Мир в ХХ веке

В одной из древнейших и крупнейших стран арабского мира, Египте, ситуация в некотором смысле наиболее благоприятная. Хотя эта страна также не избежала ряда военных переворотов, твердый курс на развитие по рыночно-частнособственническому пути привел страну если и не к процветанию, то к немалым успехам. Политика СССР, построившего там знаменитую Асуанскую плотину и возлагавшего на эту страну немалые надежды, не принесла никаких реальных политических результатов. Зато курс президентов А. Садата и X. Мубарака, достаточно решительно державших курс на рыночные реформы и расширение частного предпринимательства, дал свои результаты. Правда, Садат поплатился за свой “прозападный” курс жизнью (его убили сторонники фундаменталистской секты “братья-мусульмане”), но Мубарак не сдает позиции. Не сдает даже тогда, когда фундаменталисты объявляют ему войну и грозят террористическими актами запугать туристов, приток которых приносит миллиардные доходы государству.

Египет, как и Турцию, можно считать неким исключением из общей нормы (хотя нельзя не принимать во внимание того, что и в этих странах политических переворотов в постколониальные полвека было более чем достаточно). Однако и эти страны за последние годы, как уже упоминалось, не избежали заметного роста влияния фундаменталистов и партий, их поддерживающих. Вообще тенденция к росту этого влияния стала с недавних пор общим явлением, причем решающую роль здесь сыграли события в Иране.

Шиитский Иран, родина и рассадник современного воинствующего исламского фундаментализма, после разрыва с Англией и национализации нефтяных промыслов в 1951 г. взял курс на энергичное самостоятельное развитие. В этой стране нефтяной поток стал использоваться для экономического подъема раньше, чем где-либо в арабо-иранском регионе. Шах Ирана стремился к промышленному развитию страны и к созданию в ней рыночно-частнособственнической структуры европейского типа, причем проводил свой курс в жизнь по-восточному, явственными авторитарными методами. Его “белая революция” (как она была названа) не встретила понимания в народе, который не мог адаптироваться к быстрым темпам перемен и к новым условиям жизни. Этим воспользовались враги шаха, в первую очередь реакционное шиитское духовенство, возглавляемое аятоллами[553]. Именно они восстановили страну и народ против шаха, заставив его покинуть страну.

Революция 1978 г. не только свергла власть шаха и провозгласила в Иране республику, но и породила самый реакционный фундаментализм, объявив своей целью возврат к чистоте первозданного ислама. Во главе республики по новой конституции был поставлен аятолла (первым из них был Хомейни, вдохновитель и вождь революции), а помогавшие ему наиболее ревностные фундаменталисты, включая президента, правительство и весь аппарат власти, заставили страну обратиться лицом к прошлому и проклясть все то, что пришло в XX в. с Запада.

Те самые студенты, которые с таким рвением выступали против шаха и были заворожены обаянием и речами аятоллы Хомейни, в одночасье лишились привычных удовольствий, начиная с кино и телевидения (не говоря уже о дискотеках и т. п.). Всех уже достаточно эмансипированных городских женщин, начиная с тех же студенток, заставили носить традиционные мусульманские одежды, закрывающие тело почти целиком. Аятоллы и весь аппарат власти резко противопоставили Иран всему западному миру, в каком-то смысле всей современности. Более того, именно они возглавили движение за создание различных сект, террористических отрядов и групп, целью которых должна была стать борьба со всеми, кто мирится с растленным влиянием Запада.

И надо сказать, революция в Иране и радикальные перемены взглядов, выход на передний план воинствующего фундаментализма в его наиболее яростной и экстремистской форме произвели впечатление на многих до того вполне спокойных и миролюбивых мусульман. Они, особенно готовая жертвовать собой радикально настроенная молодежь, обратили свое внимание как на правителей исламских стран, симпатизирующих Западу (одним из них и был Садат), так и на сами страны Запада, особенно на Израиль. И хотя со времен иранской революции прошло уже свыше 20 лет, фундаментализм как воинственное антизападное движение не только не притих, но, напротив, стал широко распространяться по всему исламскому миру. Более того, буквально с каждым годом он становится все воинственнее, а число его сторонников умножается. И все это сказывается на динамике эволюции многих мусульманских стран и господствующих в них режимов.

Сирия и Ирак еще сравнительно недавно, два-три десятилетия назад, были странами, далекими от воинствующего ислама. Их лидеры, правда, достаточно быстро сменявшие у власти друг друга, рассуждали об “арабском социализме” и даже создали соответствующую партию (БААС или ПАСВ), считавшуюся правящей в Сирии и Ираке. Правящие режимы этих стран охотно использовали готовность СССР поставлять им в долг оружие и проявляли по отношению к нашей стране лояльность, даже дружеские чувства, хотя, как уже говорилось, не терпели идей коммунизма на своей земле (чаще всего коммунистов просто уничтожали — при всем том, что воинствующий ислам в этих странах, как и в Египте, не пользовался официальной поддержкой). Можно сказать, что для Сирии и Ирака были характерны типичные авторитарные режимы, опирающиеся на умеренный ислам и даже иногда склонные щеголять заимствованной с Запада фразой. Но именно в последние десятилетия стала заметна тенденция к отказу от этого и склонность к активному восприятию исламских ценностей, причем чем далее, тем в более фундаменталистской форме.

Близкую к европейской либеральной демократии политику ведут пока лидеры Алжира, которые после обретения независимости взяли курс на модернизацию и европеизацию. Этот курс вызвал сопротивление со стороны сторонников фундаменталистского ислама, объявивших алжирскому правительству, а вместе с ним и всему народу (жертвы их террора в Алжире исчисляются многими десятками тысяч), настоящую войну. Иногда такую же войну, о чем упоминалось, объявляют своим властям фундаменталисты и в Египте. Только в Сирии и Ираке, где авторитарная власть правителей неколебима, подобные выступления были бы просто нереальны. Но именно в них фундаментализм в мирной форме завоевывает себе достаточно прочные позиции.

Несколько слов следует уделить Ливии. Здесь уже свыше тридцати лет правит полковник Каддафи со своими оригинальными идеями исламского народовластия. Но при всем показном народовластии режим современной Ливии вполне сопоставим с иракским и сирийским. Более того, яростный антизападный крен во внешней политике и покровительство террористам всех мастей, но прежде всего и главным образом исламским, создали режиму Каддафи репутацию международного террориста. Немалое количество нефтедолларов позволяет ему оплачивать все его проекты, хотя экономическая политика Ливии оставляет желать лучшего. Свои потребности в сельскохозяйственных продуктах, например, эта небольшая страна удовлетворяет примерно на треть (остальное закупается на внешних рынках).

Говоря об арабах Азии, важно заметить, что во всех арабских монархиях, богатых нефтью (будь то большие государства, как Саудовская Аравия, или мелкие эмираты), умелое использование национального богатства привело к созданию материальной базы для экономического, да и любого иного процветания. И Аравия, и Кувейт, и эмираты — очень богатые страны, где все новые города построены лучшими архитекторами мира, а деревни щедро орошены привозной или с трудом и недешево добытой из недр пустынь водой и дают щедрые урожаи. Как правило, все это делается руками приезжих рабочих и специалистов, которым за это хорошо платят, но гражданства, как правило, не дают. Гражданами считаются только местные уроженцы, причем все они бесплатно обеспечиваются многими благами (жильем, обучением, лечением и т. п.), за которые в других странах платят десятки тысяч долларов.

Режимы здесь стабильны, но во внутренней политике внешние атрибуты либеральной демократии заметно уступают традициям ислама. Более того, последние десятилетия здесь в еще большей степени, чем в Сирии и Ираке, отмечены явным ростом влияния и значения исламского фундаментализма. В форме саудийского ваххабизма он в наши дни активно проникает и в населенные мусульманами республики распавшегося СССР. Особенно энергично заимствуется фундаментализм в Афганистане, где еще недавно советские руководители мечтали создать чуть ли не советскую республику. Афганские коммунисты, которые с десяток лет назад считались силой в этой одной из самых отсталых в Азии стран, потерпели поражение и вынуждены были покинуть свою страну. Ныне нищий и озлобленный Афганистан — одна из самых надежных баз международного фундаментализма и терроризма, а стоящие у власти в этой стране так называемые талибы — воспитанники исламских школ в Пакистане.

К слову, еще раз о Пакистане. За последнее время и особенно в годы войны в Афганистане эта страна тоже совершила заметный крен в сторону фундаментализма. Именно в Пакистане была и существует сегодня база для подготовки воинов-талибов, для их вооружения. Афганистан и Пакистан сегодня — самые близкие союзники в борьбе с теми, кто еще не вполне готов принять на вооружение опасный ислам, ислам экстремистов-фундаменталистов.

Итак, итоги деколонизации Востока достаточно различны. Они зависели от множества различных факторов — и от цивилизационных традиций, и от политики колонизаторов (если речь идет о колониях), и от геостратегического положения той или иной страны, ее исторических судеб, в том числе в годы второй мировой войны, и от политики лидеров, а в немалой мере от природных ресурсов, прежде всего нефти. Но, учитывая все это многообразие факторов, всю совокупность случайного и закономерного, следует все-таки выделить и некоторые бросающиеся в глаза особенности этого процесса в целом.

Оставляя в стороне Африку южнее Сахары, где было немало своих проблем, и ограничиваясь теми странами, о которых идет речь в данной главе, мы вправе прийти к выводу, что легче и гармоничней всего были восприняты нормы европейской структуры и сопутствующей ей цивилизации в странах Дальнего Востока, пусть не во всех, не сразу и не одинаково. В одних государствах это произошло в форме заимствования коммунистической идеологии, в других — в виде умелого приспособления к европейским стандартам, но цивилизационная основа стран этого региона при этом оказалась в наибольшей степени близка к европейской.

Это может показаться странным, но дело обстоит именно так. Похоже на то, что главную роль в подобного рода сходстве сыграла ориентация конфуцианства как доктрины и извечное стремление конфуциански ориентированных жителей региона к самоусовершенствованию и соревновательности, а также к заимствованию и усвоению новых знаний при сохранении основ собственной цивилизации в любой из ее модификаций. Примерно то же самое, пусть в несколько меньшей степени, можно зафиксировать на примере по меньшей мере части стран индуистско-буддийской цивилизации. В Юго-Восточной Азии отсталость региона во многом помогали преодолеть — с последующим активным и умелым приспособлением к европейским стандартам — китайские хуацяо. В Индии или на Цейлоне адаптирующим фактором была английская колониальная администрация, активно и успешно прививавшая все те же европейские стандарты, тогда как о сохранении собственной цивилизационной самобытности заботились лидеры национальных движений, возглавивших эти страны после деколонизации.

И как это ни покажется парадоксальным, наибольшее сопротивление по отношению к европейским стандартам продемонстрировал мир ислама — религии, по происхождению и сфере своего распространения наиболее близкой к христианству. Показательно, что даже там, где европейские стандарты прививались долго и вроде бы успешно (Пакистан и Бангладеш как части британской Индии), они после деколонизации начали заметно шататься и искажаться под влиянием все набиравшего силу ортодоксального ислама, со временем обретавшего (особенно в Пакистане) явственно фундаменталистскую окраску. Аналогичный процесс можно проследить в Египте и Алжире, где властям приходится силой усмирять фундаменталистов, подчас ведя с ними настоящую гражданскую войну. Даже в Турции, где ислам был потеснен Кемалем наиболее решительно и, казалось бы, бесповоротно, фундаментализм в последнее время набирает силу и держится в рамках лишь благодаря жесткой политике военных лидеров. Только в отдаленных от ближневосточного мира и его корней Малайе и Индонезии ислам проявляет себя пока весьма умеренно.

Вообще же практически для всех исламских стран характерны некоторые особенности, заслуживающие внимания, особенно с точки зрения их потенций и будущего всего мира. Эти особенности сводятся прежде всего к агрессивности по отношению к западным стандартам. И хотя не везде и не в одинаковой степени она проявляется, заметна она практически везде. И питается не только крайностями фундаментализма. Просто правоверные, воспитанные в духе недоверия ко всем остальным (их терпят, но никогда не считают равными себе и, как правило, не отдают за них замуж своих женщин), наиболее отчетливо демонстрируют это презрительное недоверие по отношению к развратному по исламским понятиям Западу, где женщины ведут себя свободно, рекой льется вино, а средства массовой информации ни в чем не стеснены, способны на любое святотатство (вспомним о смертном приговоре, вынесенном иранскими аятоллами писателю С. Рушди за его книги, задевающие священную фигуру пророка и суры Корана). И это еще далеко не все.

Внимательно присмотревшись, легко заметить, что современный мир ислама нетерпим по отношению к либерально-демократическим стандартам в политике. Нет ни одной республики (а большинство стран ислама формально именно республики), где власть законно избранных представителей уважалась и считалась бы легитимной, недоступной для произвола. Напротив, практически в любой из них регулярно совершаются перевороты. Редко (чаще всего в Турции) они приводят к восстановлению законности в рамках европеизированных стандартов демократии. Гораздо чаще это проявление привычной для исламских традиций борьбы за власть. Примерно то же касается норм права. Европейские нормы достаточно прочно привились лишь в Турции. В Египте или Пакистане, где об этом старательно заботились англичане, позиции этих норм непрочны или недостаточно прочны. Зато государств, в которых европейское право вообще практически не играет никакой роли и где царят откровенно авторитарные режимы, весьма много, будь то Иран или Ирак, Сирия или Ливия. О богатых нефтью арабских монархиях и говорить не приходится — там рядом с процветанием нередко властвует средневековье.

Фундаментальный ислам воинственен. Мусульмане, особенно распропагандированные фундаменталистами, фанатичны и, уповая на волю Аллаха, нередко готовы на все в борьбе с ненавистными им неверными, олицетворенными прежде всего современной цивилизацией Запада. И потому очень понятны опасения тех современных политологов, кто видит в раскрепощенном и все расширяющем зоны своего влияния воинствующем исламском фундаментализме немалую потенциальную угрозу для Запада.

Противостояние возникшего после второй мировой войны Израиля с окружающими его исламскими государствами и прежде всего с претендующими на возвращение части своих захваченных им территорий палестинскими арабами, длительное время тревожило весь мир из-за того размаха, который обрел арабо-исламский террор. И хотя террористы в современном мире отнюдь не ограничиваются мусульманскими боевиками (есть немало их среди ирландцев, басков, курдов и представителей иных меньшинств в разных уголках Европы), пальма первенства, вне всяких сомнений, принадлежит именно им. А в самое последнее время этот мрачный вывод подтверждается и на примере на глазах исламизовавшейся Чечни, бросившей вызов нашей стране.

Проблемы деколонизованного Востока

Многоликий Восток, каким он очень ярко и выпукло предстал перед миром в послевоенные годы, когда страна за страной, регион за регионом добились независимости и вынуждены были теперь уже самостоятельно или почти самостоятельно решать стоявшие перед ними сложные проблемы, несмотря на все свои различия, порой очень существенные (особенно если включать в него и всю Африку), тем не менее, достаточно единообразен. Практически он почти весь — за редчайшими исключениями вроде Японии — вписывается в понятие “развивающийся мир” и в качестве такового противопоставляется миру развитому, точнее, высокоразвитому западному.

Развивающимся странам посвящено много специальных и глубоко фундированных исследований[554]. В тщательно составленных таблицах показаны различия между этими странами и в темпах роста, и в степени процветания, да и по многим иным параметрам. Не вдаваясь в детали и охотно принимая все те суждения, которые объясняют причины различий в степени развития каждой из стран или групп развивающихся стран (а это и есть современный “Восток”, включая Африку и Латинскую Америку), стоит обратить внимание прежде всего на некоторые основные проблемы, вставшие перед развивающимся миром во второй половине прошедшего века, в основном после завершения процесса деколонизации.

Государство и экономика. Для всех старых и новых государств Востока проблемой номер один стал с середины XX в. вопрос развития. Как догнать ушедший далеко вперед Запад, в чем именно его нужно догонять и какую роль в этом процессе должна играть патронируемая государством экономика? Проблема ускоренного экономического развития остро стояла перед всеми, кроме разве что Японии, которая легко решила эту задачу и вышла по многим показателям в мировые лидеры. Остальным пришлось значительно труднее, а многие так и не достигли сколько-нибудь ощутимого успеха. Но во всех них без исключения в развитии экономики огромную роль стало играть государство.

Это легко понять и объяснить. Сила развитого хозяйства — в мощных капиталоемких его отраслях. Частного капитала в развивающихся странах мало, да и не настолько он силен, чтобы вкладывать средства в проекты, которые могут окупиться лишь через много лет. Иностранный капитал тоже опасается, особенно на первых порах, тех отраслей производства, которые не сулят быстрой отдачи. Практически это значит, что такого рода необходимые для любой страны проекты (металлургия, крупное машиностроение, железнодорожное строительство, военная промышленность и пр.) могут быть осуществлены лишь государством, которое одно только в состоянии накопить для этого нужные средства.

Естественно, что государство вышло на передний план в экономических планах (пятилетках, четырехлетках, трехлетках и т. п.) практически во всех развивающихся странах. Более того, выбирая путь развития, некоторые страны Востока склонялись к советскому варианту именно потому, что он представлялся им наиболее структурно близким к традиции и весьма удобным для осуществления планов быстрого и успешного развития. Но и те страны, которые делали иной выбор (их подавляющее большинство), возлагали немало надежд на аккумулированные казной средства и на роль государственного аппарата в экономических успехах.

Сразу же необходимо заметить, что страны, которые сделали свой выбор в пользу развития по советско-социалистическому пути, достаточно быстро стали ощущать неэффективность национализированного хозяйства, а вскоре стали заходить в экономический тупик. Лучше всего это видно на примере континентального Китая (Вьетнам, где постоянно шли войны, менее показателен, а Северная Корея среди подобных стран вообще является исключением). Сразу же после образования КНР в 1949 г. и проведения ряда широких кампаний по выявлению и наказанию врагов нового строя эта страна приступила к энергичному промышленному строительству, в чем ей была оказана огромная помощь со стороны СССР. Смерть Сталина и ухудшение отношений с правительством Хрущева в сочетании с огромными амбициями Мао, претендовавшего на лидерство в стане революционных сил, положили конец советской помощи и дали старт ряду гигантских социальных экспериментов (“большой скачок”, “культурная революция”), смысл которых был в том, чтобы мобилизовать дисциплинированный китайский народ на выполнение невыполнимых и неразумно сформулированных задач, как, например, перегнать некоторые развитые страны по выплавке стали и т. п.

Обе кампании провалились, что, впрочем, не смутило ни Мао, ни подавляющее большинство верившего в него народа, прежде всего фанатичной молодежи. Внутренние распри в правящей партии между сторонниками Мао и их трезво мыслившими противниками усугубили ситуацию и привели страну к серьезному общему кризису. Только смерть Мао и приход к власти Дэна Сяо-пина резко изменили ситуацию. Практичность политики Дэна и знаменитые решения 1978 г., разрешившие народу иметь собственность, создавать небольшие частные предприятия и оперировать товарами на свободном рынке, резко изменили положение в стране. За 20 с лишним лет Китай изменился до неузнаваемости, а от советско-социалистических традиций в нем остались лишь крупные государственные нерентабельные предприятия и гегемония КПК с лозунгом о строительстве “социализма китайского типа”, который на деле, впрочем, уже совсем не тот, что пытался создать Мао.

Трансформация Китая и его отказ от прежних методов управления экономикой не означали элиминирования роли государства. Государство по-прежнему играет очень важную роль и в экономике, и во всей жизни страны. И, что немаловажно, это было учтено некоторыми другими странами, шедшими по тому же пути, прежде всего Вьетнамом, который в 80-е годы тоже отказался от этого пути и добился на новом (опять-таки при сохранении роли государства и даже Компартии) немалых успехов. В меньшей степени это коснулось шедших бок о бок с Вьетнамом Лаоса и Камбоджи, но и там были начаты реформы, постепенно переводившие отсталое хозяйство этих стран на рыночно-частнособственнический путь.

Надо сказать, что роль государства в экономическом развитии была очень заметной и во всех тех странах послевоенного Востока, которые не имели никакого отношения к советско-социалистическому стандарту. Быстро развивавшиеся Южная Корея и Тайвань, Малайзия и Индонезия хорошо знакомы с авторитарными режимами, служившими своего рода переходом от прежних форм хозяйства к новым, рыночно-частнособственническим. В еще большей степени эту же роль сыграли государства на всем исламском Востоке, будь то склонный к либеральной демократии Египет, насыщенные английскими демократическими традициями Пакистан и Бангладеш или пытавшиеся создать некий “арабский социализм” Сирия и Ирак. То же самое следует сказать о Ливии и арабских монархиях в Азии. Даже Турция достигла своих современных успехов только благодаря авторитарному государству, патронируемому военными.

Государство взяло в свои руки экономическую политику (как и вообще всю власть) в Бирме. Сильно государство в Таиланде. Только в Индии и на Цейлоне, где английская демократическая традиция оказалась всего сильнее, об авторитаризме говорить не приходится. Однако и там государство заботливо берет на себя крупнейшие дорогостоящие и капиталоемкие проекты, которые просто не под силу представителям частного капитала, но нужны стране.

Государство и общество. Вторая важнейшая функция крепкого и даже авторитарного государства в развивающемся мире — это перевоспитание общества. Чуждая для традиционного Востока система рыночно-частнособственнического хозяйства, созданная по европейскому стандарту, требовала переподготовки людей — собственников, предпринимателей, мастеров рыночной конкуренции, даже просто обычных ремесленников и крестьян. На Западе труженик капиталистического хозяйства воспитывался веками, не говоря уже об античном фундаменте и средневековых вольностях в городе, которые облегчали процесс. На традиционном Востоке никакой античности не было, а богатые торговые города имели мало общего с европейскими и полностью, даже весьма жестко, контролировались государством в лице его аппарата власти.

Для традиционного Востока было характерно так называемое “поголовное рабство” — феномен, отмеченный древними греками еще во времена греко-персидских войн и философски осмысленный Гегелем и Марксом. Суть его в том, что в обществе, построенном на основе власти-собственности, где власть первична и абсолютна, правитель — повелитель, а аппарат администрации — неодолимая сила, по своей воле и собственному разумению занимающаяся централизованной редистрибуцией, т. е. перераспределением совокупного продукта, общество составляют не граждане, а подданные. Подданный же и есть раб по отношению к власти. Более того, и сама дифференцированная по рангам администрация построена таким образом, что каждый нижестоящий находится в полной зависимости от стоящего над ним начальника.

Разумеется, в разных странах Востока сервильный комплекс проявлял себя различно, но он, тем не менее, был везде и потому всюду следовало его выкорчевывать. В деколонизованных странах этот комплекс предстал перед миром как символ слабости социума, отсутствия гражданского общества, без которого успешный экономический рост и тем более социальный прогресс немыслимы. Марксистский тезис о том, что крестьянин в XIX–XX вв. — это мелкий буржуа, — в наши дни уже практически пересмотрен в отечественной историографии. Восточный крестьянин, даже зажиточный и торгующий своим продуктом на рынке, только должен был стать похожим на буржуа, если для этого будут созданы подходящие условия. Собственно, именно к этому стремились и стремятся в наши дни государства деколонизованных стран.

Добиться этого нелегко, ибо сначала необходимо приспособить людей к безжалостным условиям капиталистического рынка. Государство в этой ситуации выступает как амортизатор, берущий на себя некоторые страховые функции и помогающий в первую очередь крестьянину выжить в нелегких условиях нового и непривычного для него существования[555]. Но и этого далеко не достаточно. Развитие рыночно-частнособственнических отношений ведет к тому, что миллионы неприспособившихся к ним выбиваются из колеи привычной жизни. Именно государство вынуждено брать на себя заботу о том, чтобы помочь обеспечить им минимальный стандарт существования. Разумеется, все эти функции уместнее выполнять авторитарному государству. Поэтому не приходится удивляться тому, что либеральная демократия во многих государствах деколонизованного Востока пока не имеет достаточно прочных позиций.

Взаимоотношения государства и общества осложняются еще и тем, что на успешную помощь и необходимую страховку у государства обычно нет необходимых средств. Немногие богатые нефтедолларами, в основном арабские, страны могут это себе позволить. О современной Японии, Тайване или Южной Корее тоже говорить не приходится — сегодня все они уже практически не относятся к числу развивающихся; это богатые и развитые страны. Но что касается большинства стран Востока, то для них проблема упирается в отсутствие средств. Проще говоря, бедность — это, пожалуй, одна из важнейших проблем современного Востока, причем проблема практически неразрешимая.

Бедность и отставание. Именно бедность и тесно связанное с ней отставание в темпах развития усугубляют положение подавляющего большинства стран Востока, в том числе и тех, кто совершил немалый скачок вперед. Это относится, например, к Индии, где небольшая часть населения, в основном городского (далеко не все городское!) живет более или менее сносно и может пользоваться благами современной жизни. Подавляющее большинство остальных, особенно земледельцев из низших каст, влачит жалкое существование, мало чем отличающееся от того, что было в предыдущих веках. В Китае при всем колоссальном экономическом росте за последние десятилетия заметно улучшились условия жизни у горожан и жителей пригородных и приморских районов, тогда как примерно половина населения, живущего в деревнях далеко от моря и больших городов, почти не ощутила благ новой жизни. Если же взять более бедные страны (классический пример — Афганистан), то окажется, что, очевидно, не только отставание, но и выживание населения там стоит под вопросом — при всем том, что с рождаемостью и демографическим приростом в них дело обстоит очень хорошо.

Бедность и отсталость развивающихся стран особенно видны на фоне процветания современного Запада. И это, пожалуй, самая важная из проблем, которые ныне заботят все мировое сообщество. Дело в том, что современный мир все в большей и большей степени буквально на глазах становится местом, где выходцы из Востока и жители восточных стран составляют заметно преобладающее большинство. Сегодня принято говорить о так называемом “золотом миллиарде” жителей процветающего Запада. Если принять эту цифру — хотя она, быть может, чуть преуменьшена, — то окажется, что на долю развивающихся и в основном отсталых стран приходится пять миллиардов. И стоит заметить, что эта доля неудержимо растет.

Результат очевиден: жителей развивающихся стран становится все больше. А так как живут они хуже, чем население Запада, к тому же разрыв между теми и другими все увеличивается, то не приходится удивляться, что давление Востока на Запад постоянно возрастает. Разумеется, оно принимает разные формы. Прежде всего стоит сказать о заметном росте активности и даже своеобразной агрессивности многих выходцев из стран Востока. Недовольные условиями жизни у себя дома, жители Африки и Азии правдами и неправдами стремятся переместиться на Запад, где они, даже находясь на самой низшей ступени социальной лестницы, обретают несопоставимые с тем, что имели дома, условия жизни.

Запад, ощущая свою ответственность за колониальное прошлое, вначале, сразу же после войны и деколонизации, до некоторой степени содействовал этому (законодательство Британского содружества наций, пришедшего на смену империи, официально разрешало жителям английских колоний селиться в Англии)[556], пока процесс не оказался чересчур интенсивным. Но и запреты либо ограничения, введенные ныне почти во всех странах процветающего Запада, не в состоянии его остановить. Теперь Запад пытается решить проблему иными способами, но и здесь он наталкивается на неразрешимые трудности.

Вот уже свыше полувека существует ООН, одной из важных задач которой является улаживание всех сложностей в мире. Отношения между процветающим Западом и в основной своей массе отстающим от него Востоком занимают большое место в деятельности ООН. Многие ее специализированные подразделения основательно заняты вопросом помощи отсталым странам. Дело лишь в том, как именно им можно и нужно помогать.

Практика последних десятилетий убедительно свидетельствует о том, что помощь в виде финансовых вливаний или бесплатных продовольственных и товарных потоков пользы, как правило, не приносит. Это более всего заметно на примере стран Африки, но в немалой степени касается и иных стран Востока. Такого рода помощь способна породить иждивенческий синдром, не говоря уже о том, что неудержимый прирост населения в развивающихся странах быстро поглощает любую подобную помощь и настойчиво требует ее резкого увеличения, что практически невозможно.

Восток в современном мире

В этом пункте мы подходим к одной из самых актуальных для мирового сообщества проблем — к глобальной проблеме выживания человечества. Как известно, ряд серьезных публикаций членов так называемого Римского клуба, озабоченных тревожными явлениями на планете, связывают между собой и ее перенаселенность, и загрязнение всех ее сфер (земли, воды, воздуха), и бездумное, безжалостное истребление ее ресурсов, и вызываемые этим явления, которые можно считать реакцией Природы на активизацию деятельности человечества.

Демографический взрыв и грозящая планете перенаселенность — одна из форм и едва ли не главная — если смотреть в корень — причина всех наших глобальных невзгод и тесно связанных с ними угроз самому существованию человечества. Разумеется, другой такой же важной причиной следует считать безудержное промышленное развитие человечества в XX в., требующее все большего количества энергоресурсов, которых осталось на планете не так уж много. За это несет полную ответственность динамично и все более ускоренными темпами развивающийся Запад. И на Западе, где подобная угроза осознается, принимаются определенные и достаточно ощутимые меры, направленные на сокращение энергоемкости экономики.

Что касается загрязнения всех основных сфер и иных проблем экологии, то здесь опять-таки основная доля вины ложится на процветающий Запад с его неизмеримыми отходами. Отходы эти вредят всей планете, и современный Запад, осознавая это, стремится вести дело к сокращению их и к оздоровлению планеты. Но великий парадокс современности в том, что богатый и процветающий Запад может справиться и частично уже справляется с экологическими последствиями энергичного развития только на своей территории. Ассигнуются огромные средства на очищение загрязненных рек и озер, на рекультивацию изгаженных промышленностью почв, воссоздание лесов и сохранение обширных национальных парков, призванных способствовать очищению воздуха. Прилагаются гигантские усилия к созданию новых технологий, которые наносят окружающей среде минимальный вред и резко сокращают количество неперевариваемых Природой отходов.

Создается как бы два отдельных и даже противостоящих друг другу мира на нашей планете. На Западе, где нет сколько-нибудь ощутимого прироста населения (даже имея в виду интенсивную миграцию из стран Востока) и где принимаются должные меры для улучшения дел с энергоемкостью и экологией, все выглядит более или менее благополучно, как благополучен и сам Запад с его чистыми городами и богатыми сельскими районами. Именно здесь ощущается серьезная озабоченность будущим — достаточно напомнить о движении так называемых “зеленых”, уже во многих странах Запада добившихся успеха и ставших влиятельной силой и в политике, и в других сферах жизни.

Иное дело огромный Восток с его отсталостью и нищетой. Здесь энергоемкость сравнительно незначительна, как и количество отходов. Но проблем здесь гораздо больше, причем многие из них значительно весомей, нежели те, с которыми вроде бы пока справляется Запад. На Востоке в гораздо меньшей степени, но тоже весьма заметны нелады с экологией. Не хватает пригодных для земледелия пашенных земель, мало (кое-где до критической степени) пресной воды. Но главное в том, что здесь нет передовых дорогостоящих технологий, пресекающих интенсивное загрязнение среды обитания, и, естественно, нет средств, а, следовательно, и надежд на изменение ситуации в этом плане к лучшему. Зато современный Восток поражает и пугает мир своими темпами прироста населения.

Демографический взрыв, о котором только что было упомянуто, это перенаселение именно и только в странах Востока. Причины его уходят в глубину истории. Дело в том что многотысячелетняя традиция нелегкого противостояния Человека Природе еще в глубокой древности сформулировала жесткий закон жизни, суть которого сводилась к тому, что люди, как и животные, должны иметь некий запас прочности. Практически это означает, что перед лицом голода, эпидемий, войн и прочих катаклизмов, когда гибнут и уничтожаются массы людей, следует всеми силами стремиться к тому, чтобы выжить и обеспечить выживание потомству. Понятно, что это зависело в первую очередь от женщин, которые рожали в среднем 6-8-10 раз. И хотя выживали из числа рожденных немногие, редко более двух-трех, такого количества хватало для воспроизводства населения и даже постепенного его увеличения.

Пока традиционный Восток “спал”, взаимоотношения его с Природой регулировались на глобальном уровне, как и взаимоотношения в мире животных. Катаклизмы, уничтожавшие порой большинство населения, косвенно воздействовали на поведение людей и вызывали к жизни ускоренные темпы роста народонаселения. Заметная и ощущаемая природной сферой обитания перенаселенность вызывала новые катаклизмы. Такого рода циклы фиксируются на всем Востоке, вопрос лишь в том, чтобы объяснить их[557].

Спровоцированное европейцами “пробуждение” Востока и включение его в результате становившейся со временем все более энергичной колониальной экспансии в мир современной цивилизации содействовали разрушению тысячелетиями складывавшихся взаимоотношений с природой. Европейцы, которые едва ли не со времен античности уже бросили вызов природе и в постренессансное время начали активно ее “покорять”, способствовали, в частности, распространению там современной медицины, не говоря уже об элементарной гигиене. Они активно помогали сокращению детской смертности, чем снискали немалое уважение местного населения. Одно великое имя доктора Швейцера говорит о многом. Казалось бы, это самое высшее проявление гуманизма, на которое только способно человечество. И кощунством было бы считать иначе.

Но, приняв все это во внимание, мы, тем не менее, обязаны констатировать, что такого рода вмешательство как раз и вызвало к жизни разлад во взаимоотношениях человека с природой на большей части планеты. И этот разлад привел к тому, что мы тревожно называем демографическим взрывом. Суть его элементарна: большинство стран Востока (и в первую очередь беднейшие из них) численно удваиваются каждые 35–45 лет. Ныне население Востока, как упоминалось, составляет пять миллиардов человек. Что будет к середине XXI века? И что такой прирост сулит планете?

Совершенно ясно, что ничего хорошего. Современные исследования убедительно свидетельствуют о том, что наша планета уже едва ли не перенаселена. Во многих местах, как уже говорилось, проблемы с пашенной землей и водой. Немало стран (особенно в Африке), которые просто не в состоянии сами себя прокормить. Пропагандируемая некоторыми фантастами замена привычной пищи химическими фабрикатами нереальна и в любом случае не сулит в перспективе особых преимуществ. Быстрыми темпами уничтожается растительность, прежде всего леса, которые являются легкими планеты. Уничтожение их — реальная угроза существованию будущих поколений. Словом, перед мировым сообществом с каждым десятилетием все более остро встает вопрос, как быть с увеличивающимся в числе и одновременно столь же быстрыми темпами отстающим от западного мира Востоком.

Рассчитывать на помощь средств контрацепции для ограничения рождаемости не приходится — традиция подавляющего большинства стран Востока их не приемлет. Можно было бы полагать, что с течением времени ситуация изменится и число рождений на каждую женщину в развивающихся странах сократится. Однако едва ли стоит надеяться на то, что это может произойти в обозримом будущем. Дело ведь не только в том, что существует традиционная норма поведения женщины и что к средствам контрацепции население не привыкло. Все намного сложнее. На Востоке привычно считают, что обилие детей — страховка на непредсказуемое будущее. А коль скоро развитие там идет явно не быстрыми темпами и условия жизни улучшаются крайне медленно, причем далеко не везде, нет оснований всерьез полагать, что в скором будущем ситуация в этом плане заметно изменится к лучшему.

Напротив, есть серьезные основания считать, что фиксируемое сегодня увеличение населения в бедных странах повлечет за собой непредсказуемые последствия глобально-космического плана. Природа, которая в конечном счете может и должна считаться живым организмом (пусть не в такой степени мыслящим, как Океан в фантастическом романе С. Лема), не будет, просто не может быть равнодушной к безудержному и все усиливающемуся давлению на нее. Она ответит своими способами, будь то СПИД или иные неизлечимые болезни, поражающие прежде всего репродуктивную сферу человека, либо наносящие вред людям озоновые дыры, грозящий им в недалеком будущем парниковый эффект с последующим изменением температуры и таянием льдов и т. п.

Как не допустить всего этого? Уже упоминалось, что лучшие умы человечества, в том числе ученые и общественные деятели, объединенные в рамках Римского клуба, несколько десятилетий всерьез озабочены такими проблемами и ищут выхода из них. Предлагаются различные варианты, но ни один из них не решает проблемы в целом. Она для этого слишком сложна. Кажущиеся наиболее возможными выходы на деле представляются практически нереальными. Вот, например, вариант, связанный с имеющим прямое отношение к нашей теме вопросом о помощи Запада Востоку.

Запад не может не ощущать свою ответственность за то, что, разбудив Восток, он выпустил из кувшина джинна, которого назад в кувшин уже не загонишь и который способен натворить множество неприятностей для всех. Казалось бы, первое, что можно было бы сделать — как-то помочь Востоку стать на ноги. Нельзя сказать, что Запад этого не делает. Существует множество различных программ и проектов помощи, на которые ассигнованы большие средства. Но заметных результатов эти проекты не приносят. Более того, быстро развивающаяся индустрия потребления, хорошо известная всем, включая отдаленные уголки отсталого Востока, через телекоммуникационные связи, вызывает рост потребительских запросов, но не рождает импульсов, направляющих людей на поиски способов зарабатывания средств для удовлетворения своих запросов.

О синдроме иждивенчества в этой связи уже упоминалось. Но дело не только в нем. Огромная и в силу быстрых темпов роста все более увеличивающаяся доля населения современного Востока живет в условиях, мало отличающихся от далекого традиционного прошлого. Эти люди не адаптировались к новому и не в состоянии сделать это достаточно быстро. Иными словами, они увеличиваются в числе гораздо быстрее, чем адаптируются к новым условиям жизни. Они — что естественно — хотят иметь все то, что имеют другие, но они не в состоянии заработать это.

Возникает почва для напряженности во взаимоотношениях. Хорошо, что не везде вслед за этим рождается ненависть к богатому Западу, к тем, у кого все есть. Но вполне достаточно, что по меньшей мере в странах, причастных к исламу, чувство естественной зависти накладывается на пропагандируемое религией, особенно в ее становящейся все более распространенной экстремистской форме фундаментализма, ненавистью ко всему западному, столь несовместимому с жесткими ограничительными заповедями ислама. И это порождает уже не просто напряженность, но враждебность со всеми сопутствующими этому следствиями.

Когда речь шла о грозящих близкому будущему угрозах со стороны природной среды (болезни, явления глобально-космического плана), не был затронут еще один важный в этом плане вопрос. Имеется в виду угроза рукотворная, т. е. ядерно-водородное оружие и следующая за его сколько-нибудь заметным применением “ядерная зима”, сулящая быструю гибель всему живому на планете. За последние годы запрет на использование оружия массового поражения все чаще и откровенней игнорируется именно на Востоке. Ядерно-водородный потенциал страстно хотят иметь или уже имеют ряд стран: Израиль, Индия и Пакистан, Иран и Ирак, Северная Корея. На пороге стоят еще несколько государств. Там, где просто нет физических возможностей для этого, делается ставка на бактериологическое оружие (обоснованные подозрения в работах в этом направлении вызывают сегодня Ливия и Ирак).

И что существенно, большинство среди только что названных стран принадлежит к миру ислама. Мало того, оно относится к числу тех мусульманских стран, где опирающееся на фундаментализм агрессивное неприятие Запада наиболее заметно. На это стоит еще раз обратить внимание. Если конфуцианский Дальний Восток не только дисциплинирован и самодостаточен, но и традиционно настроен на довольствование малым и преодоление трудностей, что позволяет ему избегать зависти и ненависти и добиваться успехов, порой немалых, если индуистско-буддийский Восток традиционно не склонен к агрессивности и ориентирован на спасение во внефеноменальном мире, то Восток исламский, и прежде всего фундаментальный, как упоминалось, иной.

Фундаментальный ислам наиболее жесток и непримирим во многом, в том числе в главном — в полной уверенности в собственной правоте и даже в праве поучать и наставлять на путь истинный остальных, в конечном счете (в устах наиболее рьяных его последователей) все человечество. Угроза с его стороны уже была с тревогой описана специалистами, рассуждавшими на тему о возможном развитии событий в близком будущем[558]. И, принимая во внимание гонку в сфере оружия массового уничтожения, рассуждения подобного рода с течением времени представляются все более весомыми.

Едва ли стоит завершать рассказ об истории всего Востока в ушедшем веке на столь грустной и тревожной ноте. Быть может, ситуация обернется иначе. Но одно несомненно. Восток в современном мире является, пожалуй, главной проблемой — скорее даже комплексом проблем, в основном почти неразрешимых, — для всего человечества. Восток, если брать это понятие в широком смысле и противопоставлять Западу, — основная и все возрастающая часть населения планеты. При этом о какой-либо гармонии между Востоком и Западом, о миролюбивом “диалоге культур” (а это любимая тема многих культурологов, социологов, востоковедов и представителей иных специальностей) сегодня едва ли стоит всерьез рассуждать. Если такой диалог и был когда-либо, то ныне он вполне очевидно отходит на задний план и представляет интерес в основном только для специалистов.

Для мира в целом, для судеб планеты в недалеком будущем (речь о ближайших полуста годах, о жизни сегодняшнего молодого поколения) на передний план выходит проблема противостояния Востока и Запада. Не диалога, но — увы! — в значительной степени настороженно-враждебного противостояния. В решении этой проблемы роль неудовлетворенного своим положением в сегодняшнем мире и по меньшей мере частично воспринимающего и желающего видеть этот мир по-своему Востока трудно преувеличить. Заканчивая тему, стоит вернуться к ее началу и опять вспомнить Наполеона с приписываемой ему мудрой сентенцией. Только обратить эту сентенцию следует не столько в сторону Китая, сколько на весь Восток и уж, во всяком случае, в первую очередь на Восток исламский.

Латинская Америка в XX веке (Е.А. Ларин)

В эпоху создания независимых латиноамериканских государств Гегель писал о народах Западного полушария: “Америка — страна будущего. В будущем проявится ее историческое значение, возможно, в борьбе Северной и Южной Америки”. Для того чтобы в последующие десятилетия заявить о себе, Америка (имелся в виду весь континент), по мнению Гегеля, должна прочувствовать самую себя, самореализоваться, ибо все, что имело место там раньше было эхом Старого Света, отражением чужой жизни.

Эту самореализацию в силу целого ряда исторических обстоятельств, объективных и субъективных факторов значительно успешнее осуществляли США, превратившиеся к концу XIX в. в наиболее развитую державу миру. В то же время страны Латинской Америки в этом столетии, используя терминологию великого философа, только “прочувствовали себя”, преодолевая наследие колониального прошлого в экономике, социальной и культурной сферах, создавая необходимые предпосылки для “самореализации” в XX в.

Экономическое развитие

Вплоть до последней трети XIX в слаборазвитая инфраструктура, отсутствие путей сообщения на огромных пространствах латиноамериканских стран являлись серьезным препятствием для экспорта продовольственных товаров и сырья, для формирования и расширения национальных рынков. Такое положение было связано в большинстве стран с практически полным отсутствием национального капитала, который можно было бы использовать на эти цели. Английские, французские, а в конце XIX в. и инвестиции США в корне изменили ситуацию в ряде государств, особенно в Аргентине и Мексике. В обоих случаях решающую роль сыграл английский капитал.

До 1929 г. две трети всего совокупного общественного продукта Латинской Америки производилось в сельской местности. В начале XX в. кофе составляло основу экономики Бразилии, Колумбии, Венесуэлы, Коста-Рики, Никарагуа и Гватемалы. Вплоть до 20-х годов Бразилия продавала и значительное количество какао, пока эта культура не получила широкое распространение в Африке. В 1899 г. была создана американская компания “Юнайтед фрут компани”, получившая в латиноамериканской историографии название “банановой империи”, так как под ее контролем оказалось практически все производство этого продукта в странах Центральной Америки и Карибского бассейна. Важную роль в экономике ряда стран играло и играет производство сахара (Куба, Бразилия, Перу, Доминиканская республика, Гаити).

Экспортный сектор Аргентины, Бразилии, Мексики, Чили, а также Уругвая (пшеница, мясо, кожа), наряду с иностранными инвестициями способствовал в 10-20-е годы тому, что темпы их экономического роста оказались намного выше, чем в таких странах как Венесуэла, Эквадор, Парагвай, Гаити, Доминиканская республика и государства Центральной Америки.

В начале XX в. только начинали открывать месторождения нефти, поэтому Венесуэла также оказалась в этом списке. В 1900 г. в стране было только 800 км железных дорог, английские инвестиции в ее экономику составляли лишь 2 % всех капиталовложений Великобритании и Латинской Америки[559]. В последующие десятилетия “черное золото” начинает играть огромную роль в жизни этой страны, а также Мексики, Эквадора, Аргентины, Бразилии, Перу и Колумбии.

Индустриализация в Латинской Америке имеет свою специфику. Под ней обычно понимается исследователями процесс замещения импорта национальными продуктами. По мере развития промышленности это имеет место сначала в сфере потребительских, затем так называемых промежуточных товаров и, наконец, в отраслях, производящих средства производства. Раньше других на путь замещения первых двух видов товаров вступили Аргентина, Мексика, Бразилия, Чили, Уругвай и Колумбия (конец XIX — начало XX в.). Исследователи называют индустриализацию в этих странах индустриализацией типа А. К типу Б относят Перу, Венесуэлу, Эквадор, Коста-Рику, Гватемалу, Боливию, Сальвадор, Никарагуа, Гондурас и дореволюционную Кубу. Хронологически это 30-50-е годы XX в. Тип В — страны с неразвитой промышленностью: Гаити, Доминиканская республика, Парагвай и в значительной мере Панама[560]. Фактически данная классификация является своеобразной иерархией промышленного развития латиноамериканских стран. Что касается третьего пункта импортозамещения, то его оказались способны реализовать во второй половине XX в. только страны первой группы и в какой-то степени Венесуэла и Перу.

Важную роль в темпах роста экономики наиболее развитых стран, как уже отмечалось, играли иностранные инвестиции. В канун первой мировой войны они составляли в Латинской Америке 8 млрд 500 млн долларов: из них 3 700 млн — Англия, 1 700 млн — США, 1 200 млн — Франция, 900 млн — Германия, 1 млрд — другие страны. В последующие годы наблюдался бурный рост американских инвестиций. К 1919 г. они возросли на 50 %, а в 1929 г. достигли 5 244 млн долл., вплотную приблизившись к британским капиталовложениям[561], которые после второй мировой войны окончательно потеряли пальму первенства.

Мировой экономический кризис 1929–1933 гг. по своей глубине и последствиям был более масштабным, нежели его экономические показатели. Будучи призванным историей придать динамику структурным переменам в Латинской Америке, он же и максимально осложнил этот процесс. Прежде всего в годы кризиса и добрый десяток лет после него значительно сократилась возможность латиноамериканских правительств пользоваться кредитами крупнейших иностранных банков.

Возникшие трудности с инвестициями иностранного капитала “растянули” процесс диверсификации латиноамериканской экономики на несколько десятилетий, и это при том, что в годы второй мировой войны большой спрос на латиноамериканское стратегическое сырье значительно увеличил возможности для развития национальных экономик.

Доля США во внешней торговле латиноамериканских стран, естественно, была различной. Они, например, покрывали примерно половину внешней торговли стран Карибского бассейна. В то же время отдельные страны в значительно большей степени зависели от американского рынка. В 1938 г. Панама поставила в США 89 % своих экспортных товаров, а Куба закупила там же 71 % своего импорта. Южная Америка к этому времени все еще была самым слабым звеном во внешней торговле США в Западном полушарии. Если Бразилия реализовывала 30 % экспорта и импорта на американском рынке, то страны тихоокеанского побережья 25 %, а государства атлантического побережья лишь 10 % своего товарооборота[562].

Анализ внешней торговли стран Латинской Америки (как впрочем и другие показатели) показывают, что в экономическом развитии семь стран региона (Аргентина, Бразилия, Чили, Мексика, Венесуэла, Колумбия и Куба) намного опередили остальные 13 независимых государств: в 1938 г. на долю этой семерки приходилось 89 % экспорта и 84 % импорта Латинской Америки[563].

Период с 1942 по 1962 г. был одним из самых благоприятных для латиноамериканской экономики. За эти годы объем ВВП всего региона увеличился на 80 % при среднегодовом росте 2,6 %. В то же время в Мексике он составлял 7,6 %, что было самым высоким показателем в мире[564].

По мнению известного бразильского экономиста С. Фуртадо, в послевоенный период в экономике Латинской Америки наметились две линии развития. Первая была связана с ограничением действий иностранных монополий. С этой целью еще в 1938 г. в мексиканскую конституцию были внесены соответствующие поправки. Позднее аналогичные коррективы имели место в конституциях Бразилии, Чили и Уругвая. В 40-50-е годы в этом же направлении действовали и правительства ряда других стран, в частности Венесуэлы (за исключением 1956–1957 гг.). В Мексике под государственным контролем оказалась вся экономика, в Бразилии и Аргентине главным образом речной транспорт и энергетика.

Вторая линия предполагала широкое использование кредитов международных финансовых организаций. Для этой цели в 1961 г. был создан международный банк развития (МБР), который только за первые шесть лет работы выдал кредитов на сумму 2,1 млрд долл.[565] Начался новый виток роста внешнего долга латиноамериканских стран.

Так как основным спонсором МБР были США, то американский капитал, постепенно расширяя сферы своего проникновения и влияния, приобрел в латиноамериканских странах исключительно высокий вес.

К концу 60-х годов отмеченные выше тенденции развития, характерные для начала века, в целом сохранились: превалировала сельскохозяйственная и сырьевая направленность. Только в Аргентине, Бразилии и Мексике доля промышленного сектора в экономике превысила 20 % (соответственно 30 %, 29 % и 23 %). В Чили и Уругвае она составила 20 %, а в других не достигла этого показателя[566].

В последующие десятилетия большой рывок в промышленном развитии сделала Бразилия, оказавшаяся в конце XX в. единственной латиноамериканской страной способной экспортировать на мировой рынок продукты тяжелого и точного машиностроения.

В 70-80-е годы краткосрочный период оживления экономики сменился новым кризисом. Кризисные явления в латиноамериканской экономике возрастали, особенно усилившись в начале 80-х годов: упали темпы роста производства, увеличился дефицит платежного баланса, в финансовой сфере царил хаос, била все рекорды инфляция. Важный показатель сравнения темпов ежегодного прироста населения и роста производства был явно в пользу первого. Почти все латиноамериканские страны оказались несостоятельными должниками.

Доминировавшая полвека в умах латиноамериканских экономистов и реализовавшаяся при активном участии государства модель импортозамещающей индустриализации повсеместно стала уступать место неолиберальной системе развития. Хронологически это непосредственным образом связано с экономическим кризисом 1982–1983 гг., хотя Чили, например, перешла к неолиберальной модели вскоре после военного переворота 1973 г.

В процессе разгосударствления и приватизации латиноамериканские страны стали отходить от некоторых базисных установок неолиберальной модели. Анализировавшая этот феномен в Аргентине отечественный исследователь З.И. Романова справедливо отмечает, что “эволюция в сторону открытости экономики, интеграции в мировое хозяйство слаборазвитых структур имеет свои пределы, хотя и различные для разных стран”. В этой связи она особый акцент делает на важности сохранения части госсектора как важного ограничителя усиления транснационализации экономики. Госсектор важен и потому, что базисные причины экономического кризиса в Аргентине (латифундизм, слабая система юридических норм экономической деятельности, низкий уровень подчиненности национальным интересам иностранного капитала и т. д.) до сих пор не устранены[567].

Все эти замечания и аргументы в полной мере относятся и к другим латиноамериканским странам, и, как подтверждение их справедливости, начавшиеся в них в последние годы процессы частичной деприватизации. Своеобразие экономического развития Кубы после 1959 г. и Чили в годы правления Пиночета будет рассмотрено ниже.

Политическая борьба в первой половине столетия

Существенные сдвиги в латиноамериканской экономике в конце XIX — первой половине XX в. были обусловлены наряду с отмеченными факторами не в последнюю очередь и серьезными причинами демографического характера. Специфической особенностью значительного роста населения в латиноамериканских странах, начавшегося с середины XIX в., является огромная европейская иммиграция. Только за период с 1880 г. по 1914 г. из Европы в Латинскую Америку выехало на постоянное место жительства около 12 млн человек[568]. Большая часть европейцев нашла применение своим навыкам и знаниям в сельском хозяйстве и в области культуры. Особый интерес у европейцев вызывала Аргентина, куда с 1880 г. по 1914 г. прибыло более 4 млн человек[569]. Кроме того многие европейцы обосновались в Бразилии, Уругвае, Чили и Мексике. Основную массу европейских иммигрантов составляли итальянцы, испанцы, немцы и евреи.

Если принять во внимание тот факт, что в 1900 г. все население Латинской Америки составляло 63 млн человек, то станет очевидной значимость европейской компоненты в жизни стран региона. В последующие десятилетия демографические процессы в Латинской Америке отличались постоянным динамизмом: в 1900 г. ее население составляло 2,7 % от всего населения земного шара, в 1920 — 4,9, в 1940 — 5,5, в 1960 — 6,8[570], в 2000 г. — около 9 %.

Два важнейших феномена второй половины XIX в. — отмена рабства и промышленная революция в наиболее развитых странах — в корне изменили социальную структуру латиноамериканского общества, способствовали развитию капиталистических отношений. В то же время это развитие серьезно подорвало общинный уклад, игравший важную роль в аграрных отношениях Мексики, Перу, Парагвая, Боливии и Гватемалы. Для строительства железных и шоссейных дорог, сооружения портов и других элементов инфраструктуры были использованы земли, занимавшиеся индейцами, которые сгонялись силой, а если оказывали сопротивление, то беспощадно уничтожались.

Как правило, эти земли переходили в руки латифундистов и иностранных компаний. Концентрация огромных земельных массивов в руках аграрной олигархии в XIX — начале XX в. предопределила специфику социально-экономических отношений в сельском хозяйстве Латинской Америки. Там оказалось очень мало крестьян фермерского типа за исключением некоторых стран, в частности Коста-Рики. В основном же жители сельских районов оказались безземельными, становясь то батраками, то арендаторами, то субарендаторами. Этот земельный голод, эта “власть земли” в течение XX в. найдут свое выражение в многочисленных попытках проведения аграрных реформ, в манифестах различных политических сил, во всех революциях.

Промышленный пролетариат в конце XIX — начале XX в. сложился в странах, задававших тон в промышленном развитии. В этих государствах по мере роста городского населения формировались средние слои. Удельный вес пролетариата и средних слоев и их роль в обществе постоянно возрастали.

На вершине же социальной пирамиды находилась олигархия, под которой в Латинской Америке понимается группа крупных собственников, часто несколько семейных кланов, захвативших большую часть национальных богатств и контролировавших управление государством (40 семейств в Перу, 14 кофейных грандов в Сальвадоре, три “барона” олова в Боливии и т. п.)[571].

На рубеже веков и в первые десятилетия XX в. политическая борьба была окрашена в основном в консервативные и либеральные тона. Блок консервативных сил составляли олигархия, духовенство, являющееся в большинстве латиноамериканских стран крупным земельным собственником, и высшее офицерство латиноамериканских армий, верой и правдой служившее олигархии во время многочисленных гражданских войн и государственных переворотов. Либеральный лагерь прежде всего представляли последовательные сторонники капиталистического развития — торговая и начинавшая формироваться финансовая буржуазия, интеллигенция и служащие.

В процессе политической борьбы в XIX в. всевластие олигархии во многих странах было существенно ограничено, а в ходе революций и других социально-политических актов XX в. окончательно подорвано. Особое место в обновленческих тенденциях социально-экономического и политического характера имела революция в Мексике.

Мексиканская революция (1910–1917 гг.) — событие, оказавшее огромное влияние на все латиноамериканские страны в XX в. Ее основные проблемы: достижение политического суверенитета, экономической независимости, социальной справедливости и аграрный вопрос — в дальнейшем составили сердцевину гватемальской (1944–1954), боливийской (1952–1953) и кубинской 1959 г. революций.

Мексиканская революция стала кульминацией всего исторического развития страны в XIX и начале XX столетия. В этот период Мексика представляла собой “социальный вулкан” (Д.К. Ходжес, Р. Ганди). Правившая с конца 70-х годов XIX в. диктатура Диаса крайне обострила социально-экономические и политические противоречия внутри страны, попавшей в полную зависимость от США и Англии. Огромное радикализирующее воздействие на революцию оказали крестьянские массы, возглавляемые Э. Сапатой и Ф.(П). Вильей. Однако их цели не предполагали завоевание политической власти и ограничились только перераспределением земли и возвращением отнятых общинных угодий.

Учитывая глубоко народный характер революции, правившие страной на начальном и заключительном этапе революции президенты Ф. Мадеро и В. Карранса, вынуждены были прибегать к обещаниям политических и социальных реформ, прежде всего в аграрной сфере. Однако большая часть этих обещаний оказалась нереализованной, иногда потому, что они носили заведомо демагогический характер, иногда — в силу других причин. Например, придя к власти, незначительная прослойка национальной буржуазии во главе с Ф. Мадеро столкнулась при реализации отдельных пунктов своей программы с резкой враждебностью американского капитала и вынуждена была отступить.