Традиций древних дело – отвечать на вопросы,Что может быть надежней легенд?Что, съев врага печенку, станешь храбр, как опоссум,А почку – быстр, как муравьед.Но вдоволь наглотавшись этих тонких ответов,Ты все равно не можешь понять,Где грудами лежат идеи новых сюжетов,И как бы их оттуда достать.Не надо биться грудью о кинжальную совесть —Закон письма прост, как алфавит.Когда две части жизни не срастаются в повесть,Ты просто нажимаешь delete.И нет никаких спросов, никаких предложений,Лишь нечто порождает ничто.Взгляни на белый лист. Не делай резких движений.Вот видишь. Этот текст – не про то.Категоричный сонет
Когда, проснувшись и взглянув в окно,Мы видим, что там склизко и темно,Как видели вчера – мы все равноНаивно верим, что настанет рай.Когда меня влечет железный ритм,Я прячусь, потому что дух болитОт башен, блоков, тротуаров, плит —Я не могу так глупо проиграть.Это наивно – верить небесам,И стройка жизни, что досталась нам, —Мой самый неудавшийся контракт.Но если пожелавших не найдуГореть на этом свете и в аду,Я просто отменю горенья факт.«Привычный шум воды – как древнее сказанье…»
Привычный шум воды – как древнее сказанье.Листаю струи строк, низвергнутых из туч.И знает ли сам черт… но что такое «знанье»?Воспитанный водой, ум тоже стал текуч.И ветер в голове, и тонкий вкус корицы,И мокрого песка неведомый покров.А я закрыл глаза, и задрожали жрицыПред Голосом во мне вещающих богов.
«Эй, капитан, береги эту темную воду…»
Эй, капитан, береги эту темную воду,И смотри на нее, только если уверен, что спишь.Слушай ее, только если уверен, что молод,А не то ненароком от жалости горькой сгоришь.Будь осторожен, ныряя за сказочным кладом:Под твоим отражением битых ракушек стекло.Песни сирен это шутки в сравнении с сладкимРазбивающим сердце неискренним шорохом волн.Рук не тяни, задирай подбородок повыше,И по ветру – хвосты; сколько б ни было их, все давай!С каждой милей разрезанных волн – ближе, слышишь,Сердцевина, исток. И порядок, и хаос, и рай.«Ты думал, что эта победа будет легка?..»
Ты думал, что эта победа будет легка?Но – видишь, какой у нашей войны конец.Ты должен быть красавцем, командир полкаМиллионов маленьких кровяных телец.Поправь фуражку, расправь плечи – за дело!Перед парадом будет сезон расстрелов.Подходящее время, чтобы вступать в должность,Командуй, братец. Увидишь, это не сложно.Забудь про совесть, хватит уже вертеться,Делай все, как привык. Только не ной.Теперь отдавай приказы своему сердцу:Налево, направо; левой, правой. Огонь.Ты думал, можно выйти сухим из любви,Когда все нервы сточились о кость врага?Как бы душа ни была тебе дорога,Забудь. Ты победитель – ты и живи.«Я знаю: космос – светлый, он белее снегов…»
Я знаю: космос – светлый, он белее снегов,И звезды в нем тверды, словно лед.Я знаю точно, в космосе не встретишь богов,Я знаю точно, в космосе нет звуков у слов,И только изо рта пар идет.Я знаю точно, космос защищает своих,Что не отдашь за вьюжный уют!..Я знаю точно, космос не впускает живых…Но, может быть, в порядке исключения, двоихОн приютит в холодном раю?
«Расскажи о своих видениях, сын гипнотических женщин…»
Расскажи о своих видениях, сын гипнотических женщин,Расскажи о своих сомнениях и о далеких снах,Сколько бы ни было в них, в этих историях, желчи,Сколько б ни длились они, даже если считать в веках.Где тот счастливый бог, что вылепил все из глины:Маленьких злых людей и то, на чем им писать?Расскажи мне свои стихи – я на табличках выбью,И так, пока хватит воли, глины и сил молчать.Я? Я так прост! Меня породил философский диализ.Я молюсь Аполлону. Втайне тащу Дионису жертвы,Правда, ни тот, ни этот не любят психоанализ…Расскажи, у тебя есть столько слов в голове! Ты первый.«Что-то, отдаленно похожее на смерть…»
Что-то, отдаленно похожее на смерть.Не сметь.Эхо сердцебиения катит по венам,Чувствую боль, но не вижу проблемы.В красной рамке – на стену —Подмена.Подмена понятий или подмена смыслов.Я не представляю, что бы с себя отчистить,Горько, гнилостно – быстро.Отворись!Что-то темно-зеленое заливает метро.Мятная горечь во рту, пульсирует лоб,Не знаю, когда – конец, но будет смешно.Молись.Чувство вины
Темная жидкость в венах – не кровь, что-то другое.Холодно – кутайся в плед, только не лезь под крыло.Хочешь – свернись, медитируя, в темном покое,Хочешь – взорви свое сердце, и станет светло.Тянешь из прошлого нити безумств и волнений,В твоем мироздании слезы надежней штыков.Пока ты решал, приговор приведен в исполнение.Помнят слова больше, чем ты помнишь слов.Тени ползут с потолка, след оставляя блестящий,Но ты привык, тебе хочется этой войны.Наедине сами с собой, до зари – настоящие,Немилосердны твои разномастные сны.Пялится бездна из каждой секунды и скалитЗубы, когда ты пытаешься прятать глаза.В детстве играли в «а если меня не станет?».Так все трагично, даже смешно рассказать.Хочешь – стены раздвинь и шагай по звездной дороге,Хочешь – налей до краев страх в ожиданья бокал.Я не сказал, что свободы не сыщешь в итоге.Но, если так посмотреть… я, возможно, не знал.«Я просто не знаю стихов. Уже. Ни своих, ни чужих…»
Я просто не знаю стихов. Уже. Ни своих, ни чужих.Помню, когда-то давно. Кажется. Кем-то другим.Видимо, это оно – то, что мешает мне жить, —Видимо, это оно сделало горло немым.Помню, болели глаза. Мутный слезящийся взгляд.Грязное зеркало снов. Снова – внутри как вовне…Что-то. Похоже на то. Да. Обернуться б назад.Кажется, было стихов – много. В моей голове.Это так странно теперь. Было. Вопрос только – как?Свежим печатным листом пахнет моя голова.Раз – собираешь свои остатки сознания в кулак,И – только память о том, как превращаться в слова.Контекст
Валентина Краснопирка. г. Люберцы, Московская область
Об авторе:
Родилась в 1984 году в Виннице (Винницкая область, Украина), но всю жизнь проживает в городе Люберцы (Московская область, Россия). Окончила общеобразовательную, музыкальную и художественную школы, а после – Московский государственный университет приборостроения и информатики. На данный момент работает графическим дизайнером и учится в Институте современного искусства.
Стихи публиковались в сборниках «Современники», «Кольцо ‘А’» и «Антология сетевой поэзии», а также в интернет-журнале молодых писателей России «Пролог» и интернет-газете для женщин «Яблоко».
Лауреат Пушкинского молодежного фестиваля искусств «С веком наравне» в номинации «Поэзия».
© Краснопирка Валентина, 2016
Обычная история
Он опять ей твердит о том, что готов жениться,Оправдав эту блажь повальной нехваткой принцев,И, спугнув журавля, кладет ей в ладонь синицу.А она смеется, как будто ручей искрится:Не мути, – говорит, – водицу…Он при ней, не стыдясь, снимает и грим, и панцирь,Ради встречи мотая за́ день десятки станций.Он давненько в нее влюблен – и готов признаться —Да она все воротит нос, и уж если вкратце:Продолжает над ним смеяться.И тогда он решает: все, наигрались, баста.Начинает везде искать от нее лекарство,А потом – выжигает сердце и клеит пластырь.Он внушает себе, что будет любим и счастлив,Чтобы к старости этим хвастать.…А она – поначалу ждет, что он вдруг вернется,С каждым днем опускаясь глубже на дно колодца.Ей по-прежнему как-то дышится и живется,Но с тех пор она – признавая свое сиротство —Никогда уже не смеется.В открытку
Разгоняйся, покуда ноги тебя несут.Спотыкайся, падай – скрашивай свой досуг.Это мелко – ждать, что тебя спасут,Уповая на Божий суд.– Не ищи покоя – покою не будешь рад.Совершай ошибки, действуя наугад.Если опыт – лучшая из наград —Не стесняйся, что им богат.Ты ведь сам создаешь и рушишь свои табу.Но свобода мысли – знаковый атрибут,Так что глупо плакаться на судьбу.– Запиши у себя на лбу.А когда устанешь – тогда оглянись кругом:Путь от точки А до В под крутым углом —Это жизнь, которая must go on.– Научись набирать разгон.«Как видно, не нашлось острее лезвия…»
Как видно, не нашлось острее лезвия,Чем скальпель, удаляющий саркому:Словами – рассудительными, трезвыми —Он резал – без наркоза, по живому.Неловкий жест – а ткань уже испорчена.И сложно оценить масштаб утраты.– Но то, что раны долго кровоточили,Едва ли занесут потом в медкарту.Однако по какой-то злой иронииВсе время пребывания в палате —Как будто это было оговорено —Меня же покалечивший оплатит.…Сейчас, когда формальности улажены,Мы тщетно игнорируем друг друга.– Я знаю, как мне следует выхаживатьТого, кто побывал в руках хирурга.«Истерия – как признак отсутствия вкуса…»
Истерия – как признак отсутствия вкуса.Проверяя по ГОСТу железные нервы,Удивляюсь тому, что по-прежнему сплю с ним:Каждый раз – будто первый.И скроив свой макет по стандартному плану,Я другого расклада, пожалуй, не мыслю.– Почему «эпизод» этот так и не канулВ кинохрониках жизни?..Как герой он едва ли годится сюжету —После титров обычно претензий навалом…Мне придется стихи до скончания летаСобирать по карманам.Мне придется искать «вариант» среди прочих,Убеждая себя, что я многим умнее…Только жаль, что другие читать между строчек– Так как он – не умеют.Письмо на замерзшем окне
Я совсем одна, а вокруг ледяная твердь.И привычно гуляет вьюга у стен дворца…Мне придется тебя любить, а тебе – взрослеть.Герда станет все отрицать.Если скажет она, что не было этих дней,зачарованных, проведенных в моем плену,я прошу тебя, не берись пререкаться с ней,подтверждая мою вину.Я могла бы найти замену тебе, мой Кай.Подошел бы вполне Пиноккио или Нильс.Только думаю о других – и берет тоска,от которой мне не спастись.Даже если собрать их дружно одной гурьбой(Питер Пэн, Том Сойер и маленький мальчик Мук),наша сказка едва ли сбудется, но с тобой…люди сразу ее поймут.Я уже не считаю, сколько прошло ночейс той поры, как ты возвратился в свой старый дом.Жаль, что внешний мир не прельщает меня ничем,а тебе не жилось в моем…Но когда мои сани мчатся по облакам,обрекая на лютый холод зверье и птиц,я прошу тебя, вспоминай обо мне, мой Кай —заклинаю тебя, мой принц.«Пока рикошетит из трубки с грохотом…»
Пока рикошетит из трубки с грохотомКоторый раунд – держусь инструкций:Я молча слушаю, как же плохо там,Куда он вынужден был вернуться.«Упавших больше не бить – из жалости» —Мое табу, свод негласных правил:Ему так паршиво, что я – не жалуюсь,Хотя он первый меня «ударил».А дальше, в общем-то, по накатанной:Подшила связки, срастила кости —Когда он снова послал в нокаут меняОбычной фразой «заеду в гости».О мужчинах
Я выбираю – всегда заочно —Большее из двух зол,Чтобы проверить себя на прочность,Выдержать на излом.Чтобы спуститься как можно глубже,Грохнуться свысока.Я выбираю – намного хуже —Чтобы наверняка!Чтобы концовка была трагичнойИ проняла насквозь.Я выбираю – себя циничноПробуя на износ.Я выбираю. И с каждым разом,От одного к другим,Я получаю – как по заказу.– Господи, помоги…«Он опять не спит, любуясь ее лицом…»
Он опять не спит, любуясь ее лицом.И, хотя уже репетировал раз пятьсот,говорит ей с почти предательской хрипотцой:«Я ведь точно знаю, что ты создана́ Творцомдля таких вот, как я, – глупцов…Отчего же я не бегу от тебя стремглав,чтоб отсрочить финал романа на пару глав?..Я бы мог позабыть о том, что Земля кругла,и начать бестолково маяться по углам,если б ты на то обрекла…– Ты вольна решать, но я тебя не корю.Я бы рад опять нацепить на себя броню,но пока безоружным пленным стою в строю:если хочешь толкнуть – то вот он я, на краю.Только ждут ли меня в раю?..»А она молчит. И тогда он ее во снеприжимает к себе тесней…«Завязать бы мысли в тугой клубок…»
Завязать бы мысли в тугой клубок:Как ни бейся – а не распутать.Осыпается медленно с рук и ногЖизнь.И кро́шится на минуты…Путь, что пройден нынче почти на треть,Не оставил сомнений, кромеГлупой прихоти – взять и переболетьТем,Кто сам изначально болен.Если учишь правило – на зубок! —Не спеши сочинять другое.И не хочется знать, что в конце дорогМне.И близко ли от него я…«…И вновь на плечах как будто лежит гора…»
…И вновь на плечах как будто лежит гора:Пусть ты как Сократ – мудра, как Земля – стара,Да только не спится в 4 часа утра– В осколках былых утрат.И ты, уткнувшись в подушку, опять ревешь,О том, чего не продать/не купить за грош,Покуда память кромсает и режет сплошьОбшивку дебелых кож.– Но крыть больше нечем, ибо накрыло так,Что сердце вот-вот собьется, изменит такт,И в пору лечиться – в надежде на добрый знак —Колесами натощак.…Когда же попустит – отпустит в объятья сна:Ты станешь как боль – сильна, как Луна – бледна.А те, кто в бреду зовутся по именам —Простятся тебе – сполна.«Зачем я тебе?.. Какая такая блажь…»
– Зачем я тебе?.. Какая такая блажьТебя заставляет биться со мной без толка?..Я стала циничней шлюхи и злее волка.Но даже если ты меня не предашь —То будешь со мной недолго.Во мне все подделка. Видимость. Суррогат.Нужда создавать и множить свои личины.И я однозначно сдохну неизлечимой,Когда башка однажды придет вразлад —Без повода и причины.Пока же – слова во рту отдают свинцом,Чтоб их потреблять прицельно (и это финиш).Но стоит вглядеться лучше – и ты увидишь,Как от улыбки сводит мое лицоВ попытке исправить имидж.Однако тщетно… Фактура – не первый сорт.И время разумных доводов истекает,Пока ты напрасно маешься неприкаян:Когда вокруг довольно других красот,Зачем я тебе – такая?Зачем я тебе – такая?..«Хоть и не свято – пустеет место…»
Хоть и не свято – пустеет место…На зависть публике разномастнойОн был как будто другого теста —Особой касты.Он отличался – по всем приметам —И, выбиваясь из всех канонов,Он словно жил по другим заветам —Своим законам.Ступая смело по тонкой грани —Как представитель иной породы —Он ставил выше стандартных правилСвою свободу.И был, казалось бы, всем доволен…Но с ним простившись, я понимаю —Он тоже воин – того же поля,Что и сама я.Имя
Имя – столь непривычное,Чуждое языку…Чтобы найти отличия —Пробуй его.Смакуй.Звуками перекатывайМедленно по губам.Имя его – с заплатами,С брешами – пополам.Золотом, мной украденным,Пролитым мной вином —Имя, что было даденоКем-то ему давно.Искрами серебристымиСтелется налету.Имя его – как выстрелы.В яблочко.За версту.Бон Вояж
Я готов оплатить нам Лондон, Берлин, ПарижИ хоть как-то тебя отвлечь от всего, малыш.Но пока ты пьешь и о чем-то своем молчишь,Мы как будто глобально в ссоре.А могли бы объехать мир, что не так уж плох…– Раз тебе до меня достался отборный лох,Ты внуши себе невзначай, будто он издохОт какой-то внезапной хвори.Я бы мог прикупить нам «Порш» и уютный дом,Если это поможет снять «болевой синдром» —Ты ж его забываешь, крошка, с таким трудом,Что диагноз уже формален.Ты себя защищаешь тщетно, со всех сторон,Потому что он посягнул на твое нутро.– И не ясно, какой тебе причинен урон,Но тебя до сих пор «ломает».Я не знаю, чего он делал с тобой и как.Если он твой Бог – очевидно, что я дурак,Но пока твое тело спит на моих руках —Я счастливейший из дебилов.…Мы увидим с тобой Варшаву, Монако, Рим.А когда затянется брешь у тебя внутри,Станет легче – и вот тогда мы поговорим,Не касаясь того, что было.Только мне не изъять всю дурь из тебя силком.– Собирайся, детка. Пора завершать ситком.«Приезжай, мой друг, пока пустотел мой дом…»
Приезжай, мой друг, пока пустотел мой дом —Я открою дверь, сказав, как безумно рада.Будем пить самбуку, водку и ром со льдомИ шутить о том, о чем говорят с трудом,Чтобы твой визит казался вдвойне оправдан.За избытком слов считается весь контекст:Ты опять блеснешь подборкой своих интрижек,А потом – привычно сдержишь в себе рефлекс…Даже если мы замутим улетный секс —Он не сделает нас понятнее или ближе.Ты же знаешь, как напрасна моя страда —Я ищу в других надежности и покоя.А вблизи тебя – зашкаливает радар,Кровь моя струится током по проводамИ приборы чувств выходят из-под контроля.– Я на самом деле сломана и больна,Но тебе мои симптомы давно знакомы:Мир внутри меня – не более чем война.Только если ты останешься дотемна,Научи меня, как может быть по-другому…«Пла́чу опять без повода…»
Пла́чу опять без повода,Зная – не станет легче…Жизнь моя – это проводыТех, кого держат крепче.…И не такое вынесу,Лишь бы – в порядке бреда —Боль моя стала вымысломВ сказке без хеппи-энда.Мамины носочки
– Моя мама совсем седая и много вяжет:У нее в руках оживают клубок и спицы.Но у мамы моей нет внуков – а это важно,Потому что ее носочки должны носиться.– И она раздает их детям моих подружек:Малыши подрастают споро и торопливо…Но покуда ее носочки исправно служат,Моя мама себя считает почти счастливой.– Дочь у мамы, конечно, тоже не белоручка:Отчего же я засиделась одна в невестах?Мне бы мамой стать – да только не выпал случай,И носочкам в моей квартире, увы, не место.– Моя мама себя корит – за меня в ответе.Вьется нитка по спицам, чей перестук отлажен:Убегает за годом год, подрастают дети,Мама вяжет носочки, я покупаю пряжу…«Детка-детка… чего ж ты себя корежишь…»
Детка-детка… чего ж ты себя корежишь,Загоняя такого – себе под кожу?– Будто кто-то тебя просил…Ты найди себе проще – он слишком сложен:С ним бы надо грубее, жестче и строже,Да уже не хватает сил.Ты ведь им переполнена, под завязку.Но от всякой случайной прохожей ласки,Мельком брошенной на бегу,Не спасает тебя ни жилет, ни каска.– Потому ты глядишь на него с опаской,Только он в ответ – ни гу-гу.У него же таких – ровно два десятка.Или три?.. В общем, все у него в порядке:Целый выводок – под рукой.А прикол в том, что ты при твоих повадках —Скоростная прыть да стальная хватка —Охраняешь его покой.И хотя он мнится тебе полубогом —Не стели ты ковром перед ним дорогу —Пусть всего достигает сам.Постарайся стать грубой. Жесткой. И строгой.Уложи его в раз на лопатки – слогом —И ступай по своим делам.У тебя ведь вся жизнь впереди – плацдармом.Ты ж ему не нужна – ни в кредит, ни даром,Так что хватит. И но́шу с плеч.Согласись с тем, что он для тебя не пара.– Ты вполне устоишь под таким ударом,От которого впору слечь.Только вот ведь беда – те же грабли, вилы,Позывные навроде «родная? – милый!» —Слишком цепкие стремена.И ты скачешь галопом, мотая мили —Потому что иначе не научили! —Оставаясь ему верна.Ныне.Присно.Во все времена.«Безнадежно взрослеет племя моих самцов…»
Безнадежно взрослеет племя моих самцов:Я гляжу, как Бетховен, Сахаров и КонфуцийОбрастают бытом и в офисах дружно трутся,Но никто не горит идеями революций…– Пареньки, что любили трогать мое лицо,Мужиками в него смеются.Каждый новым статусом будто бы даже горд,А когда-то – летели в пекло, не зная брода,С перспективой меня беречь и любить до гроба.…Тициан и Пушкин ругаются на погодуИ мечтают однажды вырваться за бугор,Наплодивши детей в разводах.– Ничего не вышло, но разве я их виню,Что себя с трудом поднимаю с утра с кровати?Если мыслить здраво, то в целом расклад понятен:Просто так «подфартило» – силы на них истратить,Чтобы нынче из мазохизма писать фигнюИ бояться, что слов не хватит.Но пока еще существует моя Орда —Потому я плачу им дань и делюсь на части,Хоть призывный клич раздается уже нечасто…– Очевидно, что Ганди весел, а Дарвин счастлив.И, наверно, их не волнует, что я одна,Словно преданный соучастник.«Тишина вокруг порождает побочный шум…»
Тишина вокруг порождает побочный шум —Он фонит извне, ночами не затихая:Я так много бредовых мыслей в себе ношу,Что пора уже отхаркиваться стихами.Только то, что я постигаю с таким трудом,Не облечь в слова – на прописях или устно…– Просто Бог кладет меня бережно на ладонь,А потом в кулак сжимает ее до хруста.Ирония и жалость
Лука Шувалов. г. Кострома
От автора:
Мне шестьдесят семь лет. Я урожденный москвич, родился в cеле Алексеевском, как раз на том месте, где сейчас расположен южный вход в метро ВДНХ.
Сейчас по ряду причин перебрался в прекрасный древний русский город Кострому, живу спокойной областной жизнью, состою в местных лит. объединениях, от случая к случаю впитывая культурную жизнь Костромы и Ярославля.
По профессии – инженер, много лет проработал в авиационной, газовой промышленности, станкостроении, где работаю, кстати, и сейчас.
Стихи начал писать довольно давно, но от случая к случаю. А в начале 2014 года зарегистрировался на одном из сайтов и начал публиковать один за одним рифмованные и прозаические тексты, чем занимаюсь и сейчас.
«Лука Шувалов» – это мой литературный псевдоним, история его сложна, она описана в романе «Иродион», выложенном на «проза. ру», там же можно узнать и мои настоящие имя и фамилию.
Литературные вкусы мои формировались в шестидесятые-восьмидесятые годы прошлого века великой русской цепочкой: от Пушкина, Гоголя через Толстого и Достоевского к Маяковскому, Булгакову, а от них к Трифонову и Окуджаве, и далее – к Сорокину и Улицкой.
А дальше – стихи, которые я постарался насытить по совету уже с утра «слегка выпившего» Билла Хортона из хемингуэевской «Фиесты» самой, по моему мнению, главной литературной субстанцией: иронией и жалостью.
© Шувалов Лука, 2016
Фэнтази на тему моего псевдонима
Лоза на море вид не портит,Сырой веранды пол дощат.Лука Шувалия из ПотиСмакует кофе натощак.Неярки дней его охвостья,Была страна, была жена,В Рустави сын, а дочка в Хосте.За русским замужем она.Базарный крик портовых чаекПривычен и не режет слух,Ничто под кофе не печалитЛуку, быть может, пара мух,Порой жужжащих деловито,Электробритвой «Агидель»,Была же ведь электробритва!И он ей брился через день.Он вспоминает, как светилоНад Поти солнце, из МосквыВстречались женщины, щетинаИх не пугала – дармовыхПодарков Потийского лета,Что одаренья сами ждут.А было ль все хмельное это?Над Поти осень, листья жгут.В душе Луки все вне сезонов:Спокойный космос доброты,Заряд его заложен, взорван,И грунт взметнувшийся остыл.Как протяженна в Поти осень,С зимой тоскливой – года треть.Лука пьет кофе, он же Овен,А Овнам долго не стареть.
Сиреневый Киев
Ох, подкузьмили мне хохлы…Да ладно, ладно – украинцы!Мне написать бы о любви,О ночи, где щебечут птицы.Но птицы ночью не поют?В орнитологии – не дока.Вороны точно не даютЗаснуть порой хоть ненадолго.А тут Майдан, Донбасс и Крым,С любовью нами поглощенный,И снайперы стреляют с крышВ народ крещеный, некрещеный.…Я помню, помню тот ботсад,Тот дочернобыльский, с сиренью,Его к Днепру ленивый спад.Да, это было в воскресенье…На теплом дерне пили мы,И вниз лилась сирени лава.Как беззаботны и хмельныМы были, и стояла справаС вонзенным в небеса мечомУгрюмая стальная нэнько,И байки были ни о чем,И Днепр серый тек близэнько.Сплошной волной сирень лилась,И рвали глаз ее оттенки.И власть. Умела нежно красть,И руки не чесались к стенкеЕе поставить и спуститьКурок старинного нагана.И сладко было нам так пить,Купаясь в радости обмана!Мы не пропили ту страну,Она сама собой пропилась.Растаяла, как снег в весну,Что вдруг с циклоном накатилась.Мы не пропили город тотС его сиреневою пеной.Он съеден был как хрусткий торт —Расхожий символ яви бренной.Опять, верчусь-кручусь как болтС неумно сорванной резьбою,Хотел же о любви, а вот…Но что же делать мне с собою?Жизнь, пощади, не лезь вовнутрьКовшом погнутым, пыльным, ржавым,Уймись хоть на мгновенье, ну!Не жги нутро сухое жалом.Смеешься гадко над людьми,А ведь они твои же дети…А я хотел вот о любви,Да, видно, нет ее на свете.Зачем
Скажите мне, мой друг, зачем,Пространство полня вязким звуком,Солирует виолончельСкребницею простого уха.Зачем, зачем седой старик,По струнам шаря шустрой пястью,Людей собравшихся томитИ в сон ввергает их отчасти?Зачем – зажат в сухую горсть —Смычок снует виолончельный?Ведь каждый здесь – случайный гостьУнылой трапезы вечерней.Колки подвернуты зачем?К чему настройки гул утробный?Не селит дух беднягу-черньСреди среды высокопробной.Тут, правда, есть еще рояль…Бык племенной консерваторий,Играет втору он, а жаль,Хоть посолировал бы, что ли!Как, черт, раздольна и звонкаРояльных звуков гулких россыпь!В ней отсвет конского зрачка,Грозы июньской молний отсвет.Ему б объять тут все, но нет!Лоснится бок его напрасно.Ты, парень, аккомпанементВиолончели – девки страстной.Сгибаясь, тихо семенятК дверям входным, да так и лучше.Тут корм дают не в их коня,Чего себя напрасно мучить?Старик встает, и все встают,Трезвонят сотовые трели,Тут корм не в их коня дают.Как вязок звук виолончели!
Коту Шувалова
Дай, Джип, на счастье, папке, что ль,Переднюю шальную лапу,Ох, мать твою, какую больТы причинил невольным цапом!Подлец, какой же ты подлец,Гляди, подлец, вон кровь на коже,Ведь ты, подлец, не знал подъезд,Помойку, свалку, двор и кошек.Существ, что лихо предадут,Увидев сытого мейнкуна.Их сблагосклонить что за труд?Вот пережить измену трудно…Любовь? Зачем коту она?К чему терпеть мороки эти?Кой год пуста его мошна,А он все метит, метит, метит!Достался ты за деньги, друг,– Я помню в Ховрино квартиру —Ты сразу прыгнул мне на грудьИ по плечам прошелся с миром.О, как прекрасен, чтоб ты знал,Шотландской шерсти вид и запах,Когда ты тянешь после снаСвои четыре ветви-лапы.Как ты, лизал сухую шерстьКотяра на ковчеге Ноя,Был кто он? Абиссинец, перс,Ангора… но как гнусно ноешьТы по утрам, когда не сыт,Когда еще я сплю не крепко,Встаю, ведь корма просит сын,А сын бывает сыт так редко…Потрись на счастье об меняЖиви, Джипяра, сколько сможешь.Прости, сынок, когда, браня,Я не ценю твою пригожесть.Сидит в полоску красота,Лениво шевеля ушами,Храни, судьба, храни кота!Ведь жизнь не дрянь, пока кот с нами.Сизиф
Качу валун по склонам горным,Бывает, двигаю, сопя,Что это? Бесовская гордостьИли прозрение в себя?Кем я покаран, кем отмечен,В какой момент, в каких краях?Хулил, грешил, не ставил свечи,Или виной всему моягордыня дерзкая предбожья,Что рвет в безумье удила,Что в помышленьях столько может,А в яви – пепел и зола.Но я качу валун свой бурый,Сводя насильем мышц бугры,Вcе для того, чтоб взглядом хмурым,Смотреть, как он летит с горы.Бреду за ним тропинкой пыльной,И я все знаю наперед.Да, я обижен, но не сильно:Ведь с камнем – Дело не умрет.И где-то ведь Христос родился.Он вроде Зевса помягчей.Ему и я бы пригодился,Но слышу я в ответ: «Ты чей?»А чей я: свой, чужой, вселенной?Я – царь, «Сизифом» наречен,Я просто камень здоровенныйкатаю… Он тяжелый, черт!И никаких приспособлений,И склон не гладок, не покат.И на горе так мало тени,И редко солнце в облаках.«А ты что думал? Фунт изюму?Ну, ты, Сизиф, – идеалист.Чуть подкати еще, я сдунуВалун твой, видишь, как он внизЛетит, и быстро как. Вот так-то,Видать, не понял ты сполна»И я бреду на место стартаИ глажу бок у валуна.Катись, гранитный мой соратник!Твой путь извечен как прибой,Ты – рок, ты – рай, ты – ад, ты – праздник,Что вечно я ношу с собой.Пережитое
По кухне ползал таракан.Путем коротких перебежекОн пропитание алкалИз крошек свежих и несвежих.Над ним гремел бессильный мат,Под мата гулкие раскатыОн бегал… то ль не виноват,А может… то ль не виновата.Да, не был в гендерный реестрОн вписан строчкой четкой пола,Где особь любится, где ест,В какой щели меж плиток пола?Как одинок тот тараканСреди собратьев рыжих множеств!Ему б придумывать роман,А ты все мать его тревожишь.Зачем его стремишься тыРасплющить в тлен китайским тапкомИ в раже злобной простотыВоскликнуть гордое: «Вот так-то!»Ведь он для жизни интерьерИзбрал тот кухонный, неброский,И не стремится, например,В ту часть жилья, где в книгах Бродский.Он брат твой, рыжий хлопотун,Под нежно-строгим Будды взглядом,Погладь его, сам сядь на стулИ посади с собою рядом.Порасспроси, где жил, как рос?Поговорите хоть немножко!Но ты все ищешь дихлофос,А он разыскивает крошки.
Эро
Когда Создатель остроумный, походя, —Такой каприз, порой бывает у него —Неверным светом запоздалой похотиВдруг озарит полуживое естество…Вкус кислосладкий блюда местечковогоВозникнет явью на подсохшем языке,И камешек соска так остро снова тыВдруг ощутишь меж пальцев на руке.Совместный одр и дружба добродушнаяИ стона спертого совместный скудный пир,Вам на двоих была та ссуда ссуженаГрядет возврат, торопится Банкир.Ты отдал все, кошель твой пуст, как вакуум,Но никогда ты не узнаешь, точно, нет!Размер остатка в сумке ее лаковойтех ссуженных Создателем монет.А свет погас, растаял коркой наледи,Ненужным всплеском в тихой дреме полусна.Оставь, Создатель! Да. Смешно. А надо ли?Ведь сна так мало, да и спит она…О славе солдатской
Солдату слава и не шибко-то важна,Куда нужнее «по уму» ему приказы.Паек нескудный, без него в бою хана.И чтоб стрелок «оттуда» взял да и промазал.А коль придет черед подставить плоть своюПод траекторию пчелы, летящей лихо,Так пусть к излету пули встретятся в боюИ будут ближе друг от друга вход и выход.И чтоб не смылась кровью в памяти любовь,Тепло руки и губ обманчивая бездна.Тогда с надеждой – выжить – легче входишь в бой,А как ты выйдешь, только Богу и известно.И чтоб четыре оконечья-шатунаОстались целы и работали исправно,И чтоб не сразу позабыла нас страна,И чтоб не прокляли страну другие страны.И чтоб не снилась по три раза чья-то смертьТебе, кричащему и хрипло, и бессильно,И, отирая пот холодный словно снег,Шептала мать: «Все позади, забудь все, сына…»А слава что ж? Да и она не повредитИ генералу, и миляге-адъютанту,В очередях за нею вечно впередиВсе те, кто сзади под огнем, браток, вот так-то.
