Anamnesis vitae. Двадцать дней и вся жизнь

– Что с вами, вам плохо, может быть, скорую вызвать? – он участливо склонился над ней, неудобно встав на колени.

– Помогите мне встать.

– Да-да, конечно, может быть, воды?

– Не надо воды, давайте зайдем в кабинет. По лестнице поднимались Настя и девица.

– Что там такое опять? – это, конечно, девица.

– Наталья Сергеевна, что случилось, вам плохо? – это Настя.

Наталья некоторое время смотрела на них, потом спросила:

– Настя, где ты была?

Настя стояла, потупившись, и молчала. Почему она молчала?

– Это что, допрос? – встрепенулась вдруг девица. – Что происходит, я не понимаю.

– Настя, где ты была? – настаивала Наталья.

– Простите, Наталья Сергеевна, жених мой приезжал на два дня, сегодня мы с ним совсем не виделись, а ему уезжать, вот я и вышла с ним попрощаться.

– А вы где сейчас были? – Наталья повернулась к девице.

– Иван, почему ты позволяешь этой командовать в твоем доме? – взвизгнула девица. – Кто она такая вообще?

– Что случилось? – спросил Иван Наталью, рукой отсекая девицу.

Наталья помолчала, потом решительно заговорила:

– Какой-то человек находился в кабинете. Когда я зашла, он пробежал мимо меня и свалил, наверное, стул. Мне бы хотелось знать, кто это был.

– А ты зачем сюда поперлась? Ты кто, член семьи? Прислуга? Кто ты такая? – вдруг заорала девица, норовя достать до Натальиной головы (волосы, что ли, решила рвать? )своей лапкой.

Иван оттащил ее от Натальи, которая продолжала спокойно стоять перед дверью кабинета.

– Лидка, ты что? Уймись сейчас же! Стыдно!

– Чего я должна стыдиться? Я твое добро охраняю, а то много тут всяких.

Наталья наконец вышла из ступора, вызванного неожиданной атакой Лидки, открыла дверь в кабинет и, пошарив рукой по стене, включила свет. Конечно же, валялся стул с высокой спинкой, на котором лю-била сидеть Анна Дмитриевна. Он всегда стоял очень неудобно для входящих, лицом к письменному столу, за которым работал Петр Иванович. Анна Дмитриевна сидела на этом стуле и смотрела на мужа. Теперь стул лежал на полу. Иван подошел и поднял его, но поставил не так, как он стоял, а к стене. Наталья нарочито спокойно взяла стул за спинку и переставила его на место.

– Странно, – сказал Иван, – а я и забыл совсем. Он с интересом посмотрел на Наталью. – Так вы и есть знаменитая соседка?

– Да, я соседка, уж не знаю, чем знаменитая, но это была и моя семья тоже. Извините, мне надо идти.

В кабинете был, на первый взгляд, порядок, но створки книжного шкафа распахнуты настежь, альбомы с фотографиями лежали на столе Петра Ивановича. Чего-то недоставало. Чего? Картины? Нет, с ними все в порядке. А ведь в коллекции Горчаковых были подлинники Поленова, Левитана, других, менее известных живописцев. Картины были точно все. Книги? Старинные фолианты на верхних полках – все тут, да и остальные, похоже, не взяли. Тогда кто и для чего рыскал в темноте, что искал?

В прихожей ее догнала Настя.

– Наталья Сергеевна, вы только не волнуйтесь, я все вымою и приберу. Если не успею сегодня, приду завтра, ведь до конца месяца заплачено. И еще я хотела спросить насчет постелей: перестилать чистым или так оставить?

– Настя, я не знаю, спроси у хозяина. – Да он, вроде, пока не в себе. – Ну тогда завтра решим.

Ночью ей не спалось, хотелось пить, в постели было неудобно, болела голова. Наталья вставала, перебирала пачки и бутылочки, доставала таблетки, и, наконец, выпила одну. Боль отступила, в голове странно прояснилось, и она, кажется, вдруг поняла, что именно искали. Наверное, альбом с фотографиями, на которых были изображены личные драгоценности Анны Дмитриевны. Она незадолго до гибели показывала его Наталье и сказала тогда, что ювелиры много дали бы, чтобы хотя бы краем глаза заглянуть даже на однуединственную страничку. Такие удивительные украшения были на фотографиях. Но кто это был? Никого постороннего в квартире не было. Настя? Она жила в этом же доме, снимала квартиру у генеральской вдовы, которая после обретения квартирантки обитала где-то в новостройках у замужней дочери. Что о ней, Насте, известно? Приехала в Москву поступать в МГУ на географический факультет, но не прошла по конкурсу. Решила остаться в Москве и учиться на подготовительных курсах. Родители посылали ей какие-то деньги, но для Москвы этого не хватало. Случайно она встретила во дворе Анну Дмитриевну, случайно разговорилась и случайно получила необременительную работу за неплохие деньги. Случайно или не случайно? Девушка была, по словам Анны Дмитриевны, услужлива, чистоплотна, честна и сноровиста. Только хозяйка успевала о чем-нибудь ее попросить, оказывалось, что уже все сделано. Конечно же, она знала о семье все или почти все. А ведь в квартире хранились драгоценности, деньги, просто дорогие вещи. Так Настя? И где она на самом деле была – с женихом или в кабинете? Опять же, украсть она могла и в более комфортной обстановке, когда в квартире никого не останется. Ведь никто, кроме нее, точно не знал, где что лежит и какую ценность представляет.

Потом эта девица, как ее, Лида. Откуда она взялась, как раз и неизвестно. Что, если это она бродила с фонариком по кабинету? Тем более, этот воинственный настрой. Интересно, если бы ее не удержали, она кинулась бы на Наталью или все же нет?

Вдруг Наталья услышала звонок в дверь. На часах была половина первого. Страшно не было. Дом охраняется, у нее перед дверью – камера видеонаблюдения, и на мониторе хорошо просматривается вся лестничная площадка. Звонили настойчиво. Может быть, комунибудь из соседей плохо? Наталья спустилась из спальни на втором этаже, на ходу запахивая полы халата. На экране она увидела Ивана, который стоял перед дверью и протягивал руку, чтобы позвонить еще раз. Она открыла дверь.

– Добрый вечер, – не слишком уверенно произнес Иван, – я вас не разбудил?

– Конечно, разбудили, – Наталья постаралась придать голосу как можно больше строгости.

– Тогда извините за вторжение. Спокойной ночи. – Нет уж, заходите.

Он вошел в прихожую, снял пальто, шарф и поглядел на нее вопросительно.

– Ботинки снимать не надо, – она слегка улыбнулась.

Он тоже улыбнулся. Она провела его в гостиную, предложила чаю.

– Нет, спасибо, я на минуточку. Пожалуйста, расскажите мне, как вы оказались в кабинете и что на самом деле произошло. Для меня это очень важно.

– Кранты, – подумала Наталья, – это он из-за девицы переживает, думает, что я ее засекла.

Почему-то когда она думала о чем-то плохом, в ее голове мысли формулировались именно такими, или подобными им, словами. Она не могла этого объяснить, потому что почти никогда не произносила их вслух. Ну а мысли, мысли у каждого свои. Коротко, раздумывая над каждым словом и стараясь говорить ясно, она рассказала ему все, что видела. Он внимательно ее выслушал, немного посидел, потом очень задумчиво посмотрел на нее и сказал:

– Еще раз спасибо вам за все. Я хочу оставить у вас ключи от этой квартиры. Завтра ее опечатают до моего приезда. Но мало ли что, пусть ключи будут у вас.

Наталья растерялась:

– Ну хорошо, если вам так удобнее.

– Разрешите мне записать ваш номер телефона или дайте мне ваш мобильник, я позвоню с него на мой, и у вас тоже будет возможность со мной связаться.

Наталья пошла в спальню, взяла телефон и только тогда взглянула на себя в зеркало. Ужас, ужас, ужас! Волосы всклочены, из-под халата торчат легкомысленные пижамные штанишки, а сам халат распахнут на груди и являет взору кружева пижамной кофтенки. Наталья заметалась по спальне и не нашла ничего лучшего, как просто снять пижаму и надеть халат на голое тело. Волосы она причесала пятерней, потому что никак не могла найти расческу.

Когда она спустилась с телефоном, Иван стоял перед Ольгиным парадным портретом.

– Это вы? Мне кажется, портрет делает вас старше. – Нет, это не я, – Наталья протянула ему мобильник.

Он быстро набрал комбинацию цифр, зазвучала нокиевская мелодия. Интересно, как он запишет ее данные? Наталья впервые подумала о том, что она его знает, а он ее ведь нет, их никто не представил.

– Все, – сказал Иван, – извините за поздний визит. Спокойной ночи.

Она закрыла за ним дверь и посмотрела на экран монитора. Он пошел к лестнице. Тогда Наталья быстро побежала к кухонному окну. Ей хотелось посмотреть на его машину. Она увидела, что он вышел из подъезда и подошел к такси. Это было совсем не то, что Наталья хотела увидеть. Она считала, что машина очень много может рассказать о ее владельце.

– Мама, мы сегодня что, кутить не будем?

Это Полина возвращала ее к сегодняшнему дню.

– Будем, обязательно будем, – улыбнулась Наталья. Похоже, Полине пришлось по душе новое слово, что же она расскажет в детском саду, вставляя его в свою речь?

Ситуация Алексею очень не понравилась. Участковый Петр Петрович Фомин, сорокалетний капитан милиции, был знающим, осторожным, не каким-нибудь рохлей, а крепким физически, прошедшим огонь, воду и все, что к ним прилагается. Убить его сзади (а именно так он, судя по всему, был убит) было почти невозможно – его феноменальная интуиция известна всему отделу. Он работал на своем участке много лет «за квартиру». Участок был спокойным: центр города, никаких тебе бомжей, никаких разборок. Полно патрульных машин, постовые на каждом углу, люди на участке солидные, все больше пожилые, много бывших военных. Участкового знали в лицо, доверяли ему семейные тайны и называли только по имени-отчеству. Такое уважение испытывали.

Петр Петрович был найден в закутке между тремя домами, примыкающими друг к другу. Нашел его, как чаще всего бывает, собачник, который вывел свою таксу погулять днем, во время обеденного перерыва, потому что не успел хорошо выгулять ее утром. Следов никаких не было – асфальт, никто ничего не видел – все на работе или в продуктовых магазинах, или еще где. Публика в этих домах не имела привычки пялиться в окно без дела. Капитан был убит из пистолета. Самого оружия при нем не оказалось. Не оказалось его и в мусорных бачках, и в канализационных колодцах. Если только бросили в Москву-реку, но тогда его не найти.

Следователь, немолодой уже, лысоватый, полнеющий, был Алексею хорошо знаком. Работать с ним было приятно, глупых поручений он не давал, оперов жалел, все версии отрабатывал досконально, дела доводил до логического конца, то есть до суда. Увидев приближающегося Алексея, он пошел ему навстречу, выставляя ладошку для рукопожатия.

– Николаич, привет! – сказал он. Алексей пожал протянутую руку.

– Ты же вроде в отпуску, или разведка неправильно донесла?

– Здравствуй, Сергей Иваныч, и в отпуску и не в отпуску. Было два отгула, да, чувствую, сплыло.

– Ох-ох-хо, – привычно-притворно заохал Сергей Иванович, – такая наша доля.

Эта незатейливая игра повторялась при каждой их совместной работе и обоим нравилась, потому что как-то их объединяла.

– Что тут? – Алексей поднял угол простыни, что ли, или просто тряпки, которая прикрывала труп.

– Огнестрел, смерть около часа или чуть больше, остальное – после вскрытия, – опять же привычный ритуал. Следователь или опер должен спросить, мол, что тут, а судебный медик сказать, что подробности после вскрытия. Это было ясно и можно было не спрашивать, но надо как-то вползать в происшествие, за что-то хвататься, искать, опрашивать, выстраивать версии, докладывать и так далее. В общем, рутина.

Алексей тоскливо огляделся. Неподалеку, не решаясь подойти, маялся лейтенант Некрасов из его отдела. Алексей поманил его рукой:

– Кто из наших тут?

– Да все: я, Пестров, Вадим, Мальцев. – Что, других дел нет?

– Не могу знать, но, кажется, дело на контроле у… – Некрасов красноречиво поднял брови верх.

Алексей задрал голову:

– У Господа Бога, что ли?

Некрасов вмиг покраснел, вспотел, достал из кармана большой носовой платок и стал вытирать шею.

– Жарко сегодня, – неуверенно сказал он, явно стесняясь своей красноты.

– Ладно, не потей, выползем. А где все-то?

– Пестров по домам ходит, Вадим с дворником общается, Мальцев в опорный пункт пошел.

– А ты?

– А я для связи с вами оставлен.

– Ладно, ты, Миша, сходи пока за пирожками, что ли, а то я сегодня пообедать не успел, – протянул Алексей подчиненному пятисотку.

Что делается? Почему все происходит вокруг Натальи Сергеевны Голицыной? Участковый, тот, которого сегодня убили, звонил ему позавчера, попросил встретиться по делу об убийстве супружеской четы Горчаковых. Договорились сегодня попить пивка, как раз сейчас Алексей должен был звонить Фоме (так Фомина звали за глаза в отделе).

– Это хорошо, что не в праздник, хочу в выходные на дачу съездить, петрушку-морковку посадить, – сказал ему тогда Фомин, – а перед этим надо еще раз поговорить с Натальей Голицыной, с соседкой. Она точно знает больше, чем говорит.

– Почему ты думаешь, Петр Петрович, что она должна что-то важное знать? – удивился Алексей.

– Да потому что она в тот день им звонила дважды. Алексей от удивления не нашелся, что ответить и замолчал. Петр Петрович расценил его молчание как прекращение разговора.

– Ну, бывай, – сказал – и нажал отбой.

Вот теперь надо вызывать эту Наталью на беседу, или можно самому, в рамках розыскных мероприятий, прийти к ней домой и завести, как бы невзначай, разговор о том, что же она такое знает по делу об убийстве соседей и почему она не сообщила, что звонила им в день убийства. Ведь тогда он еле убедил следователя, что она непричастна. Следователем был назначен Терехин из Московской областной прокуратуры – мужик вредный, завистливый, жадный до дел тухлых или громких. А это дело как раз было очень тухлым – убит известный, известнейший, московский ювелир, да еще на даче, да еще с женой. Лучше бы, конечно, с любовницей, но и так сойдет. Терехин прямо-таки сиял: распоряжался громким начальственным голосом, давал интервью, напускал туману, фотографировался, в общем, сумел создать общественный резонанс и стал активно примерять близких друзей на роль убийцы. Почему-то Наталья Голицына ему сразу не понравилась. А вот Алексею она как раз сразу понравилась. Она ему показалась очень красивой, он таких всегда опасался. Женщины с броской внешностью казались ему надменными и неприступными. Он с ними старался не иметь никаких дел. Но Наталья странно не соответствовала этому, придуманному им, образу. Она была доброжелательна, не смотрела на него, как на тупого мента, а разговаривала человеческим языком, пытаясь помочь в расследовании: вспоминала знакомых, которые могли что-то знать, показывала дачу, участок, баню. Чувствовалось, что она хорошо знала чету Горчаковых, бывала на этой даче, пользовалась их доверием. Вот это и насторожило Терехина. Он привязался к одной версии и не хотел слушать ни о чем больше. Чуть не применил к Наталье меру пресечения в виде заключения под стражу. Еле тогда уговорили, что это бред: не было у Натальи Голицыной мотива, скорее наоборот, она много потеряла. Все в доме знали, как старики любили и Наталью, и ее дочку Полину. Наталья и сама рассказывала, что могла оставить девочку у соседей хоть на день, хоть на вечер. Полина даже ночевала у Горчаковых, когда болела ее няня, а Наталья дежурила ночью в больнице. Но Терехин не хотел ни о чем слушать до тех пор, пока Алексей не приволок ему копию завещания, в котором Наталье доставался только жемчужный гарнитур с бриллиантами, а все остальное – племяннику. Терехин нехотя отпустил тогда Наталью и переключился на племянника, которого и в стране-то не было, не то что в Москве. Да, на этих днях как раз полгода после убийства, и племянник должен вступить в права наследования. А тут новое убийство, и опять каким-то образом замешана Наталья Голицына.

– Пирожки, Алексей Николаевич, – Миша протягивал сверток, – осторожно, еще горячие.

Алексей развернул бумагу, выбрал пирожок и застонал от удовольствия – так было вкусно.

– Жениться тебе надо, Николаич, – это уже Сергей

Иванович принял эстафету обычных банальных фраз. Насчет женитьбы Алексея не шутил только ленивый, да еще, по молодости лет, Миша Некрасов. Алексей уже привык жить один. Он все умел, все знал. Женщины, если появлялись в его жизни, были для него только объектом недолгосрочных ухаживаний с легкими постельными отношениями без последствий. Так что жениться он пока не собирался и на шутки не обижался.

– Надо, надо, надо, – скороговоркой проговорил он, потому что в этот момент увидел, как перед оцеплением стоит Наталья Сергеевна Голицына и отчаянно препирается с милиционером, жестами показывая в сторону своего подъезда. Руки у нее были заняты тяжеленными сумками, и она, показывая на подъезд, их приподнимала. Со стороны смотреть на это было совершенно невозможно. Ей же тяжело! Алексей рванулся к оцеплению.

– Что у вас? – обратился он к милиционеру.

– Да вот гражданка утверждает, что живет в этом подъезде, – козырнул тот.

– Так пропусти.

– Есть. Проходите.

Наталья сверкнула глазами в сторону милиционера. – Полина, быстро за мной!

Алексей огляделся. Полины рядом не было.

– Наталья Сергеевна, подождите, а где Полина? Наталья обессилено опустила сумки на асфальт. – Господи, где же она? Полина!! Полина, ты где?! – Мама, что ты кричишь? Я папу тебе веду.

Полина важно вышагивала, ведя за руку капитана Пестрова. Его щеки горели. Он как-то даже упирался, но шел.

Что же это у меня за отдел такой, подумал Алексей, все, как красны девицы – румянцем заливаются.

– Полина, придется мне за тебя взяться, – сказал строго Алексей. – Разве можно подходить к незнакомым людям, тем более, мужчинам? Ты что у нас, дикая совсем?

Он развернулся в сторону Натальи, которая чуть не плакала от досады.

– А вы, мамаша, совсем не занимаетесь воспитанием дочери, придется вами тоже заняться.

Наталья хотела уже что-то ответить этакое дерзкое, острое, но, посмотрев на Алексея, увидела, что глаза его смеются.