© Святогорова-Лиже Зоя, 2016
«Уж сотни лет, как сгинули мечты…»
Уж сотни лет, как сгинули мечты,Тысячелетьям меры нет в пространстве.Но средь нелепой, вечной немотыСтоит Любовь в нелепом постоянстве,Тысячелетьем меря снов кресты…Уж сотни лет, как сгинули мечты,И ты стоишь, пространством время меря,Столетьями исчерпывая время,Не находя предвиденной черты.Уж сотни лет, как сгинули мечты…А с ними вместе Рай Блаженства сгинул,И сгинуло неистовое Имя —Соитие Пространства, Простоты…И Памяти… И Вечной Немоты…Уж сотни лет, как сгинули мечты…«Когда пришла неистовая ночь…»
П.
Когда пришла неистовая ночь —Соитье Простоты и Постоянства,Лишь Слова не нашлось, чтоб превозмочьНелепой неподвижности Пространства,Преодолеть Неистовую Ночь…Прийти, и Имя произнесть,И, внемляПространства отклику,Приникнуть, пасть,Ладонями окутывая Землю,Не отдаваясь Времени во власть,Всем существом окутывая, – пасть,Ни Имени, ни отклику не внемля.И Постоянству Вечной Простоты,Протягивая робкие ладони,Стыдиться той извечной Немоты,Что родилась на хрустком горном склонеВ соитье Времени и Пустоты.«Успеть бы, успеть бы, успеть…»
Успеть бы, успеть бы, успеть —Запретную руку и плодУже не сорвать, не посметь —Не дай Бог, Ненастье сорвет —Запретную чудную кисть,Запретно-влекущую сласть —Лишь только устами склонись,Предчувствуя вечную власть —Играя словами – склонись,Играя рукой – припади,Взирая на милую кисть,Сжигая томленье в груди —И к пальцам ее прикоснись,Приникни к запястью – и вот…Отринь, отомри, отрекись,Отдай эту чудную кисть,Запретный, загадочный плод.«Услышать бы чью-то улыбку…»
Услышать бы чью-то улыбку,Увидеть бы чей-то смешок.Заныла проклятая скрипка —Рванем-ка на посошок!На скатертью-грустью дорожку,На всех утоленье скорбей,На мышь, на зайчонка, на кошку,На скрип эти райских дверей,Которые Петр не отворит,И пусть – да и что ж отворять?И так ведь Господь не позволитПокойный Эдем осквернять —Где гладкие бюргеры в лайке,Где женушки их в кружевах,Где кружатся легкие стайкиНевинных младенчиков…Ах!Да кто же туда и захочет —В безвременье и безжитье?В бесстрасть? Безотраду?Без-оченьВсесильное слово твое,Которое было вначале,А все остальное – потом…Где мучились и ликовали,А горькую пили – потом,Но сладкая Чаша вскипалаСвершеньем, сияньем – двоим…И Солнца в сверканье бокалаУкрадкой подлил херувим.
«Воспоминанья ряскою сомкнутся…»
Воспоминанья ряскою сомкнутсяНад бренной головой.Теперь вздохни. Попробуй улыбнуться.Услышать чей-то вой.И чей-то стон. И чей-то плач.ДоколеПод ряской прозябать?Пусть грудь теснит, пусть муторноДо боли.Пора всплывать.«Вот – в сумерках ночи неблаготворной…»
И вы еще почувствуете кожей,как плоть переполняется душой…Вот – в сумерках ночи неблаготворнойВосстал мой дух – живой и непокорныйС тлетворной искрой жажды бытияИ обретенья жаждущий всечасноТого, над чем ни Плоть, ни Мысль не властна,Того, чего постичь не в силах я.Вы – Соль Земли, – сказал Господь —И что же —Зачем он Соли вкус не уничтожил —Не растворил в избытке Бытия,К которому стремилась Плоть моя,И не сказал – Вы – Плоть Земли,О, Боже,Где Соль – там Плоть,Где Плоть – там – вечно Я.Как Символ, Звук, Душа иль завещанье,Того, чего уж нет,Иль как прощаньеСо всем, что Соль,И что была не Я.А что такое Соль – меж Фа и Ля,И после Си – извечного согласья,Извечности Любви и Благодати,Пронзительного смысла Бытия.«Где те объятия…»
Где те объятия,которые нельзя разомкнуть?Где память, которую можно вернуть?Где звуки, что душу пронзают до дна?Вина!Но только кому, или чья, илиГроздьяПовергнуты в омут по имениОсень,И в нем лиловеют,бездумно мерцая,Спасая!Вот – пальцы, что нежно касаютсяНеба,Вот странный Сентябрь – он былИли не был,Вот Нега, что тихо касается дна —Вина!И нет утоленья, и нету ответа,А есть только Осень по имени «Где ты?»И Сердце, и Чаша, но Чаша без дна.Вина!Сомкнулися листья, и гроздья, иОсеньНад Омутом тихим, над омутом грозным,Но где же та Чаша, та Чаша без дна?Вина!«В ненастных сумерках Зимы…»
В ненастных сумерках ЗимыСтоим, как два сугроба мы.Не шевельнуться, не упасть,К груди соседней не припасть,И только ждем, когда ВесноюРастаем оба мы с тобою.
«Любовь и Деньги….»
Любовь и Деньги,Деньги и Любовь —Вот то, что Миром правит вновьИ вновь.Из двух правителей – как пользу мнеИзвлечь?Меж ними лечь.
«Припасть к Источнику Любви…»
Припасть к Источнику ЛюбвиИ жадно, крупными глоткамиЕго впивать, ласкать рукамиДо острой сладости в крови.Вот рифма старая – ееЯ превозмочь уже не в силах.Любовь – призвание мое —Все то, что будет, естьи было.«Вы не видели Ван Гога?..»
Вы не видели Ван Гога?Проходил он здесь недавно,А осталась лишь дорога,Лишь пустые чемоданы.Вы не видели Ван Гога?Разве он не задержался,Разве в сумерках порогаВ темном Доме не остался?В валенках и в телогрейке —Я ждала его сегодняВ бесприютном зимо-летеУ порога Преисподней.Я хочу его увидетьУ померкшего порогаГде ни звезд, ни слез не видно.Вы не видели Ван Гога?«Когда в ненастье бытия…»
Когда в ненастье бытияВстает звезда – Звезда Надежды,О, не смыкай в сомненье вежды,И ты увидишь – это я, Звезда —В Ненастье Бытия.Когда ж ты Грустью обоймешьВесь свет Вселенной – не печалься,И, коль пришла пора прощаться,Не говори Разлуке – НЕТ —Всё – Грусть и Свет.«Я не жду ответа…»
Я не жду ответа,Я не жду зари.Не хочу на этомСвете говорить.А на том – тем паче,Пусть там все иначе.Бьется там о дноКрасное вино.Если кровь – то чья же?Слаще, больше, гаже.Напились Апостолы,Ловят звезды россыпью,Ловят листья в заводи,Засыпают загодяСреди звезд с оливами —Блудники счастливые,Предавая спьянуГосподни Раны.«Полет любви, полет печали…»
Полет любви, полет печали.Еще и руки не устали,А губы – снова и опятьГотовы имя повторять.Но дождь – проклятой пеленоюПоклялся жизнь сровнять с землею —В ней даже плач не прорастет.А дождь идет, идет, идет…«Ни Страсти, ни Отрады, ни Надежды…»
Ни Страсти, ни Отрады, ни Надежды —Ты не сомкнешь измученные вежды —Ты не сомкнешь – не тщись и не скорби —Любви!Любви – без Утоления Печали,Любви – где нет ни Звездного Причала,ни Лунной Пристани,ни горестной зари —Любви!
«В недосягаемой дали…»
В недосягаемой далиВ недосягаемом началеЖдут те, которые ушлиВ безмолвном сумраке печали.Там Рая нет и Ада нет,И нет надежды на спасенье,А лишь сияет ровный свет —Предвестник мглы иль Воскресенья.А ты стремишься – но куда?И для чего все это надо?Иди – ведет тебя звездаТуда, где Рая нет и Ада.«Где-то на краю жизни…»
Где-то на краю жизни,Где-то на краю света,Где-то, как рефрен тризныЖалобно звучит: «Где ты?»Где-то на краю моря,Где-то на краю неба,Где-то посреди горяТянет свою нить Небыль.Вот она сидит, Пряха,Жалобный мотив ноет:Вышли, мол, вы все из праха,Где, мол, ваш Ковчег Ноев,Где твоя, кричит, Пара,Тварь, как ты сюда влезла?Отплывает челн старый,Где по паре всех с Бесом,Остаешься ты с Богом,У Петра ключей груда…Вот и дерево у порога,Вот и синие ноги Иуды,Вот и дрожь его поцелуя,Вот и холод бежит по чреслам,Вот и хор поет «Аллилуйя»…Только мне уже не воскреснуть.«О, жизнь моя, о жизнь моя…»
О, жизнь моя, о жизнь моя,О, ненаглядность Бытия,О, неизведанность Простора,Где ангелы вещают хоромО неизбывности Любви —Живи!Живи, не внемля предсказаньям,В бездонных сумерках желанья,Вплетаясь в Формулу Любви,Живи!
«Ну, и где твой свет?..»
Ну, и где твой свет?Твое Солнце где?В лепестках цветов,Или в талой воде,Или в чистом дожде,Или в Чаше Пути…Не дойти.Может быть, расплескатьЭту Чашу и Боль.Солнце двинется вспятьПо дороге Любовь.По дороге тепла,По дороге Цветов,Где Беда не взошла,Не сжигают мостов,Где дома не горят,И по Лунной ЗареТы взойдешь на Алтарь,Вся, светясь в серебре,Чистой жертвою Сна.Луна.«Господи, пригрей мою душу…»
Господи, пригрей мою душу,Господи, призри мое тело,Господи, я мольбу твою слушаю,Что мне для Тебя сделать?Господи, пронеси эту Чашу,Господи, и не дай ей упиться,В слабости и в Любви нашейДай раствориться.Кристалликом светлым,Как лепесток,Я лягу на гладьДолгих дорог,Я в свет окунусьЧистый, как снег,Я, может, очнусь,А может быть, нет,Я только найдуТайну пути,Я только дойду —Надо идти.«Как хочется света…»
Как хочется света,Как хочется ласки,Как хочется Бога,Как хочется Сказки,Как хочется Чуда,Как хочется Песни,Как хочется верить,Что Лето воскреснет,Не в Лету, а в Лето,В Любовь, в Не-Разлуку,В надежные, крепкие,добрые руки,В невинность, в прощенье,В сияющий свет,И в Солнечный Берег,И в Новый Рассвет,Где любят и верят,И гдеНет Лет.Сказки больших городов
Кайлиана Фей-Бранч. г. Москва
От автора:
Родилась 26.12.1990 в Москве, где и живу всю свою жизнь. Всегда увлекалась сферой искусства. Музыкант, актриса, театральный режиссер. Стихи пишу с шести лет, примерно с этого же возраста пылаю неизменной страстью к опере и академическому вокалу. Соответственно, уже много лет профессионально пою. Сама по себе, редкостная инфантильная обалдуйка, искренне верящая в волшебство.
© Фей-Бранч Кайлиана, 2016
«Есть люди, которые сбились когда-то…»
Есть люди, которые сбились когда-то,Забыли свой дом. Телефоны и даты.Шагнули в окно за кармином заката,Ушли в колдовские леса.Их числят родные «пропавшим», «погибшим»,Их ищут по всем подворотням и крышам.Но только не знают, не видят, не слышатОбычные чудеса.Судьба отсчитала таких единицы:Которым не естся, не пьется, не спится,Которым бы крылья да зрение птицы!И бесконечность дорог.Они ненавидят бетонные стенки,Сжимают руками худые коленки.Мечтают о главном. Пьют кофе без пенки.И каждый из них одинок.А им повторяют: «работать!», «учиться!»Решетки на окнах. Решетки-границы.И выбор простой: умереть или спиться.Что, в общем-то, суть – одно.Бегут. Исчезают. Уходят навеки.Взвиваются ввысь, погружаются в реки,Подальше от тюрьм. От любви и опеки.От злобы и вечных «но».И воют родные: «Куда ж, на кого же?!»,И молят: «Верни нам! Верни нам их, Боже!Мы вылечим, вытащим! Мы им поможем!»Глотают валокордин.Вот только не видят, как солнце лучится,Не слышат дождя и дыхания птицы,Не верят, что можно вот так возродитьсяИз опыта и седин.Есть люди, которые сбились когда-то,Забыли свой дом. Телефоны и даты.Шагнули в окно за кармином заката,Вьюнком или сон-травой.Увидеть такого – к беде и удаче.Ты счастье познаешь, но горько заплатишь.Очнешься в тюрьме и всю душу проплачешь.Поманит окно высотой…Анни
1. АнниАнни идет по пустым проспектам, жмурится, думает о своем.Анни пятнадцать и мир – прекрасен. Завтра поедет на водоемС мамой и братом под запах пряный летних кувшинокпить горький чай.Анни пятнадцать. Она любит маму, брата и вид перелетных стай.Город застыл в предвечерней стуже, улиц пустынныхсжимает крюк.Анни спешит приготовить ужин. Вечером нужно позвать подруг,Чтобы смеяться, держать за руки, быть легче маленького пера[1]…Город теряет последние звуки. С голоду кружится голова.Анни шагает упругим шагом. Смотрит на искрырожденных звезд.Мама, наверно, играет с братом. В клетке поетприрученный дроздО чем-то далеком, волшебно-птичьем. Сказочных странах,больной тоске.Анни узнала сегодня обычай писать желания на пескеИ завтра у берега водоема найдется чаячье перо.Анни мечтает увидеть Тома и загадает, конечно, его.Смуглого, сильного. Взгляды-льдинки. Летом емупоступать в институт.Анни считает: они – половинки. Он помнит едва, как ее зовут,Но это не важно! Алеют щеки и мысли зажались тугим клубком.Она представляет свои дороги, думает стать городским врачом,Чтоб непременно спасала жизни смерти и подлости супротив.Будущее завлекает призмой ярких свершений и перспектив.Анни идет по пустым проспектам. Слышит движение за спиной.Анни пятнадцать. Но мир – опасен.…она никогда не придет домой.2. ТомТом просыпается среди ночи, шарит рукой и включает свет.Мир одинок, сиротлив, непрочен. Тому семнадцатьдолбанных лет.Комната куца, глаза слезятся. В комнате зябко с дурного сна.Может, когда ему стукнет двадцать и для него зацветет весна?Ну а пока – листопад конспектов, голос, охрипший от сигарет.Тому хотелось бы вспомнить детство, выйти из комы,увидеть свет,С неба сорвать ярких звезд крупицы, взвыть на лунубеспородным псом…Том бы хотел обернуться птицей. Он представляетсебя дроздом.Серым, невзрачным, но песни-трели шлющимв далекие небеса…Пьяный отец захрапел в постели. Том поднимается, трет глаза.Тому семнадцать, порез над бровью. И оплеуха еще саднит.Томас свое выгрызает с кровью. Томас об этом не говорит.Только твердит, крепко стиснув зубы, что поскользнулся(шаги легки).Когда у папаши пылают трубы – не самое страшное кулаки.Город застыл в предрассветной неге, улицы-крючьясплелись узлом.Том вспоминает о первом снеге и девочке, жившейот них за углом.Тонкой и легкой, глаза-сапфиры. Нежные губы и сердце – свет.Он бы отдал все богатства мира, чтобы ее оградить от бед.Он бы смотрел, как она смеется. Слушал дыхание,шел след в след.Ночь истекает. Восходит солнце. Том вспоминает: Погибла. Нет.Мысли запутаны. Правда горька.… маленький дрозд клювом бьет в стекло.Том улыбается и впервые чувствует, как тепло.3. ЭдгарЭдгару сорок. Он славный малый, только порой слишкоммного пьет.Судьба наставляет свои фингалы. Тянется жизни круговорот.Дом и работа. Кабак под вечер. Клетка обыденной маяты.Он каждый день зажигает свечи. Гладит ладонью Ее цветы —Все, что осталось живым и хрупким, помнящим нежностьлюбимых рук.Виски со льдом, матерщина, юбки… Так начинается новый круг.Эдгару сорок. Совсем не мало. К черту обманчивую мораль!Лишившись короны и пьедестала, каждый четвертый —уже бунтарь.Борется яростно с внешним миром, терпит крушенье,идет на дно.Он же, всего лишь, создал кумира… Эдгару, в общем-то,все равно,Что говорят про него соседи. Залпом бутылку —и нет проблем!Если пить дни, месяца, недели – мир так блаженноразмыт и нем…Эдгар давно стал плешив и жалок от безнадежной своей любви.Он прогоняет с могилы шавок, прячет в кармане комок земли,Верит, что так не увидит ночью то, что терзает семнадцать лет.Тонкое тело в предсмертной корче, трубки,врачи и потухший светБледной надежды на жизнь и чудо, теплый очаг и уютный дом.Эда совсем извела простуда. Кашель заснуть-то дает с трудом.Эдгару сорок. Он очень болен. Тратит на выпивку каждый грошИ ненавидит сына, которыйтак на нее похож.«Не отпускай моих холодных рук…»
Не отпускай моих холодных рук.Не дай порваться этой тонкой нити.Я солью с мелом начертаю круги не пускаю тьму в твою обитель.Под светом звезд, в мерцании свечиТвой взгляд бездонней вечного колодца.Не закрывай глаза. Не бойся. Не молчи.Мы доживем до следующего Солнца.«Он говорит: – Перебесишься. Отболит…»
Он говорит: – Перебесишься. Отболит.Он говорит: – Твои чувства – лишь дань привычке.Я улыбаюсь. Но что-то внутри горит,Обожженное злым безразличием, словно спичкой.Он говорит: – Пройдут месяцы, дни, года.Ты забудешь лицо и не сможешь припомнить имя.Я смотрю на него, и я знаю, что никогдаНе смогу перепутать родные глаза с другими.Он говорит: – Я устал. От тебя устал!Сколько можно тянуть на себе эту лямку-бремя,Возводить эфемерный, бессмысленный пьедесталДля любви, на которую тратим бесстыдно время?Он говорит: – Ну чего ты, балда, ревешь?Никуда от тебя, горе-горюшко, я не денусь.Я достаю стакан, убираю нож.Он открывает облупленный теплый термос.Он наливает чай, подает на стол.Рядом садится, обняв за худые плечи.Я обжигаю горло большим глотком.Стрелки настенных часов отмечают вечер.Он говорит: – Пройдут месяцы, дни, года.Он говорит: – Мы их встретим, конечно, вместе.Я улыбаюсь. В закате горит веснаИ навсегда начинается наша Вечность.
О драконах и рыцарях
Ты рос послушным. Играл, улыбался старшим.Ты знать не знал ни драконов, ни старых башен.Только беда: уродился сынком монаршим.А значит, ноги в стремя. Спасай. Скачи.И наплевать бы с высокой на ту девицу,Пусть она дальше в каморке своей томится.Надо же было – родиться наследным принцем!…в кузне уже натачивают мечи.Что не сидится спокойно вам, бабы-бабы!К башням таким дорога – одни ухабы.Лучше по-русски, жила бы в обличье жабыИ по ночам готовила калачи.Ты вырос крупным, на радость себе и старшим.Ты знать не знал ни принцесс, ни каких-то башен..И что от тебя надо этой дурынде страшной?Пальцем грозит: – Ты обязан! Хватай, тащи!И наплевать бы, да крыльями отмахнуться.Пусть себе братья и сестры потом смеются!Что ж так насела… Кричит. И глаза, как блюдца.И ты сдаешься: – Только не верещи.Ты ищешь башню, сидишь и сидишь на стреме.Вот угораздил попасться дурной кулеме!Лежал бы себе в пещере в блаженной дреме…А не считал бы от скуки ее прыщи.Рыцарь с драконом сойдутся в финальной схватке,Да на принцесс ни один, ни другой не падки.Как их любить? Лишь претензии и припадки,Чуть что не так – «еду к маме!». Ищи-свищи.Плюнут. Обнимутся. Станут болтать о вечном.Дружба любого делает человечным.Что до принцессы – найдет дурака на печке,Чтобы всю жизнь варить для него борщи.«Когда тебе только двадцать с лишним…»
Когда тебе только двадцать с лишним,ты видишь многое наперед.В окне танцует ветвями вишняи зацветает который год.Гремит обыденным звукорядомрабочий гомон и гул машин.Я рядом, Рикки. Я буду рядом,когда родится твой первый сын.В стенах участка, почти как дома —давно не слабенький новичок,И тяжелит кобура знакомо бедро,блестит на свету значок.Горчащий кофе в любимой кружке,давящий вес утомленных век.Любой злодей у тебя на мушке, пока ты все еще человек.Вот, сыну восемь и спеет вишня.А ты теперь окружной шериф.Тебе – всего только тридцать с лишним.Все так же молод и черногрив.И осень пламенным листопадомссыпает сказочные деньки.Я рядом, Рикки. Я буду рядом, не отпуская твоей руки.Для новых грамот давно нет места,на полках кипы раскрытых дел.Ты из такого крутого теста —умен и честен. И очень смел.Жена, целуя тебя, смеется, прижав ладоник твоей груди.И каждый день для вас светит солнце,пока ты знаешь, что впереди.Цветет все так же упрямо вишня.И раздражает седая прядь.Тебе – каких-то там сорок с лишним.Второму сыну сегодня пять.Ты сросся с буднями и укладом. Любой бысросся за столько лет.Я рядом, Рикки. Я буду рядом. Тебе остался один куплет.А дальше – старость, смешные внуки,зеленый вязаный свитер, трость.Гремят на полную мощность звуки.В ладонях вызревших вишен гроздь.И старший сын, приходя с работы, значок снимает и кобуру.Текут обратно часы и ноты. Все разрешится уже к утру.Когда тебе только двадцать, веришь:тебя ждет многое впередиИ не закроет пути и двери шальная пуля в твоей груди.Но знают старшие – все иначе.Им молодых хоронить не раз.И потому старый коп не плачет от надоевшихбольничных фраз:– На аппарате. Нет, это кома. Нет, не спасти и не оживить.Танцует вишня, цветет у дома. Не защитили. Кого винить?И, пониманием полны, взгляды сжигаютсердце и душу в ноль.Я рядом, Рикки. Я буду рядом, когда закончится эта боль.Сны Мари
Сон приходит к Мари под утро, обнимает ее, лелеет,На холодной земле Парижа обволакивает теплом.В храме скоро начнется служба – неба край чуть заметно тлеет.Спит Мари у резных ступеней, и ей снится далекий дом.Спит Мари, и ей снятся горы. Снится старенькая кибитка,Лошадь в яблоках, звуки песен, вечера у больших костров.Солнце крыс загоняет в норы. Сена ловит лучи и гибко,Извиваясь, бросает блики на копну смоляных вихров.Сон заботлив, как брат, и молод. Укрывая волной покоя,Смотрит ласково на ресницы и припухлость дрожащих век.Отгоняет настырный голод, предлагает вино, жаркое…Спит Мари. Ей, конечно, снится тот – единственный! – человек,Что накормит, поймет, отмоет. Защитит от пустых скитаний.Встретив нищенкой, замарашкой, не скривит в отвращеньи рот.– По кому-то собака воет. – Город полон таких роптаний.Перед дремлющей побирашкой к храму двигается народ.Спит Мари у резных ступеней. И ей снятся отец и мама.Снится табор, луга и травы, и привал на большой реке.Но ее укрывают тени – силуэт одного жандарма.Спит Мари. И не видит камень, припасенный в его руке.Приворот
Я знаю: имя мое цепноеТебе однажды вгрызется в глотку,Утробным ревом своих созвучийИз сердца вырвав огромный клок.Я приношенье творю ночное,Для диких духов готовлю откуп —Судьбы, жестокой и неминучей,Хочу приблизить заветный срок.Я знаю: руки мои – изломыТебя опутают, как удавка,Тяжелым грузом придавят плечи,Отнимут самый последний крик.Я пробираюсь в твои хоромы,Крадусь сквозь сырость и тьму, как навка.Твоей погибели злой предтечейПослужат рута и базилик.Я знаю: цвет моих губ кровавыйТебя наполнит огнем до края,Опалит душу, сломает волюИ бросит куклой к моим ногам.Я с заговором поджигаю травы,Я отнимаю тебя у рая,Тебе сплетая иную долюИ обращая к моим Богам.В рассветном солнце сияет терем,Оскалив окон своих провалы.Я ожидаю тебя и нервноСчитаю ворох шальных минут.Ты быстрым шагом проходишь в двери,Покорней пса или приживалы,Я заклинаю: – Служи мне верно.И навсегда оставайся тут.«Сказочник, щурясь, выдохнул едкий дым…»
Сказочник, щурясь, выдохнул едкий дымИ написал: мол, «однажды, давным-давно».Право, ну сколько можно? Давным, давным…Будто вы все со временем заодно.Дай угадаю – дальше «жила-была»?Это клише, мой милый, давно избито.Может, хоть раз принц свалится из седлаИ на принцессе не женится храбрый рыцарь?Что ты окрысился? Мне твоя руготня…Я же бездарность. Не мне поучать великих.Но, раз история пишется про меня,Может, позволишь прибрать за собой улики?Да я не спорю! Жила. Хорошо жила!Нет же, не в башне и не за семью замками.Прясть из соломы? Да в жизни я не пряла!Золото? Милый, ты передышал духами!Ладно же, ладно! Пиши, как хотел, пиши!Вот до абсурда попался мужик упрямый.Только исправь: мой отец не считал гроши,Не приводил во дворец, сговорившись с мамой.Брысь с табуретки! Тебе говорю, тебе!Чуть что не так – или топится, иль в петлю.Да, Румпельштильцхена я не звала в нужде,Не становилась супругою королю.Брось сигарету. Уже тяжело дышать.Мне от твоих мучений, ей Богу, тошно!Коли решишься истину рассказать,То подойди и спроси меня, мой хороший.И я отвечу: жила. Хорошо жила.Пела, плясала, носила цветные юбки.Шила наряды из купленного сукнаИ продавала табак, мундштуки и трубки.Так бы и длилась спокойная эта жизнь,Если б один обалдуй не пришел к прилавку,Не хорохорился, не козырял тузы,Не перенюхал последнюю всю поставку.Был неуклюж, перепуган, нелеп, смешон,Ты никого не узнал в этом силуэте?Если смущался – прятался в капюшон,Но продолжал обещать все-все-все на свете.Знаешь, я верила сладким его речам.Всем своим сердцем быть с ним навсегда желала.Но что мне делать теперь, ты подумай сам,Раз такой сказки тебе, мой хороший, мало?«Месяц щурит глаза, улыбается невредим…»
Если женщину изнасилуют, а она не будет кричать
достаточно громко, то ее нужно убить.
Библия. Второзаконие 22:23–24. (одно из толкований)Месяц щурит глаза, улыбается невредим.Я убил ее, Отче! Четырнадцать долгих зимМиновало с тех пор, как она почила в грязи,Распустилась цветами багряных кровоподтеков.Я убил ее, Отче! И горек свершенный грех.Я любил ее больше, чем ты возлюбил нас всех,Но четырнадцать зим на дорогу ложится снег,Унося ее влагой в ржавелые пасти стоков.Я любил ее больше, чем пламя любило сталь.Я дарил ей сусальное золото и хрусталь.Но в жестоких руках беспощадна твоя скрижаль —Неоспоримы страшные приговоры.Я живу в новом мире четырнадцать долгих зим.Я брожу по дорогам, ненужен и невредим.Я убил ее, Отче! И холод полярных льдинГонит бесов в моей груди смоляные норы.Я любил ее больше, чем рабские спины плеть.Я хотел ей владеть. Я всего лишь хотел владеть!А не видеть, как мягких волос завитая медьУтекает на снег, расцветая закатно-алым.Я живу в новом мире четырнадцать долгих зим.Жду, что небо разверзнется. Жду, когда сгину с ним.А она за плечом. Ослепителен яркий нимб.Почему же, Господь? Почему она не кричала?Я живу в новом мире, который создал я сам.Я не нужен подземному царству и небесам.А она за плечом. Гладит ветром по волосам,Выжигает глаза этим чистым и ярким светом,Не дает отпустить сжатый камень в моей руке,Запирает слова на негнущемся языке.Я убил ее, отче! И горек свершенный грех.…Даже летом в иссушенном воздухе пахнет снегом.Пекарня Лиз
У Лиз бесцветно-сухие кудри, размер одежды,наверно, сотый.И руки вечно в муке и пудре – с восхода солнцакипит работа.Открыты настежь резные двери, наполнензапахом спящий город.Пекарня Лиз на тенистом сквере. У Лиз цветастыйподол и ворот,Веснушек рой на лице курносом, румянец щедрораскрасил щеки.Каким еще удивишь вопросом о нашем сказочномхлебопеке?К ней ходят старые, ходят дети. К ней едут людис любых окраин.Пухляшке Лиз – лишь одной на свете! – такойбесценный талант подарен.У нашей Лиз золотые руки. В любом рогалике,в хлебном мореЕсть средство против тоски и скуки, живет лекарствоот всякой хвори.Когда гроза прервала прогулку, ушла любовь,повредил колено —Купи у Лиззи простую булку и боль отпуститтебя из плена.У Лиз смешные большие уши и голос слишкомуж басовитый,Но Лиз латает больные души. Лиз с каждымласкова и открыта.Важнее внешности добродетель.Пусть тонки губы, пухлы запястья,Но знают взрослые, верят дети:в пекарне Лиз выпекают счастье.
Последняя колыбельная
В доме темно и пугливо свеча дрожит.Лес тянет руки-сучья к окну в мольбе.Спи, мой хороший. Мороки-миражиЖивы, покуда страхи живут в тебе.Ночь приближается. Алым горит закат.Спи, юный Кеннет[2], под звуки волшебных слов.Завтра погибнет в битве твой старший брат.Завтра мы все потеряем своих отцов.В доме темно и пугливо свеча дрожит.Спи, юный воин. Я тьму прогоню за дверь.Страшной ценой ты останешься завтра жить.Выйдешь каленой сталью из всех потерь.Спи, храбрый Кеннет. Так скоро наступит срокДетскими пальцами сжать рукоять меча…Месяц на небе юн и серебророг.Ночь истекает. Вот-вот догорит свеча.Алым пожаром на ели падет восход.Верить и помнить, Кеннет, пообещай.Вороны Морриган кружатся у ворот,Губы дрожат и нет сил прошептать… Прощай.Завтра я стану последним твоим щитом,Любящим сердцем куплю бесконечность лет.Спи, сын мой, Кеннет. И не забывай о том,Что и тебе будет время держать ответ.Будь же бесстрашен, Кеннет, и справедлив.Вырастешь статным – на солнце блестит броня.Только таким ты останешься дальше жить.Только такими рождаются из огня.Сначала больно – потом привыкнешь
Сначала больно – потом привыкнешь бумагой рватьсяпод хохот ножниц.Не замечая усмешки лисьи его несчетных богинь-наложниц,Давясь служанок привычной лестью и зябко кутаясьв атлас платьев,Бояться ложа, как страшной мести, как будто хочеттебя распять он.Сначала больно – но станет легче. Тебе на дивок лицу корона.Быть в клетке запертой птицей певчей – цена за близостьвенца и трона.Но перстни, пальцы твои сжимая, вливают в жилымогильный холод.Зачем ему ты нужна – такая? Король так молод…Бесстыдно молод!Прекрасных фрейлин цветные стаи вокруг него —выбирай любую.Не плачь, не хмурься. Печали старят. Не важно,с кем он, кого целует,Тебе корона к лицу на диво! Тебе на диво к лицу сапфиры!Учись быть гибкой изящной ивой. Учись быть гордойи очень сильной.Сначала больно – но стиснешь зубы, перенесешь,обернувшись сталью.Король – надменный, бесстрашный, грубый —перед тобой семенит шакальиИ пресмыкается, словно нищий, проворовавшийсяпроповедник.Скрываешь смех за приемом пищи. Ты победила.Растет наследник.
«Осень вокзал укутывает в дожди…»
Осень вокзал укутывает в дожди,Гладит любовно северными ветрами.Я обещаю – вернусь к тебе. Только жди.И на пути, между болью, людьми, зонтами,Будто живые движутся поезда:Фыркают, ропщут и всхрапывают ретиво.Я обещаю – тебя не найдет беда.Только тепло одевайся и будь счастливой.И по ночам не ходи в магазин одна.Пой, веселись, отвечай на чужие письма.Я обещаю – вернусь к тебе. Навсегда.Будь в моей памяти, будь. Просто будь и снись мне.Ночью приходит тенью нежная Эвридика…
Ночью приходит тенью нежная Эвридика.Шепчет ему на ухо: там, за границей тьмыДушат чужие мысли, держат чужие руки,Мелко дрожат от крика стены моей тюрьмы.Ночью его ладони иглами гладит стужа,Голос – такой знакомый! – колет клинком ребро.Перебирая числа там, за границей комы,Стягивая все туже раненое нутро.Следом за ней сатиры, гарпии и химеры,Змеи свивают гнезда возле его лица.Если бы мог пробиться через «нельзя» и «поздно»,Не обернуться первым, выдержать до конца!Ночью она приходит тенью в его покои,Мягко целует впалость бледных усталых глаз.Шепчет сквозь рокот Стикса: – Что от тебя осталось?…Он каждый вечер воет волком: – Не спас. Не спас.«…и тогда ты бормочешь в тягучем своем бреду…»
…и тогда ты бормочешь в тягучем своем бреду,будто я на тебя насылала печаль-беду.Я с целебной травой прихожу с потаенных троп.Я целую висок, промокаю горячий лоб.Ты клянешь меня, гонишь, велишь полыхать в огне,Все мучения ада ты обещаешь мне.Я считаю ночами твой каждый чуть слышный вдох.Я не верю в твой рай и в твой ад. Бесконечный БогДля меня застывает холодным рисунком скул,Отражаясь в жестоком изгибе привычных губ.Ты твердишь, что я Мара, Геката и Вельзевул,Потому ты со мной беспощадно бесстрастно груб.Я баюкаю беды. Я все заберу себе,Разольюсь теплотой по холодному февралю.Ты меня проклинаешь. Ты мне обещаешь смерть.Я люблю тебя. Господи, как я тебя люблю!«Кто-то умел от рождения быть крылатым…»
Кто-то умел от рождения быть крылатым:Перья росли через кожу, одежду, латы,Небо затмив, разверзалась упруго сила,Звезды манили, мол, где же тебя носило?Ты же – прозрачный кокон. Ни то, ни это.Не надломиться, не встать, не увидеть света.Вечно беспомощный, еле живой придатокБоли, взрезающей гребни твоих лопаток.Кто-то умел. Кто-то верил и рвался в битву…Ты – только горечью травишь одну молитву.Что тебе толку от крыльев, когда не можешьВылупиться из своей человечьей кожи?Мойра
