Кавказские обрывки – 2014
Невнятный пейзаж февральского курорта,Немеет кожа щек от ласки зябких струй,Съестное на столе несолоно, протерто.Усталому нутру – невольный поцелуй.Да… выше всех окрест Бештау оголовоксо снежной полосой на каменном боку,Старик влезает в лифт, напорист и неловок,Держа наперевес блестящую клюку.Оперся в аккурат, кряхтя, на чью-то ногу,И вскриком изошла мизинца злая боль.С вершины Машука видать совсем немного:Белесый солнца край и ближних туч подбой.Собрав морщинок пазл в ненужное кокетство,Танцует дамский круг в неистовстве лихом,Колышутся комки поверх больного сердца,И крестик на комках, и сладкий дух духов.Хмельные танго – козырь струнного квартета,Скрипачка бьет смычком, со лба стирая пот,Траву сухую жгут, там… в километре где-то.Закормленных приблуд гуляет тихий полк.В простонародье песьем – пегая борзаявыкусывает блох, усевшись на крыльце,Так в очередь в собес актриса отставнаяВрывается, как миф, с вуалью на лице.Проходит по ковру с подругой мусульманка.Она из Кабарды? Всего скорее – нет.Сиреневый хиджаб – покорности обманка,Как рамка темных глаз. Волнует силуэтЕе виолончельных бедер в одеянье,По комнате сосед – сухумский армянинлюбовнице звонит. На пестром одеялеЛежит подарок ей, завернут, не одинон там лежит: часы, бейсболка, ножик, паспорт.По радио шумит прибоем мрачным «Крым».И Крыму в унисон его хлюпливый насморк —Гортанной речи спутник, как он матом крылкаких-то подлецов-врагов своих. Бештауопять не виден весь, лишь только ближний лес,Где шарфик, черт возьми! Как вновь похолодало.А ты что думал, брат? Зима – зима и здесь.Монаху Аристоклию
Заснули Нерехты дома,Заборы, люди, окна, печи,На ночь затих привычный мат,Чтоб утром вновь стать фоном речи.Мой друг там где-то вдалекеТворит неспешную молитву,А я пишу, строка к строке,Кладя их в ряд, как в ванной плитку.Он текст придумал про меня,Про Кострому, куда сбежал я.Да, я с дисконтом обменялСвой кров и быт, и с пылу с жаруСхватил столовский пирожокИ ем с восторженною миной,Чтоб суп сварить, я дом поджег,Чтоб душ принять – взорвал плотину.Не ты ль пример, лукавый бес,Ушедший в мир иной вселенной?Туда, где Богу отдан весь,С умом, душой и плотью бренной.Мне не бывать, старик, как ты,Да лучше всех сам знаешь это.Мне не уйти лечиться в тыл,Не для погибших лазареты.Но сладок воли пирожок,Хоть не съедобен он местами.Глянь, за окном пылит снежокИ до весны он не растает.Осень… Еще тепло…
На свете воли нет, есть чьё-то дозволеньеПлутать скитальцем меж резиновых преград,Чуть напузырить их порывистым движеньем,И пасть отброшенным безжалостно назад.Покоя нет на свете, только промежуток,Затишье в стычках с отражением своим,Когда отступит на мгновенье сытый жупел,Что ты придумал, воспитал и накормил.А счастье есть. Взять в руки старую корзинуИ в предвкушенье милой тяжести опятПочти бежать до леса, зная ту низину,Где те деревья полусгнившие лежат.И в алчном раже хлопотливо-первобытномСемейки рвать, не обрезая корешков,Какой покой, какая воля? Надо быстроНабрать корзинку, вон уж там, недалеко«Ау!» кричит какой-то голос ненавистный,И – будь ты проклят – откликается другой,Сейчас придут сюда грибные террористы,И будет им тут воля, а тебе – покой.Как стан опеночный и строен и фалличен!И пахнет так, как пахнуть должен потный гном.Мы с грустной миною грибы над тазом чистим,А было ль счастье, правда, было ли оно?Апрель на дачах
Унылый лай стареющей собакиНе заполняет уха лабиринт,Как одинокий позабытый бакен,Луна меж туч в реке небес горит.Деревьев спят апрельские скелеты,И только ветер – вечный хлопотунне спит. Он будет хлопать до рассветаПо лапам тихих незлобивых туй.Их жесткий край, резные окончанья,Ладоней ветра им не уколоть.А вот ты ель зажми в кулак случайно:Узнаешь, как нежна ладоней плоть.Дороги профиль глинистый, нечеткийРазбит навек колесами машин,Так еж лежит раздавленною щеткойСеред шоссе, а ведь он так спешилТуда, где лес чернеет за кюветом,Деревьев дальних первая листва,И может, будет что-то этим летом.Но за шоссе все будет, а сперва…Вперед, вперед на лапках семенящих,Вот полшоссе, рывок, а там – кювет,И мир за ним, мир новый, настоящий!«Там ежик мертвый, пап, ты видел?»«Видел, Свет!»Чего искал он на чужой сторонке!Роса не слаще, черви не жирней.Ежих чужих? Отвязней, да и только.И в жены брать-то лучше поскромней.Весенних дач недолог сон беспечный,Трава зовет, гудит: «Да хватит спать!Расти мне надо! Сок пахучий млечный,Как хочет он на срезе выступатьТравинки каждой, стриженной косьбою,Вставай, бездельник, плеши разрыхли!Подсей меня, зеленой, под тобоюЯ шевелюрой буду у земли».Еще чуть-чуть. Со лба отбросит солнцеЛучей апрельских теплый желтый чуб.И, ночь спугнув, грузовичок крадется,Везя соседу Мише банный сруб.Нет, не тебе…
«Синяя крона, малиновый ствол,Звяканье шишек зеленых…»Вот это текст! Только жалко не твой,И не тебе на поклоныВновь выходить, от вниманья устав,В куртке из сморщенной кожи.Нет, ты, увы, Окуджавой не стал,Да и не станешь, похоже.Звякай струной за аккордом аккорд,Тенором пой, баритоном,Даже дискантом, как мартовский кот,И не тебе на поклоны,От клокотанья души не остыв,Лихо на сцену врываться.Нет, не Высоцкий ты… Это не стыд,Да и не стоит стараться.Будь сам собой. Что найдешь: опишиВ рифму без «крови-любови»,В текст свой вложив теплый атом души,Злую молекулу боли.Может, услышат, прервав глухоту,Глаз приоткрыв – и увидят,Может, не завтра, и может, не тут,«Нет» лишь скажи ты обиде.Часовенка души
Покой и свет в душе усталость тела топятв таинственной реке, текущей на восток.Потерь, побед и бед теперь не нужен опыт,В гусиный пруд слились и устье, и исток.Забота без забот, веселье без похмелья,Без пафоса слеза, без злой обиды гнев,Покойная земля, припал всем телом к ней я,И строю теплый кров, сарай, забор и хлев.Зазубрен мой топор – не там бревно он тешет,Не точена пила, и рез ее не прям,Проекта нет совсем, и знает только леший:А будет ли вообще построен этот храм.Какой уж храм? Смешно! Часовенка в низинес иконкой лишь одной «Нерукотворный Спас»,Неужто тот костер погаснет и остынет,Который я разжег, и горстку дров припас.Течет поток машин не пафосного видаНа север в Кострому, по бывшей «Костромской»,Неправдой снов теперь мне кажутся обиды,Да были ли они? Прошли. Как в детстве корь…Семь вечера в парке «Дубки»
Хосе Аркадио Буэндия показывал всем плошку с крупинками золота, словно он сам его создал. Удовлетворив общее любопытство, он наконец оказался лицом к лицу со своим старшим сыном, который в последнее время почти не заглядывал в лабораторию. Отец поднес к его глазам сухую желтоватую массу и спросил: «Что это, а?» Хосе Аркадио чистосердечно ответил:
– Дерьмо. Собачье.
Габриэль Гарсиа Маркес. «Сто лет одиночества»Пронзителен в «Дубках» июльский запах дуба.Скворечит детвора под взглядом сонных мам.Не думай, голова, пожалуйста, не думай!Чего просить, она не думает сама.Вечерний тихий спад дня середины лета,Он долог, как сонет, и грустен, как сонет.Его судьба – уйти под ночь с последним светомИ возродиться вновь под именем «рассвет».Ухоженый старик в отглаженной ветровкеРотвейлера бранит лениво и длинно.Но пуст собачий взгляд, он мыслями на тропке,Где под кустом такой интригою Оно!«Твой скудный мир – ничто, невольный повелитель,А вислый нос так груб, желанья так просты.О, мой собачий бог, как он нелюбопытен!Ну, ты хоть раз взорли, айда со мной в кусты!Ты долго свет коптишь, застал, как умер Сталин,А рыжий тот нахал, должно быть, правнук твой.Ведь Ею этот знак в кустах густых оставлен.Смотри, старик, смотри: он цветом – золотой!А в запахе его – стрелой желанья ноты,Пойми меня, мой друг, ну ты не так уж ветх!О, мне б к тому столбу, поднять повыше ногуИ дать ей свой ответ, свой золотой ответ».В нем «бросить все» призыв за сладость злую сцепа,Окрестным кобелям угроза всех порвать.Как ваша жизнь в любви убога и нелепа!Цветов ненужный шик, скрипящая кровать.Июльская жара, тяжелая, как штанга,В ротвейлерских глазах азарт сменила грусть.В московских небесах исчез собачий ангел,Лишь шепот по кустам: «И где же ты, Мисюсь?»Посвящается Валентине Волошиной
В обшарпанном номере статей советскихОбшарпанный стол и обшарпанный стул,Настольная лампа на полочке ветхой,Как будто лет сорок, как мир здесь уснул.Солдаты войны никому не понятной —Осенние мухи пред мутным стеклом,И вид неопрятный постели помятой,Вошедшего взгляду открыт как назло.Сквозит холодком из-под двери балконной,И водочной порции просит душа.Всего-то чуть-чуть, без желанья и стона,Полпальца до дна. И глотнуть не спеша,Прочувствовав горечь запретного зелья,Ненужность поступков и зыбкость границ.И странное чувство: «А здесь-то зачем я?Средь этих пространств и мелькающих лиц».А Волга течет, огибая Лунево,Набросив халатик осенних лесов,И мы для нее только повод и доводДля диспута с Богом, что жизнь – это сон.A capella (пение без аккомпанемента)
«Эх, Андрюша, нам ли быть в печали!»…Компания подвыпивших людейПоет, не больно стукаясь плечами,В какой-то общепраздный будний день.Они поют, на все лады играетРебристым телом вятская гармонь,А городское солнце догорает,Встает Луны обкусанный ломоть.Цветут сады и розовым, и белым,И горы крутят с блеском фуэте,Уходят в ночь ни с чем воровки-беды,Оставив мир на откуп доброте.Они поют, горячее на блюдетепло теряя, горкою лежит,Они поют, и, может быть, не будетЗла, выяснений, драки и обид.В сетчатке глаз их места не находитСтол неопрятный с кляксами еды,Там свет и слезы в вечном хороводеСадов, где вихрем с белых яблонь дым.Как грудь цыганки, холодец трясется,Овал зеленых яблок так красив,Мотив банальный над столом несется,Но как всесилен, как ядрен мотив!И спев «Андрюшу» дружным a capella,Они без тоста выпьют, как пить дать,А женский пол сноровисто, умелоНачнет для чая стол освобождать.А завтра будет буден день, работа,Недельный центр, а жалко, вот облом!Ах, если б завтра выдалась суббота,Подольше все попели за столом.Казак гулявый, верная Катюша,Степан на стрежне с бедною княжной.А может, девка выбралась на сушу?И стала чьей-то скучною женой.…Там в небесах, где сетью Божьи тропки,Андрюша уложил в футляр гармонь,Вздохнув, убрал сады свои в коробкиИ «Спать горам!» приказ озвучил он.Стихогеография
Я прочел тут текст. Хирурга – судяпо тому, как автор рифмовал —органы людские: ноги, груди —с местностями, где он побывал.Вот какой ты орган не затронешьНа Руси найдется городок,Для желудка – Тула иль Воронеж,Для трахеи – Пермь или Моздок.Ну а ниже – вовсе, ох, раздолье:Костромская область, город Буй…Написать про органы мне, что ли?Их же в организме сколько, уй!Но я не патологоанатом,Мне тела не довелось вскрывать,Ну а зря, практиковаться надо,Вдруг чего придется срифмовать.Пишущий народ вовсю рифмуетС Томском – Омск, Караганда? Беда!А почешет темя, глаз зажмурит:Выдаст вариантом «лебеда».А уж как прорвешься за границу!Вот раздолье праздному уму,Как нанижешь пиццу ты на НиццуИли Колыму на шаурму!Ой! Куда-то не туда заехал!Лучше вы уж с рюмкой к нам, сюда.В Магадане будет не до смехаТем, кто зарифмует Магадан.Но не будем с вами мы о грустном,Лучше вот что сделаем, ребят!Соберите мне чуток «капусты»И отправьте, что ли, в Ленинград.С этим словом рифмовать сподручней,Лучше, чем с «Санкт, тьфу ты! Петербург».Ведь мужик Собчак-то был не скучный.И чего на Вову взъелся вдруг?На того, что, лысиной сверкаяИ топча ногами броневик,Про рабочий класс кричал, картавя.Ну а про кого решили вы?Дал язык нам Бог и не заметил,Что язык нам вроде как во вред.Тьма названий всяких на планете,Не срифмуешь все. Ну точно нет.Десять сов
Олег Дэймор (Зятенков). г. Санкт-Петербург
От автора:
Мне кажется, что я так и не стал взрослым и просто хорошо мимикрирую. И мой папа, как и обещал, сидит себе в райских кущах и смотрит на меня с облака, и если я найду нужное облако, то я его увижу. Еще я считаю пальцы у людей, но мне пока так и не встретился кто-либо с шестью или семью. Я не знаю, зачем мне это нужно. А еще я родился в Ленинграде и назван в честь Олега Блохина, но, как выяснилось, все равно очень плохо стою на воротах…
© Дэймор Олег, 2016
Море грустило
В эпоху эоархея образовалась гидросфера Земли, однако воды на Земле было сравнительно немного и единого мирового океана еще не существовало, водные бассейны существовали изолированно друг от друга…
В конце эоархея появились первые прокариоты – простые одноклеточные безъядерные организмы.
ВикипедияРусалке А. Гэлраэн
Море было огромным, совсем нежилым и заброшенным,Словно дом аварийный, где шорохи, тлен и мыши,Мертвый дом, где вчера на постой чуть не стали лошади,Только кучер ни тлеть не хотел, ни шорохи слышать…Это море грустило, как поэтесса Ахматова,Та, что с мужем рассталась и разругалась с сыном,И поверхность у моря по-детски бледна и матова,Словно жилка на шее, бьется, волнуясь, синим.Просто море не знало, что эоархей закончится,Что Земля успокоится, выбросив лишнее ввысь.Ну а дальше какие-то тысячи лет одиночестваИ у моря на донышке самом затеплится жизнь…О дождях
…переезжая из города в город, мы часто привозим с собой дождь.
Мне кажется, это письма, так дожди переписываются друг с другом. Они используют нас, как молчаливых перевозчиков, ведь Почта России вряд ли примет такое сырое письмо, а нам вроде как и некуда деваться…
Было так:Дождь из Питера, дождь из МосквыНикогда не встречались, но письма писали исправно:О погоде, о новой ливневке, о цвете травы(он под каплями глубже и ярче), и кратко – о главном,Что: …махнуть бы на обе столицы грибным и к зиме,Когда метеоцентр буранами занят и вьюгой,На свиданье вслепую сорваться и там, в КостромеИли лучше в Воронеже – к югу, да, лучше бы к югу,Без особых примет – ливня щедрый купеческий жестИ тоскливая морось учителки с темой урока —Мы узнаем друг друга во множестве солнечных мест,И узнав – затаимся и страсть свою сдержим до срока.И вот ночью, когда этот город закроет глаза,Мы сольемся и биться в экстазе о стекла мы будем!(Кто-то сверху дает всем живым существам тормоза,Но у нас проржавели детальки от ливневых буден)Струи, всплески, объятия ливня – представлю/дрожу —Увеличим процент годовых – на осадки кто ставил?Град везти?– Да не стоит, у местных чуть-чуть одолжу,Ты сама приезжай.– Против правил?– Ну да, против правил……Но пока только письма, что в складки сырого плаща,Петербурженку выхватив на Ленинградском вокзале,Ухарь-ливень как в ящик почтовый вложил. …МосквичаДождь и ветер промозглый в столицу домой провожали…И послание бисерной моросью за капюшон —О траве, о ливневке… И дальше согласно билетамЗаполошный бухгалтер успеет в последний вагон,Плащ болоньевый в душном купе…..и дождливое лето.Космос
Ты всегда говорила: с науками все по плечу,Ты учись, и не важно, кем станешь – физиком, лириком!Только, мама, родная, я в космос давно хочу,Я полжизни лечу по орбите безвестным игреком!Ты заметила, мама, что здесь очень странный ЦУП —Ни тебе центрифуги, ни рычагов управления?Лишь в живом уголке вечно бегают по колесуХомяки, и нас водят смотреть на них время от времени.Я забыл все инструкции, данные главврачом:Цель стыковки, пароли, значение первой космической…Но я чувствую, мама, во мне есть нужный разъем.Да, я помню, мам, что закончил Политехнический!С кем стыкуюсь? Она космолетчица из седьмой,Там все буйные и санитар не снимает скафандр.Он вчера показал мне секретный ее позывной:Крик совы, семь пятерок и вой ледяных саламандр.Этот вой – он во мне порождает большой пожар,Что сравним с астероидом, сгорающим в атмосфере.Да, я знаю, что если бы я с твое порожал,То не стал бы каждому встречному психу верить.Я готовлюсь к полету, не жду, что будет легко —Нынче март, тренировки идут на котах и кошках.Млечный Путь? Помнишь, мама, как я пролил молоко?Да я почти улетел!!! но ты вызвала неотложку….
Ночные скороговорки
Мы не спим сегодня ночью,Мы с сестрой хотим знать оченьПро ужей и сторожей,Про чижей и про ежей.Я к папе молча подхожу,Его толкаю и бужу:– Папа, правда или сон,Что под горой живет дракон?На что, не открывая глаз,Наш папа явно врет сейчас:– Зимой, укутываясь в шали,Шипели змеи и шуршали.Одна окуклилась и вот —Дракон у озера живет!И мы тогда с сестрой спросили:– А где живет ушастый филин?От папы я не отхожу,Пихаю локтем и бужу.Испуганно взглянув на нас,Он врать не стал на этот раз:– Две подружки совки-сплюшкиНа опушке ели плюшки.Плюшки совки-сплюшки съели,Сплюшки с плюшек раздобрели.Не узнали мамы сплюшекИ надрали сплюшкам уши.А через месяц у крыльцаНашли ушастого птенца!И тут глаза открыла матьИ нам пришлось ложиться спать!Мы не узнали про стрижейИ про моржей, про сторожей,Но снился мне ушастый филинИ змеи… змеи тоже были…Стешонок и море
Стешонка привезли на море и поставили у самой кромкина мокрый песок. Море подбежало и уткнулось в его ногисвоим прохладным, покрытым белой кудрявой шерсткойлбом: Здравствуй, малыш! Я скучало за тобой…И Стешонок от неожиданности заплакал: Как такое огром —ное море знает такого большого Стешонка, если самСтешонок видит море впервые? И чего скучало?Но, едва Стешонок заплакал, его подхватили на руки, и онне успел отдать морю все те вопросы, что уже началирождаться в его голове. Стешонку вложили в ладошкуракушку, и теперь Стешонок сам искал ответы дляноворожденных вопросов. А зажатая в руке ракушкадумала: надо ему помочь.Ракушка была ребристая и, если лизнуть, немножкосоленая, но она почти не помнила себя в море. Когда-тоона была створкой раковины и сопровождала моллюскав его постижении морского дна. Но однажды ее вынесловолной на берег, где она и осознала себя уже ракушкой:ни второй створки, ни моллюска больше не было, а онабыла половинчатой и пустой. И море теперь сталодля нее далеким и по-прежнему непостижимым.И ракушка молчала.И, когда Стешонок разжал кулачок, ракушка, котораябыла меньше моря и меньше Стешонка, быстропотерялась…Лежала ракушка в песке —Ребристая и белая,Я взял ее и сжал в руке,Спросил: Что в море делала?Ты видела, как дремлет кит?А рыбу-попугая?В ладошке ракушка молчит,Лежит, как неживая.Но к уху я поднес и слышу:Она молчит… и морем дышит.Сатори. До востребования
Письмо из Ниццы от несуществующего меня
…ты спроси: Как звучала капель в НиццеС опустевших бунгало на мокром пляже?Слышал, капельницы здесь в больницеЗвучат фонетически точно так же,Но не в пример тише и сразу в вены.А капель – в душу – значит совсем иначе.Встречу весну – напишу тебе непременно,Но тут и зимой плюс шесть, вот незадача…Я представился братцем-Апрелем, собрался духом,Привинтил к окну и врубил до упора кондишн.Перегрелся. И капли с сосулек падали глухо,Уходили в песок, и я их совсем не слышал.Может статься, что все потепление – чья-то шутка?И к нам завтра течением вынесет белых медведей.Опустеют бунгало совсем… и мне станет жутко.И тот несуществующий я из Ниццы уедет.Из жизни нарисованных кошек № 1
Я с рождения заперт в простом тетрадном листе,Нарисован небрежно в восьмой и девятой клетке.Я сидел в тетрадке у Пашки и ждал вестейО весне. А потом он меня скопировал СветкеИ меня стало двое, и я, который второй,Приносил ей пятерки, как полудохлых мышек.Оставлял на полях. А после уроков домойУходил со Светкой. И я брел с Пашкой на крышу.И вот там этот первый моих добивал мышей —Те ложились вверх ластами, как мальки на причале.Истерила мать и отец гнал Пашку взашей —Тот шел к Светке, где оба я виновато молчали,Света правила цифры, а Пашка пушил нам хвост.Может, завтра училка проверит и мыши воскреснут,И опутает подписью в мой двухклеточный рост,И в тетрадном листе мне скованно станет и тесно.А потом на каникулах Светка уедет в Крым,А я с Пашкой останусь в школе на целое летоИ на солнце выгорю – стану совсем седым….…А второй я утонет – не сможет спасти Света.Из жизни нарисованных кошек № 5: Десять сов
Мне приснились 40 кошек и 51 сова.На бумаге зарисую этот странный сон сперва:К каждой кошке пририсую по сове,Только к рыжему котенку – целых две!У меня остались совы, буду их держать в уме.Чтоб они не голодали, я придумать мышь сумел!Мышь одна. Эх, жаль, не смог хотя бы двух —И теперь в уме совиный прах и пух…Из жизни нарисованных кошек № 4
Кошка сдохла хвост облез
Нарисуй мне кота с человеческими глазами.Проще в круглое влезть, чем в две скобки, стоящие рядом.Я б сидела в зрачке и глядела, как хвост облезаетПод его стекленеющим и угасающим взглядом.Нарисуй. Он свою арифметику жизней истратил,Но я стану десятой, что теплится в маленьком теле.Я нарочно сегодня в трехцветном счастливейшем платье,Чтобы руки врача опускаться не смели… не смели…
Зимний зебренок
(в Московском ZOO)
L&K
Бить копытом, взять разбег,Дом покинуть каменный!Там, в вольере, белый снег,Как полоски мамины.Дверь открыта – сделать шаг,Кляксить плоскость белую;Только холодно дышатьИ стою, не бегаю…Сказки в дорогу
Люся Токайрин. Китай, г. Пекин
От автора:
Меня зовут Люся Токайрин и называют Лита, я сказочница, поэт, немного философ и бренд-менеджер. Последние три года живу в Поднебесной, там же творю и работаю, пишу стихи и песни.
Творчество всегда откровенно, а у откровенности много уровней, и я выбрала для себя уровень иносказательный, нишу сказок и прочей метафизики. Как и у сказок, у моих произведений одна основная тема: как выжить в этом мире. Мои герои идут навстречу своему страху, побеждают чувство вины и обстоятельства, переживают потери и залечивают раны. И я верю: то волшебство, что приходит им на помощь, можно найти и в нашей реальности. Надо только выйти на поиски.
© Токайрин Люся, 2016
Руди
Дева Льдов поцеловала Руди,
смертельный холод пробежал по его спине в мозг,
он вскрикнул, рванулся, зашатался и упал.
Г. Х. Андерсен. «Дева Льдов»1В горном шале аромат травяного чая,Мята, шалфей, лаванда и розмарин.Вот уже год, как Руди живет один,Вот уже год, как Бабетта его скончалась,Жарко горит камин,Руди заходится в кашлеИ вспоминает…Шаг, прыжок, след в след,Где же ты, Руди?Руди нет.ВверхПо отвеснойСка —ЛеСнежные кошки след в след.Спрятавшись в облаке, ждет Ледяная Дева,Где же ты, Руди? Выследить и пленить,В холод одеть, кудри выбелить, застеклить,Руди, тебе не скрыться, так выходи!Это ее скалы, ее небо,Только вот Руди не Кай, у него в грудиНету осколка стекла, и ему нет делаДо твоих планов на мир, Ледяная Дева,Руди смышленый мальчик, он помнит точно,Ты не боишься псов, но не любишь кошекРуди встает на четыре лапы,ПотомСкажут, что он с рождения был котом.Все это байки, вообще-то на самом делеРуди мог стать котом только в понедельник,Всю остальную неделю был Руди псом.Шел первый день недели.Ему везло.Шаг, прыжок, след в след,Где же ты, Руди?Руди нет.ВверхПо отвеснойСка —ЛеСнежные кошки след в след.2Все кончилось лучшим образом, Руди спасся,Только с тех пор ночами глухими чернымиОн по постели мечется, задыхается,Руди все чаще мнится, что обречен он.Руди, стекло – не льдинка, задето легкое,Как мало времени, сколько еще не сделано!Жди ее, Руди, она исцеляет холодом.Жди ее, Руди, свою Ледяную Деву.3В горном шале аромат травяного чая,Руди не спит, над каминной полкой ружьеРуди настойчиво, тихо зовет ее.– Ну, приходи, забери меня, я скучаю!На руки мне ледяные перчатки надень,Вот мои волосы – посеребри снегом,Вот мое сердце – сегодня конец недели,Я не сбегу, как же я измотался бегать…Ну же, иди, я заждался, возьми свое,Если тебе нужен пес, Ледяная Дева.Перешагни Самайн
У Грэтхен с начала лета болят глаза,Ей снится – чащоба, нож, ледяные пальцы,Снится – «беги, спасайся! скорее, Ганс!»Грэтхен кричит от ужаса,Просыпается.Грэтхен с начала осени не уснет,Боль где-то в области солнечного сплетения.Ганс уже ждет ее, ждет ее, ждет ее, ждет,Он – бог по другую сторону сновидения,Только от собственной тениГанс не спасет.Грэхтен с начала зимы разучилась петь —Горло стянуло колкою льдистой коркой.Грэтхен, не спи, твои сны – яд, паденье, смерть,Так же опасны, как лед на тропинке горной.Грэтхен, весны не будет, не жди тепла.Чутки твои глаза, но ладони слепы —Ты уже все, конечно же, поняла:Выпусти птиц и раздай по знакомым клетки.Кстати, тебя зовут,Поднимайся, Грэтхен.Слышишь, он шепчет: на что тебе та весна?Грэтхен, твои сомнения так нелепы,Грэтхен, очнись!Ты же в паре шаговОт лета.Перешагни Самайн.
Русалочья Считалочка
Море волнуется раз…Эй! человек за бортом!Море волнуется два…Ты ведь не выплывешь, Грей.Море волнуется три…Ум —Ри.Не важно, насколько ты сильный пловец,Не важно, как долго ты выдержишь в море,Однажды в бессилии скажешь: «Конец»,Закроешь глаза и отдашься на волюСоленым волнам.Приближается дно.И вовсе не страшно, и вовсе не больно.В финале нас всех ожидает одно,Расслабься, усни, невесомым, спокойным…Но Грей не из тех, кто согласен на дно,Но Грей будет плыть до последнего вздоха.Один или в паре – не все ли равно?Ему в одиночестве вовсе не плохо.Он молод и он будет драться за жизньХоть с тысячным войском морского Владыки!И пусть среди волн ни единой души,И пусть рядом с ним ни единой души,Бездушные девы его не покинут.За Грея в его бесконечной борьбеПять бледных сестер отдадут свои косы,Шестая уйдет в свой последний рассвет,И выплывет Грей, ледяной и бесслезный.Он выйдет на берег и встретит АссольКогда-нибудь, где-нибудь, рано ли поздно,Чертовски красивый, соленый, босой,Сияя безудержно, солнечно, звездно.Он будет волшебником, добрым волхвом,Вершителем обыкновенного чуда,И, может быть, ты, человек за бортом,Решив, что от жизни остались минуты,Увидишь над морем до срока закат —Его алый парус, он ярок и ясен,Как знак: побеждай, и ни шагу назад!Ведь мир в твоей власти.Весь мир в Твоей власти.По желтой кирпичной
Моя дорогая Элли, легко ли это,Брести по желтой дороге, уворачиваться от ветра,От стекол мелких битых,Колющих щеки,Ошметки обидОбжигают, рвут надвое,Горячо как…Моя дорогая Элли, на каждом слепом поворотеТы видишь железную статую —Блеск топора —Лоскутное сердце, как знак,Собирайся – пораСшиваешь две шелковых тряпки —Теперь мы в расчете.Моя дорогая Элли, с рассветомПридет твоя храбростьС косматою львиною гривой.Возможно, настало время просить советаУ пугала, что, говорят, правдиво.Крепись, моя девочка, завтра все станет радостней,Он не обманет, моя дорогая Элли,Ни словом, ни делом,Щелкни три раза серебряными каблучками,Гудвин великийС пятницы по понедельникНе принимает.Вот только…Он не поможет тебе, ни словом, ни чудом,Не даст надежды, не вылечит старый страх.Да и зачем, родная?Волшебные туфли уже на твоих ногах,Тебе и не нужен Гудвин,Ты понимаешь?Ну что же, моя дорогая Элли, идиПо желтой кирпичной,Нам еще по пути,Пока по пути.Пусть тебя берегут в дорогеЛоскутное сердце,Отвага в чужой груди,СеребряныеКаблучки,Твой ПаскальИ боги.Фейская колыбельная
В этой песне, родная, о многом не говорят,Но покуда еще фонари за окном горят,Но покуда не спят ребята, и ты обрат —НоНе торопишься,Руки кружкоюГрей и слушай.Ее звали весною немного веков назад,И семьи у нее было – пара сестриц и брат.Говорили, она слыла ведьмой, я даже рад,Не соврали почти —Была феей,Одной из лучших.Но и с феей бывает – растратила весь заряд —Колдовала без роздыху восемь ночей подряд,Затупилась какая-то внутренняя иглаИли что там у нас на себеЗамыкает душу?А я ей говорю: «Ну, поешь, ну давай, ну что же ты?Ты же умная девочка, кушай, моя хорошая,За маму, за папу, за Гете и юных Вертеров».Я все еще ждал улыбки ее, наверное.Я ей говорю: «Давай, соберись, ты выстоишь!Я знаю, твое надежное счастье – истинно,Послушай, опоры вовсе не обязательны,Никто от тебя не требует доказательства,Никто и не сомневается, что ты лучшая».И, знаешь, она меня начинает слушаться.И вот она расцветает и выпрямляется,Летит высоко, легонько луны касается,И звезды ей очарованно улыбаются.Хороших тебе, добрых-красочных,Спи,Красавица.
Тропинка из лазурита
Нарисуй меня в новом альбоме, вот чистый лист,Нарисуй много солнца, цветов и поющих птиц,Белый домик за правым плечом и звенит-журчит тамБелогривая речка —тропинка из лазурита(Вместо дороги из желтого кирпича).Нарисуй в моем доме собаку, зажженный очаг,Над порогом подкова, у притолоки – свеча,Из сирени и лавра венок под пологом спрятан,В изголовье льняной кошель с имбирем и мятой,Гости званы, желанны песни, открыта дверь,Под окном бьет копытом, ждет, однорогий зверь,В белой гриве сверкают льдом голубые перья,Гамаюн в полнолуние сказками говорит,О долине, куда тропинка из лазуритаПриведет,Там чудес – не высказать! Посмотри!Нарисуй меня здесь, пожалуйста.Там – сотри.Изольда
Время писать заклятье, моя хорошая…Стены уже осыпались желтым крошевом,Буря у двери, кто же теперь поможет нам?Рыцари вымерли, псы убежали в лес.Леди Изольда прозвана Златовласкою,Магия песни и силы воды подвластны ей,В сердце ее, по секрету мне было сказано,Юный Тристан и еще ледяной дворец.Леди Изольда двери скрепит засовами,Выйдет на битву, хрупкая, невесомая,Звонко и властно произнесет лишь слово, иБуря смирится, стихнет и повернет.Чем же тебя нам благодарить, кудесница?Есть в королевском замке под старой лестницейЗелье, враз исцеляющее болезни все,От одного глотка твоя боль уйдет.Все повторяется, в целом, без изменения,Леди, тебя опоили Любовным Зелием,Люди не врут, и оно может быть спасением:Зелье исцелит старые раны,НоВместо Тристана и ледяного замка, там,В сердце твоем, незваным да и неназванным,Змей обретется, властный, жестокий, ласковый,Станет тебе покоем морское дно.Питер Паркер
Она смотрит с отчаяньем, говорит: «Ведь это же аднескончаемый, Пит, кошмарный, подсвеченныйлабиринт, дороги на волю нет, беги не беги.Карусель воплощений, куда там Сансаре?»Полувздох-полустон, под ребрами горячо: «Как тывсе это терпишь?» – И плачет ему в плечо. Солнцетолько взошло, и неплохо б поспать еще. Двадцатьс лишним в секунду, и сцена ждет.Свет зажжен, Пит садится в кровати.Все расписано: время рожденья и смерть,неизменный костюм, имя в паспорте USA. ПитерПаркер: шатен, белокурый, почти брюнет. Та, чтос ним, была рыжей, блондинкой, – их больше нет.Погибают, уходят, их долго, но забывают.Его создали разом и насовсем, в клетке пленок,макулатуры и микросхем, в сердце жаждущейзрелищ, надежнейшей из систем, в череде новыхшансов, врагов, музыкальных тем, —Продаваемый комикс, раскрученный бренд, сценарий.В цифровых и бумажных рамках, внутри сети,Как ребенок, как неисправимый псих,Он упрямо проходит прописанные пути,Верит, будто однажды он сможет его спасти,Среди всех вероятностей будет одна такая.
Бела, как снег, румяна, как кровь
И она отправилась в потайную комнату,
куда никто никогда не входил, и приготовила там
ядовитое-преядовитое яблоко. Было оно снаружи
очень красивое, и всякому, кто б увидел его,
захотелось бы его съесть, но кто съел
хотя бы кусочек его, тот непременно бы умер, (с)
«Белоснежка», Братья ГриммЦвета крови, заката, твоих леденцовых губ,Солнце лижет глазурь, тени нежно скользят по стенам.Что-то яркое падает рядом, ты слышишь стук,Наливается кровью и медленно гаснет небо.«Слушай, принцесса. Чтоб избежать беды,Выучи, вызубри эти простые правила:Бойся старинных зеркал и цветной воды,Не принимай в подарок ни лент, ни яблок».Крестные феи и ведьмы, враги, друзья,Гномы и принцы, все, в общем-то, предсказуемо.Кроме тебя.Я зажмуриваю глаза.Слишком правдивое зеркало. Тень безумия.«Слушай, красавица. Будет один закат.Женщина в сером придет под окно с корзиною.Не открывай ей дверей, не смотри в глаза.Не отвечай, о чем бы ни попросила».НоМне ли не знать, что беда – мой хрустальный гроб —Неотвратима, как наш поцелуй при встрече,ТыПьешь с моих губ ядовитый медвяный сок,Яблоко катится в снег, я считаю вечности.Мне ли не знать, что, помноженное на семь,Предназначенье вернет, принесет спасение.Будем жить долго и счастливо. Стает снег.Жду твоего поцелуя как искупления.На свет
Девочки из лабиринта выходят на свет,Щурятся, ослепленные, улыбаются,Девочкам было же сказано, – выхода нет,«Дура ты, девочка», – слышали девочки вслед,Шли, спотыкались и падали,и поднимались.С разных концов лабиринта, не зная пути,Не замечая ни времени, ни расстояния,Девочки слали друг другу слова-маячки,Кто заблудился – помогут дорогу найти:Хлебные крошки, и карты, и старое знание.Месяцы, годы, века, в ледяной темноте,В страхе повышенной плотности (до осязания),В переплетенье дорог, нескончаемых стен,Среди пустых коридоров, заброшенных сцен,Не дожидаясь ни фей, ни волхвов, ни спасателей.Через пятьсот тупиков отступается Ганс,Гензель готов застрелиться примерно на сотом.Девочки молча, упрямо идут мимо вас,Не поднимая с дороги внимательных глаз.Кто-то ведет их на свет, понимаешь?Но КтоТо?P. S.: Сутра Лотоса – единственная Сутра, где утверждается, что любой может достичь состояния Будды. В том числе и женщины. Тем не менее принято считать, что женская карма тяжелее мужской.
Любовь – призвание мое
Зоя Святогорова-Лиже. г. Санкт-Петербург
Об авторе:
Автор – Зоя Святогорова-Лиже. В свое время окончила филологический факультет Санкт-Петербургского государственного Университета. Работала экскурсоводом в Исаакиевском соборе, преподавателем русского языка как иностранного в Военно-Морской академии, делала переводы с английского, испанского и итальянского языков для издательства «Азбука» и для различных газет и журналов, некоторое время работала в Испании переводчиком.
В последние годы работает гидом на автобусных турах по Европе, сопровождает группы русских туристов по всем европейским странам, от Финляндии до Португалии, а в свободное время пишет книги: рассказы, стихи, романы.
