у подружек не заладилось. Ну, у Натальи-то понятно – объективные причины в лице Полины. Но у Машки! Такая красавица, умница, рукодельница и вообще созданная для семейных радостей, Машка все время попадала в какие-то истории с мужиками. В институте она влюбилась в преподавателя анатомии, который был старше ее лет на тридцать, прочно женат, дважды отец и дважды дед. Об этой любви знала только Наталья. Страданиями неразделенной страсти Машка упивалась целых два семестра, потом разлюбила, при этом анатомию знала, как никто на курсе. Так что любовь была, в некотором роде, со знаком плюс. Потом она влюбилась в курсанта какого-то военного училища, и Наталья стала задумываться над своей дальнейшей судьбой: вдруг Машка выйдет за него замуж и уедет в глухую Тьмутаракань, куда посылают всех новоиспеченных офицеров. Но и эта любовь вскоре закончилась, а Наталья вздохнула с облегчением. Был еще модный артист, который играл в кино обычно умных немногословных сыщиков, а в жизни был не в меру разговорчив и не слишком умен. Эта любовь была со знаком минус, потому что Машка стала смотреть все фильмы «критически», то есть больше следя за игрой актеров, чем за сюжетом. Следом за артистом кино случился художник, с которым они расстались совсем недавно, и у Машки по этому поводу бывали приступы меланхолии, от которых ее надо было спасать, уговаривать, кормить и обещать, что вот уж в следующий раз с кавалерами точно повезет. Сейчас Наталья опасалась, что как раз наступил такой меланхолический период, и Машка просто не хочет с ней разговаривать. Можно, конечно, позвонить Славику – доктору, который дежурит с Машкой в паре, но с ним разговаривать не хотелось – Наталья его не любила. «Доктор хороший, человек – барахло», – так про него говорил их заведующий. Наталья с ним была не согласна. Не может быть человек-барахло хорошим доктором! Не может! Потому что врач – это не профессия, это образ мыслей, образ жизни, стиль поведения, в общем, это такое длительно текущее состояние. А если стоит диагноз «барахло», то и врачом этому человеку быть не надо. Можно пойти в строители, быть хорошим инженером, даже летать в космос, но лечить людей нельзя! Так вот, Славик был не то чтобы совсем барахло, но и звонить ему без острой надобности не хотелось. Придется ждать. Время тянулось медленно, хотя его Наталье всегда не хватало. Пожалуй, надо разобрать продукты: отложить те, что куплены домой, а те, что на дачу – рассортировать и разложить по пакетам. Хорошо бы сегодня Полину пораньше уложить, завтра вставать рано. Нет, надо, пожалуй, еще раз попробовать набрать Машку. Наталья взяла трубку домашнего телефона и набрала номер отделения. Длинные гудки прервались сбившимся голосом кого-то из медсестер:

– Реанимация!

– Добрый вечер, это Голицына. Можно Марию Викторовну?

– Добрый вечер, Наталья Сергеевна, сейчас посмотрю, только Мария Викторовна была занята.

– Я подожду.

Было слышно, как девочка (интересно, кто это, по голосу не узнать) шла быстрым шагом по паркету, спрашивала у кого-то, видели ли Марию Викторовну, и наконец Наталья услышала родной голос.

– Але!

– Машка, это я. Ты почему не звонишь, случилось что-то?

– Да как тебе сказать? И случилось, и не случилось. Машка перешла на трагический шепот. – В общем, наркотики пропали из сейфа.

– Когда?! – выдохнула Наталья. Это было понастоящему неприятно.