Мир в ХХ веке

Безусловно, внешний фактор оказал существенное воздействие на ход революции. Особенно бесцеремонно вели себя США, вооруженные силы которых оккупировали в 1914 г. мексиканский порт Веракрус, а в 1916–1917 гг. войска генерала Першинга вторглись в северную Мексику. Теме отношений крупнейшей мировой державы с латиноамериканскими странами посвящены сотни исследований. В середине XX в. американский философ Филмер С. Нортроп поставил вопрос о том, что могло бы способствовать взаимопониманию США и стран Латинской Америки. Его ответ был чрезвычайно прост и логичен: такое взаимопонимание возможно в том случае, если каждая из Америк попытается ассимилировать ценности другой[572]. В этой формуле на протяжении почти двух столетий самых разнообразных отношений срабатывает только одна ее составляющая — латиноамериканская. Что же касается США то, провозглашая порой “зоной своих жизненных интересов” почти весь мир, они особое внимание уделяют Латинской Америке, прибегая при этом к самым грубым формам давления на страны региона.

Антиамериканская кампания в годы революции имела место не только в США, но и в Англии, нефтяные тресты которой не могли смириться с попыткой президента Мексики Каррансы поставить под свой контроль месторождения “черного золота”.

Несмотря на столь непримиримое отношение к мексиканской революции крупнейших держав того времени, а скорее в силу этого в принятой 5 февраля 1917 г. конгрессом Мексики конституции большое внимание было уделено защите национальных интересов. В частности статья 27 требовала пересмотра всех контрактов и концессий, заключенных с иностранными компаниями с 1876 г., и объявления недействительными тех, которые противоречили национальным интересам. Согласно данной статье, иностранцы имели право приобретать земли или получать концессии в Мексике, но при этом они не могли прибегать к помощи своих правительств для защиты этой собственности.

В статье 27 также отмечалось, что отнятые у индейских общин (эхидо) земли должны быть им возвращены, а безземельные крестьяне должны наделяться землей за счет раздробления латифундий. Целый ряд важнейших прав и свобод декларировался статьей 123: восьмичасовой рабочий день, право объединения в профсоюзы, ограниченное право на забастовку, минимум заработной платы.

Мексиканская конституция 1917 г. была в то время одной из самых демократических, однако, реализация главных ее статей требовала существенной ломки социально-экономических отношений, что дало основание уже упоминавшимся исследователям Д. Ходжесу и Р. Ганди назвать ее “программой социальной революции… в рамках закона”.

Военные режимы и диктатуры

Выдающийся аргентинский экономист Рауль Пребиш (1901–1986) выдвинул теорию “замкнутого политического цикла, для которого характерно чередование периодов демократизации латиноамериканского общества и возврата к режимам твердой руки”. С последними, как правило, ассоциируются власть военных и диктаторские формы правления.

Начиная с Войны за независимость (1810–1826), военные приобрели в политической жизни Латинской Америки исключительно важное значение. Известный мексиканский социолог и историк Пабло Гонсалес Касанова, обобщив наиболее существенные исследования в этой области, опубликовал в конце 80-х годов книгу “Военные и политика в Латинской Америке”. В ней большой интерес представляет статистика, раскрывающая характер участия военных в управлении государством в различные периоды латиноамериканской истории.

Прежде всего нельзя не обратить внимания на динамику военных переворотов в XIX и XX вв. С 1840 г. по 1879 г. совершалось почти четыре военных переворота в год (3,75), с 1880 по 1920 г. этот показатель сократился до 1,80, а с 1930 по 1966 г. вновь возрос до 2,73[573].

Еще более красноречив анализ 1763 правительств стран Латинской Америки, находившихся у власти с 1804 до 1985 г. В течение этого времени 44,8 % правительств были военными и 38,4 % — гражданскими (остальные смешанными). Военные правительства правили 47,6 % времени указанного периода, гражданские — 42,5 %. Больше всего военных правительств было на первых этапах становления независимых государств: 1801–1830 гг. (57 %), 1831–1880 (55,7 %). В последующие годы отмечена такая динамика: 1881–1944 (42 %), 1945–1963 (34,3 %), 1964–1977 (50,5 %), 1978–1983 (48,1 %)[574].

В XX в. характер военных переворотов существенно изменился в другом. Теперь чаще всего за ними стояла крупная буржуазия, связанная с иностранным капиталом, а сам переворот осуществлялся представителями регулярной армии, диапазон которых весьма широк: от сержанта Батисты на Кубе до генералитета различных латиноамериканских армий.

Большинство военных переворотов порождало длительные периоды социальной, политической и экономической неустойчивости, что отнюдь не соответствовало интересам народа той страны, в которой военные захватывали власть, удерживаемую ими иногда по несколько десятилетий. Аргентинский военный теоретик подполковник Марио Орасио Орсолини даже ввел в научный оборот понятие “армии-партии с собственной идеологией”[575]. Такое определение в основном правомерно и для многих других армий региона.

“Собственная идеология” латиноамериканских военных по существу всегда являлась зеркальным отражением тех процессов, которые происходили и происходят в обществе. Ее спектр весьма широк: от крайне левых до ультраправых тенденций, она то пронизана общенациональными, патриотическими мотивами, то направлена на защиту интересов иностранного капитала.

Яркими примерами патриотической ориентации в 20-е годы были борьба “армии свободных людей” Аугусто Сесаря Сандино в Никарагуа и движение “тенентистов” в Бразилии во главе с молодым офицером Луисом Карлосом Престесом. Борьба Сандино носила национально-освободительный, антиамериканский характер и была направлена прежде всего на прекращение оккупации Никарагуа войсками США. В то же время “тенентисты” (лейтенанты) в сложный период трансформации бразильского общества выступали за расширение демократических основ и социальный прогресс.

“Генетически” очень тесно связаны с военными режимами диктаторские формы правления, имевшие место в XX в. во многих странах Латинской Америки. Характерные черты латиноамериканских диктатур этого периода: авторитарные формы правления, попрание основных норм демократии и демократических свобод, подмена конституции диктатурой штыка, превращение армейских казарм в главное правовое поле той или иной страны.

Среди возникших в первой половине столетия режимов наиболее одиозными были диктатуры X. Мачадо на Кубе (1925–1933), Р. Трухильо в Доминиканской республике (1930–1961). X. Убико в Гватемале (1931–1944) и клана Сомосы в Никарагуа (1937–1979). Присущие всем им кровавые репрессии в широких масштабах, забвение национальных интересов в угоду крупным иностранным монополиям, использование государственной казны в целях личного обогащения, сервилизм по отношению к Вашингтону привели к социальным взрывам, вылившимся в революции на Кубе (1933–1935), в Гватемале (1944–1954) и в Никарагуа (1979).

Латиноамериканские “измы”

Конституции большинства латиноамериканских государств основаны на идеалах политического либерализма, не признающего чрезмерной концентрации власти и ее произвола и выражающего всемерное уважение к неотъемлемым правам человека. Однако приведенные выше примеры свидетельствуют о том, что реализация конституционных норм в повседневной жизни или была сопряжена с серьезными проблемами, или они вовсе игнорировались.

Бурное начало этого столетия, выразившееся в серии войн и революций, оказало существенное воздействие на формирование в Латинской Америке нескольких идейно-политических течений. Некоторые из них имели место в масштабе одной страны (батльизм, карденизм, варгасизм, перонизм), другие (апризм и национал-реформизм) — в целом ряде государств. Первые, а также национал-реформизм, включали в себя и идеи модернизации, и поиски собственных моделей развития, и попытки ответить на вызов времени. В то же время апризм должен был обосновать историческую специфику Латинской Америки и доказать неприемлемость для нее марксизма.

Апризм. Революционные процессы, имевшие место в начале века в ряде стран мира, и особенно революции в России и Мексике, оказали сильное радикализирующее воздействие на политическую жизнь многих государств Латинской Америки. Для конца 10 — 20-х годов характерно возросшее влияние в континентальном масштабе коммунистической идеологии, образование компартий и усиление рабочего движения. Период создания и организационного укрепления компартий занимает десятилетие — с 1919 по 1929 г. Он завершается проведением I конференции латиноамериканских компартий в 1929 г. в Буэнос-Айресе.

Не вдаваясь в детали такой сложной и многогранной проблемы, как Коминтерн и Латинская Америка, отметим лишь, что на втором этапе (1929–1943 гг.) этот международный коммунистический центр сыграл значительную роль в создании в Латинской Америке массовых антифашистских движений типа Народного фронта.

В XX в. в значительно большей степени, чем в предыдущем, на первый план выходит поиск идеалов национального самосознания и соответствующих им моделей развития. Возрастает роль интеллигенции, все активнее включающейся в исторический процесс. Именно ее представители вместе с другими выходцами из средних слоев составили в 1924 г. основу Американского народно-революционного альянса (Alianza Popular Revolucionaria Americana — APR А). Латинизированная аббревиатура этой организации — АПРА дала название философско-политическому течению — апризму.

Его основателем был перуанец Виктор Рауль Айя де ла Торре (1895–1979) политический деятель и теоретик апризма. Он начинал как марксист, признавал диалектический материализм, экономический детерминизм, классовую борьбу и первоначально не сходился с ортодоксальным марксизмом только в одном: в тактике и методах решения социально-экономических и политических проблем Латинской Америки. Применив теорию относительности А. Эйнштейна к интерпретации социально-экономических категорий, он выдвинул тезис о “пространстве — историческом времени”. В соответствии с этой концепцией, каждый социальный феномен имеет четыре измерения: три из них связаны с пространством и касаются географического местоположения, минеральных ресурсов и уровня развития, и один — с историческим временем, показывающий степень “исторического сознания”. Определяя сущность своего течения, Айя де ла Торре говорил: “Апризм — это национализм в его наиболее подлинном творческом и конструктивном проявлении”[576].

Отвергая в дальнейшем марксизм как чужеродную для Латинской Америки идеологию, апристы претендовали на выработку особой латиноамериканской теории революционного пути, специфического латиноамериканского учения. Пытаясь обосновать его необходимость, Айя де ла Торре следующим образом перефразировал известную гегелевскую триаду применительно к Латинской Америке: “тезис — капитализм, антитезис — коммунизм, синтез — апризм”.

Однако отнюдь не попытка выработки “новой” философии сделала достаточно популярным АПРА в 20-е годы. Этому движение было обязано своей политической программой, под которой в то время могли бы подписаться и многие руководители коммунистических партий и лидеры национально-освободительных движений, и те, кто возглавлял различные крестьянские и рабочие организации. Она предусматривала: “1) Борьбу против империализма США; 2) политическое единство Латинской Америки; 3) национализацию земли и промышленных предприятий; 4) интернационализацию Панамского канала; 5) солидарность с угнетенными классами и народами мира”[577].

Хотя, казалось бы, первый пункт программы АПРА не требует особых комментариев, тем не менее, необходимо подчеркнуть, что отношение теоретика апризма к империализму было весьма противоречивым. Выступая на данном этапе против США, он в то же время считал, что империализм для слаборазвитых стран является низшей стадией капитализма, а следовательно, играет такую же прогрессивную роль, какую играл капитализм при смене феодализма в Европе.

Национал-реформизм. Если апризм делал ставку главным образом на континентальную исключительность Латинской Америки, то национал-реформистские партии стран региона придавали особое значение национальной специфике. Среди этих партий наиболее значимую роль в политической жизни играли и играют народная (апристская) партия Перу, Партия демократического действия (Венесуэла), Националистическое революционное движение (Боливия), Партия Национальное освобождение (Коста-Рика), Доминиканская революционная партия. Их социальный состав весьма неоднороден: представители мелкой и средней буржуазии, крестьянства и рабочего класса, а также небольшая часть крупной буржуазии и латифундистов. С отдельными партиями активно сотрудничает интеллигенция.

Для национал-реформизма, истоки которого уходят в апризм, также чужд и неприемлем марксизм, его идеи о пролетарском характере партии социалистической революции. С точки зрения национал-реформистов, политическая партия должна быть многоклассовой, включающей весь социальный спектр, во главе с мелкой буржуазией. Только такая партия, на их взгляд, способна осуществить “национальную революцию”, представляющую собой особый этап развития. В ее задачи входит: ликвидация зависимости от “иностранных экономических интересов” посредством диверсификации экономики и индустриализации; уничтожение латифундизма путем осуществления аграрной реформы; установление системы представительной демократии; проведение независимой внешней политики и т. п.[578] Реализация всех этих направлений в дальнейшем — прерогатива “антиимпериалистического государства”, являющегося надклассовой силой и объединяющего большую часть общества.

Воинственность термина “антиимпериалистический” не должна вводить в заблуждение читателя. В концепциях апристов и национал-реформистов он служит для осуждения прежде всего капитала США за установление им контроля над экономикой стран Латинской Америки и ее деформацию, за политическую независимость от Белого дома. В то же время, исходя из тезиса Айя де ла Торре о прогрессивности империализма для Латинской Америки, во многих документах национал-реформистских партий фигурирует термин “конструктивный антиимпериализм”, суть которого в том, что тот же самый иностранный капитал стимулирует в конечном итоге экономическое развитие.

Многие национал-реформистские принципы берут начало от так называемого “революционного национализма”, призванного всячески выделять и защищать национальную специфику. Характерно, что при этом отвергаются не только социалистические идеи, но иногда и другие универсалистские теории, в частности либерализм.

Крупнейшие государственные деятели первой половины столетия

Ласаро Карденас (1895–1970). В мексиканской историографии и в исследованиях целого ряда авторов других стран существует несколько различных взглядов на периодизацию Мексиканской революции: 1910–1917 гг., с 1910 до наших дней, 1910–1940 гг. Обоснование нижней границы последнего варианта во многом связано с годами правления Ласаро Карденаса (1934–1940).

Он родился в маленьком городишке Хикильман де Хуарес, что в 315 км в Мехико, в небогатой семье. Этот человек, прошедший труднейшую школу жизни и познавший сполна все тяготы, выпавшие на долю простого люда, став президентом, начал последовательно выполнять статьи 27 и 123 конституции.

Опираясь на них, Карденас частично национализировал железные дороги (1937 г.), а затем собственность иностранных нефтяных компаний (1938 г.). Основным направлением его внутренней политики было проведение аграрной реформы. Весьма характерно, что одним из главных аргументов для ее реализации, президент использовал слова знаменитого борца XVI в. за права индейцев Бартоломе де Лас Касаса: “Индейцы не могут быть спасены до тех пор, пока им не будет возвращена земля”. Для Мексики эта проблема была чрезвычайно актуальной, так как в конце XIX — начала XX в. большинство индейских общин (эхидо) было разорено. О масштабах и темпах проведения аграрной реформы может красноречиво свидетельствовать такой факт: только 2 мая 1935 г. землю получили 36 856 глав семейств, им было выделено 552 936 га[579]. В целом же за этот период с 1920 по 1940 г. в Мексике “практически исчез класс старых местных и иностранных землевладельцев, располагавших от 60 до 70 % национального богатства”[580]. Наиболее радикальными в этом отношении были аграрные преобразования, проведенные Л. Карденасом.

Система реформ и взглядов на национальные проблемы, известные в историографии под названием “карденизм”, включала также целый ряд аспектов, связанных с политической реорганизацией общества. К ним прежде всего следует отнести смену акцентов по отношению правительства к роли рабочего класса и крестьянства. Карденас решил их сделать своими союзниками. В преобразованной в 1938 г. правящей партии (партия Мексиканской революции) они наряду с мелкой и средней буржуазией составили основу ПМР. Некоторые исследователи заговорили даже о социализме Карденаса, но президент был весьма далек от социализма и разделял лишь идею “мексиканского социализма”, перспективы которого, правда, видел только в отдаленном будущем.

Жетулиу Варгас Дорнелис (1883–1954). Мировой экономический кризис 1929–1933 гг. потряс и политические устои многих латиноамериканских стран. В 1930 г. пали правительства Боливии, Перу и Аргентины. Колумбийские консерваторы, до этого в течение 40 лет удерживавшие власть, уступили ее либералам. Огромные изменения произошли в Бразилии. “Либеральная революция” 1930 г. положила конец власти олигархии в этой стране и предопределила почти на четверть века доминирующую роль в ее политической жизни Ж. Варгаса, губернатора штата Риу-Гранди-ду-Сул.

Он родился в семье потомственного гаучо в бразильской пампе, и, по словам колумбийского историка Хермана Арсиньегаса, “мог, приложив к земле ухо, слушать как растет трава”[581]. Однако ему не суждено было стать ни скотоводом, ни земледельцем. Университет, профессия юриста, политическая карьера (депутат Национального конгресса, министр финансов, губернатор) — таковы основные вехи жизни Варгаса до 1930 г.

Для него как политика характерно использование основных приемов латиноамериканского популизма, отвергающего как либеральные, так и марксистские ценности и направленного на парализацию социально-политической активности рабочего класса посредством приобщения его к сотрудничеству с правящим режимом. “Старые политические формулы — говорил он в 1931 г. — защищавшие права человека, теряют свою силу. Вместо индивидуализма, синонима чрезмерной свободы, и коммунизма, новой разновидности рабства, должно быть отдано предпочтение более совершенной координации всех инициатив в масштабе государства и признание классовых организаций как соучастников административного управления”[582].

Он был верен этому выбору во внутренней политике и последовательно проводил его в жизнь, навязывая свои патерналистские формулы и оставаясь прагматичным, жестким, бескомпромиссным в отношениях с теми, кто привел его к власти, с лидерами национальной буржуазии, объединенными в Либеральный Альянс. В 1934 г. он все еще зависит от них, они должны его “избрать”, скорее назначить, президентом — и они это делают. Они провозглашают новую конституцию, и он поддерживает ее до поры до времени.

Фактически установленная в 1930 г. военная диктатура Варгаса вызывала недовольство самых разнообразных социальных сил бразильского общества. Стачечное движение, восстание гарнизона в г. Ресифи, мятеж крупных землевладельцев в штате Сан-Паулу, другие формы протеста вынуждали Варгаса прибегать и к полицейскому террору и к более жестким способам подавления противников его режима. В 1935 г. под эгидой компартии была создана Унитарная конфедерация профсоюзов Бразилии (300 тыс. человек). В том же году Луис Карлос Престес возглавил Национально-освободительный альянс, объединивший оппозиционные силы от коммунистов до левых либералов (1 млн человек).

В этой ситуации Варгас пошел на крайние меры. 10 ноября 1937 г., существенно укрепив к этому времени свои позиции, он заявляет: “Конституция 1934 г. мертва! Да здравствует Конституция 1937 г.” Это уже только его конституция, конституция провозглашенного им “Нового государства”. Сам Варгас стал именоваться не иначе как “руководителем нации”. Он разогнал конгресс, запретил все политические партии (ранее уже был запрещен Национально-освободительный альянс), были объявлены незаконными все профсоюзы, кроме корпоративных, запрещались забастовки.

Конституция 1937 г. существенно увеличивала президентские полномочия и сокращала парламентские, а также автономию штатов. По существу “Новое государство” и его Основной закон были созданы под влиянием фашистской идеологии, исходя из принципов корпоративного государства. Однако это не сказалось на позиции Бразилии в годы второй мировой войны: уже в начале 1942 г. она объявила войну “державам оси”.

Варгас был горячим патриотом и понимал, что великую Бразилию можно было создать в тех исторических условиях только с помощью иностранного капитала. Однако попытки привлечь его в страну и при этом ограничить корыстные интересы зарубежных монополий и национальных предпринимателей встретили резкое противодействие со стороны как бразильской крупной буржуазии, так и, главным образом, США. Результатом такого противодействия стали государственные перевороты (1945 и 1954 гг.) и неожиданное для многих бразильцев самоубийство Варгаса в августе 1954 г.

Хуан Доминго Перон (1896–1974). В соседней Аргентине огромное влияние на политическую жизнь страны с начала 40-х годов в течение нескольких десятилетий оказывал Хуан Перон. Впрочем, использование прошедшего времени в данном контексте абсолютно неправомерно, ибо перонизм по-прежнему чрезвычайно популярен в этой стране, о чем свидетельствуют победы на президентских выборах в конце 80-х и в 90-е годы его лидера Карлоса Менема. Что же предопределило огромную популярность Перона и основанного им идейно-политического течения?

Началом восхождения Перона на олимп власти можно считать 1930 г., когда армейские части, возглавляемые генералом Хосе Феликсом де Урибуру, свергли президента страны Ипполито Иригойена. Работавший тогда в генеральном штабе Перон оказался среди мятежных войск. Затем он был личным секретарем министра обороны, профессором военной истории, военным атташе в Чили и, наконец, в 1943 г. стал вице-президентом Аргентины.

Для Аргентины 20-40-х годов характерно значительно большее по сравнению с другими латиноамериканскими странами полевение масс, выражавшееся в более зрелом и массовом рабочем движении и в существенном влиянии Коммунистической партии на политическую жизнь страны. Огромная роль СССР в победе над фашизмом в годы второй мировой войны еще сильнее усилила оба этих фактора.

После победы на президентских выборах 1946 г. Перон решил противопоставить упомянутым выше тенденциям политику, в основе которой лежала бы гармония труда и капитала. Другим важнейшим направлением его внутренней политики стало создание, по его словам, здоровой экономики, свободной “от иностранного капитализма и мировых экономических гегемоний”.

«Мы были кругом в долгах, — говорил Перон. — Все богатства страны находились в руках иностранцев: железные дороги, суда, импорт и экспорт, банки… Тогда я задавал вопрос: “Хорошо, чем же я управляю?…” — “Ничем”, — ответили мне. Я был настоящим безумцем, собираясь произвести экономическую революцию при таком положении вещей»[583].

Тем не менее он ринулся в этот омут противостояний и конфликтов. За годы пребывания у власти (1946–1955) ему удалось сделать многое: выкупить у англичан 47 тыс. км железных дорог, погасить внешний долг, выкупить воздушный флот, телефонные и газовые кампании, поставить под контроль внешнюю торговлю и распределение валюты. Весьма дальновидной была его политика в рабочем вопросе. Говоря о тактике своих политических противников из Демократического союза, он отмечал: “Они защищают капиталистическую систему…пренебрегая интересами рабочих, хотя и делают им небольшие уступки. В то же время мы защищаем положение рабочего и считаем, что только резко увеличив его благосостояние и участие в управлении государством и в трудовых отношениях, можно будет ожидать, что выживет капиталистическая система свободной инициативы, т. е. то хорошее, что она имеет по сравнению с коллективистскими системами”[584].

Взгляды Перона на характер национального развития, его социальную опору и движущие силы, на его специфику нашли отражение в хустисиалистской[585] доктрине, созданной им на основе национальных течений 30-х годов (католический национализм и радикальный мелкобуржуазный национализм) и основных постулатов национал-реформизма (надклассовый характер государства, социальная гармония, классовое сотрудничество, антиимпериализм).

В 30-40-е годы Перон находился под определенным влиянием фашистской идеологии и лозунг Б. Муссолини “Ни Москва, ни Уоллстрит” был очень близок ему и стал своеобразным идеологическим ориентиром в поисках “третьего пути”. Известный “благосклонный нейтралитет” Аргентины в годы второй мировой войны и объявление войны “державам оси” в самом ее конце во многом связаны не только с рядом экономических и демографических факторов (Германия — один из главных торговых партнеров, большая немецкая диаспора — 237 тыс. чел.), но и с прогерманской позицией наиболее влиятельных аргентинских политиков, в том числе и самого Перона.

Говоря об “эпохе” Перона нельзя не сказать об огромной роли, которую играла во всех проводимых им преобразованиях в 40-х — начале 50-х годов его жена Ева Перон. Иногда в историографии их политический дуэт даже называют “двуглавым правлением”.

У Перона было довольно много и весьма могущественных противников, среди них иностранные компании и стоявшие за ними высокоразвитые государства, местное духовенство, бывшее в первые годы правления союзником, а после ущемления его некоторых интересов, ставшее непримиримым противником, армия, для которой были характерны те же колебания. Отдельные аспекты, а порой и всю перонистскую модель развития внутри страны не разделяли радикалы, социалисты и коммунисты.

Перон оказался примерно перед той же дилеммой, что и Варгас: или идти на уступки своим оппонентам внутри и вне страны, или продолжать ту же политику реформ в рамках “экономического национализма”. Он выбрал второе и, как следствие этого, 16 октября 1955 г. в стране произошел государственный переворот. Перон вынужден был эмигрировать в Парагвай, заявив там, что перонистская партия только “расседлала коня в ожидании рассвета”.

Революции 40-50-х годов

Гватемальская революция 1944–1954 гг. Созданная в 1899 г. американская “Юнайтед фрут компани” через несколько десятилетий упоминалась в печати и научной литературе не иначе как “банановой империей”, имевшей владения в Гватемале, Гондурасе, Коста-Рике, Панаме, Эквадоре, Колумбии, Гаити, Никарагуа, Доминиканской республике, на Кубе и Ямайке. Принадлежавшие ей площади в 40-е годы в этих странах составляли 3 416 013 акров[586]. Пользуясь тем, что в 10-20-е годы Гаити, Никарагуа и Доминиканская республика фактически были оккупированы американскими войсками, эта компания скупила там за бесценок лучшие земли. В силу ряда других причин и прежде всего экономической и политической зависимости от США такая практика имела место и в остальных упомянутых государствах.

В Гватемалу компания активно внедрялась с 1904 по 1924 гг., не имея на то никаких официальных разрешений правительств этой центральноамериканской страны. К 1944 г. “Юнайтед фрут” располагала там такой мощью, перед которой бледнели возможности самого государства. Вместе с двумя другими американскими компаниями помимо сельскохозяйственной сферы она контролировала железные дороги, морские перевозки, производство электроэнергии, портовые сооружения, международную телефонную и телеграфную связь.

Наиболее влиятельные владельцы “банановой империи” занимали ключевые посты в Белом доме, госдепартаменте и ЦРУ. Гватемальский диктатор Хорхе Убико, правивший страной в 1931–1944 гг., всячески покровительствовал этой компании.

Опираясь фактически только на армию и на наиболее ревностных служителей установленного им авторитарного репрессивного режима, Убико наделил генералов и своих приближенных из чиновничьей среды крупными земельными наделами. Предоставление все новых и новых льгот американским предпринимателям и дальнейший рост безземельного крестьянства в гватемальской деревне, все более урезанные возможности для развития национальной буржуазии крайне обострили положение в стране. Против диктатуры выступили широкие слои населения: служащие, студенты, интеллигенция, рядовой и младший офицерский состав армии, мелкие и средние землевладельцы. В июне 1944 г. диктатор бежал из страны.

Избранный в начале 1945 г. на шесть лет президентом Гватемалы Хуан Хосе Аревало был выдвинут на этот пост студенчеством и университетской профессурой. До этого он много лет жил в Аргентине, где получил высшее образование, стал учителем, а затем и преподавателем университета в городе Тукумане. Некоторые исследователи его даже называют перонистом, что вряд ли правомерно, хотя во внутренней и внешней политике, проводившихся Аревало и Пероном, действительно было много общего и прежде всего то, что ни тот, ни другой никогда не приравнивали интересы государства к интересам компаний США.

Расширение прав и свобод граждан, возобновление деятельности запрещенных Убико профсоюзов, принятие рабочего законодательства, создание государственного банка для помощи мелким землевладельцам, ряд других законопроектов новой власти отнюдь не отличались особым радикализмом, но имели совершенно очевидную тенденцию — разрушить все основы правившего в стране диктаторского режима и всячески способствовать развитию демократического процесса в стране.

Резкий поворот во внутренней политике, связанной и с некоторым ограничением, скорее упорядочиванием деятельности иностранных компаний, был враждебно встречен и теми силами, которые сотрудничали с Убико, и официальным Вашингтоном. Аревало начал именоваться во многих публикациях периодической печати США и ряда стран Латинской Америки не иначе как “коммунистом”, против него стали плестись заговоры. С 1944 по 1954 г. было предпринято 40 попыток государственного переворота. По свидетельству Г. Ториэльо, видного гватемальского историка и политического деятеля, члена первой революционной хунты, бывшего в указанный период то послом в США, то представителем Гватемалы в ООН, то министром иностранных дел, ко всем этим попыткам в прямой или косвенной форме оказались причастны иностранные монополии и прежде всего “Юнайтед фрут”.

Президентские выборы 1951 г. закончились победой полковника Хакобо Арбенса, представлявшего леворадикальную коалицию, в которую входили рабочие и крестьянские организации и некоторые объединения национальной буржуазии. Ряд мелкобуржуазных партий, поддерживавших нового президента, объединились в национально-демократический фронт, а рабочие создали Всеобщую конфедерацию трудящихся Гватемалы, что придало большую сплоченность и единство революционным силам. Поддерживали преобразования в стране и гватемальские коммунисты, партия которых была воссоздана в 1950 г., и с 1952 г. стала называться Гватемальской партией труда.

Фактически США перешли к более активным формам давления на Гватемалу после принятия там 17 июня 1952 г. закона об аграрной реформе, от которой в наибольшей степени пострадала “Юнайтед фрут”, потерявшая примерно 175 тыс. га из имевшихся в ее распоряжении земель. Хотя все национализированные земли представляли собой пустошь и многие годы не обрабатывались, США приравняли этот акт практически к объявлению им войны и соответствующим образом стали строить свою политику по отношению к Гватемале.

Задуманная и начавшая осуществляться Арбенсом аграрная реформа должна была значительно усилить динамику развития аграрного сектора. Всего было экспроприировано 1,4 млн акров земли. Примерно 138 тыс. гватемальских семей впервые получили землю[587].

Иностранные и крупные местные земельные собственники, “пострадавшие” от реализации аграрной реформы, стали участниками широкого заговора против правительства Арбенса, которое в американских средствах массовой информации и в документах госдепартамента США стало называться “коммунистическим”, представляющим “угрозу континентальной безопасности”.

Психологическая война, развязанная США против Гватемалы, была лишь одним из элементов борьбы с правительством X. Арбенса. Одновременно в Гондурасе и Никарагуа офицеры Пентагона и сотрудники ЦРУ пестовали так называемую “армию освобождения” во главе с К. Кастильо Армасом.

Гватемальская революция не смогла себя защитить. Местная олигархия и ее иностранные покровители оказались сильнее. Хотя объективно большая часть народа была на стороне X. Арбенса, президент не сумел достаточно эффективно организовать его для отпора контрреволюции и 27 июня 1954 г. вынужден был сложить с себя полномочия и покинуть страну.

Боливийская революция 1952 г. Боливия наряду с некоторыми центральноамериканскими республиками, Перу и Эквадором является страной, в которой преобладает индейское население (по переписи 1950 г. оно составляло 62 %). Как правило, эта категория граждан имела значительно меньший доступ к распределению национальных богатств. Занятая в основном в аграрной сфере, она постоянно страдала от безземелья, служа главным образом объектом эксплуатации. Крайне низкая степень участия индейцев в жизни боливийского общества и влияния на происходящие в нем перемены отбрасывала их как бы в другую историческую эпоху и на протяжении всей первой половины XX в. представляла собой серьезную национальную проблему.

Другое глубинное противоречие боливийского общества в этот период было связано с важнейшим экспортным продуктом страны — оловом. Его добычу и реализацию на мировом рынке контролировали три “оловянных барона” С. Патиньо, К. Арамайо и М. Хохшильд, зависимые в свою очередь от американского, английского и швейцарского капиталов. Они же вместе с 500 крупнейшими латифундистами и 50 наиболее влиятельными промышленниками, торговцами и представителями духовенства и армии входили в господствующую группировку — так называемую “роску”, определявшую внутреннюю и внешнюю политику страны.

В политической жизни Боливии с начала 40-х годов тон задавала партия Националистическое революционное движение (НРД), возглавлявшая Эрнаном Силесом Суасо и Виктором Пас Эстенсоро. Ее идеологию различные исследователи и политические противники связывали то с фашизмом, то с социализмом, хотя по своей сути она носила истинно националистический характер, не избежав при этом влияния ни того, ни другого.

Своеобразной прелюдией революции стали парламентские 1949 и президентские выборы 1951 гг. В обоих случаях победу одержало НРД, однако, оба раза их результаты были аннулированы. Успех НРД был предопределен активной поддержкой ее предвыборных платформ со стороны рабочих, мелкой буржуазии, крестьянства, интеллигенции и студенчества.

Эти же социальные силы оказались в непримиримой оппозиции правительству “роски” в 1949 г., когда в стране фактически вспыхнула гражданская война и в 1952 г., когда президент Боливии М. Урриолагайтиа, отменив результаты президентских выборов, передал власть военной хунте. Последняя ввела в стране чрезвычайное положение и, чтобы оправдать захват власти, прибегла к традиционному для латиноамериканской действительности эпохи “холодной войны” тезису о “коммунистической угрозе”. Преследование левых сил и репрессии со стороны хунты, дальнейшее падение жизненного уровня народа на фоне обогащения “роски”, вызывали ответную реакцию — студенческие и крестьянские волнения, забастовки рабочих, все более тесное сплочение оппозиции.

9 апреля 1952 г. эта конфронтация вылилась в вооруженные выступления против военной диктатуры. Три дня в столице и крупнейших городах страны шли самые настоящие сражения, закончившиеся поражением хунты и приходом к власти НРД, которое стало правящей партией до 1964 г.

На наш взгляд, правы те исследователи, которые отмечают, что революция в Боливии, была одной из самых радикальных из происходивших в мире в тот период (кроме китайской и кубинской). Ее радикализм состоял прежде всего в национализации собственности “оловянных баронов”, в проведении аграрной реформы и переделе земельной собственности и как следствие этих преобразований в ликвидации политической власти “роски” и передаче ее в руки национальной буржуазии.

Специфической особенностью этой революции является особая позиция США по отношению к ней. Как отмечалось выше, в эти годы Вашингтон активно способствовал подавлению революции в Гватемале. В Боливии позиция Белого дома была диаметрально противоположной. США фактически не предпринимали враждебных акций против победивших революционных сил, и уже 2 июня 1952 г. признали новое правительство, а вскоре оказали Боливии едва ли не самую крупную в пересчете на душу населения финансовую поддержку.

Такая позиция была вызвана рядом причин. Среди них необходимо отметить значение олова как стратегического сырья, открытие в Боливии перспективных запасов нефти и то, что “революционный национализм” В. Пас Эстенсоро, ставшего там президентом (1952–1956), по мнению вашингтонских аналитиков, был менее радикален и опасен для национальных интересов США, чем “коммунизм” X. Арбенса.

В целом же реформы НРД носили очень важный для боливийского общества характер. Была национализирована оловодобывающая промышленность, принадлежавшая Патиньо, Арамайо и Хохшильду. При этом было учтено пожелание США о выплате ее бывшим владельцам частичной компенсации. Большое значение имел и принятый в 1953 г. закон об аграрной реформе. Конечно же была абсолютно не нормальной система землепользования, существовавшая до того времени, ведь, всего 7 тыс. землевладельцам принадлежало 95 % обрабатываемой земли[588]. Аграрная реформа, проводившаяся в основном в 1955–1967 гг., подорвала латифундизм. Было перераспределено 8 млн га, владельцами которой стали 192 тыс. безземельных крестьянских семей[589].

К числу важнейших акций, осуществленных в первое президентство Пас Эстенсоро, следует также отнести реорганизацию армии и создание милицейских отрядов из рабочих и крестьян. Однако уже с конца 1952 г. лидеры НРД стали постепенно сдавать свои позиции. Ориентация лидеров НРД на США послужила причиной распада того блока социальных сил, который поддерживал их во второй половине 40-х — начале 50-х годов. Экономическая помощь США предопределялась целым рядом требований, выполнение которых вело к свертыванию социальных программ, что в конечном итоге привело к прекращению рабочими и крестьянскими массами поддержки основных направлений внутренней политики НРД. В 1964 г. эта реформистская партия теряет роль лидера в политической жизни страны, уступив ее военным режимам.

Кубинская революция

Провозглашенная в 1933 г. президентом США Ф.Д. Рузвельтом политика “доброго соседа” в то время означала отказ Вашингтона от военных интервенций в страны Центральной Америки и Карибского бассейна и стремление (по крайней мере декларированное) поддерживать с латиноамериканскими странами равноправные, взаимовыгодные связи. Политика “доброго соседа” имела самое непосредственное отношение к Кубе: в 1934 г. США аннулировали так называемую “поправку Платта”, навязанную ими в начале XX в. независимой Кубе и включенную в кубинскую конституцию 1901 г. Данная поправка резко ограничивала суверенитет кубинцев и позволяла США практически в любое время вводить на остров свои вооруженные силы.

В 1933 г. на Кубе была свергнута диктатура X. Мачадо, всемерно поддерживавшаяся Белым домом. “Добрый сосед” на этот раз не послал на остров свою морскую пехоту. С тех пор решающую роль в его “умиротворении” стали играть американские послы, искусно тасовавшие (особенно в 30-е годы) колоду кубинских премьер-министров и президентов. Так с “легкой руки” посла США на Кубе С. Уэллеса появился на политической сцене Кубы Фульхенсио Батиста.

Целые четверть века этот малограмотный, циничный, крайне жестокий человек определял политический климат на Кубе. Помимо армии его поддерживали разнородные элементы, главным образом те, что, разделяя теории географического и экономического фатализма, выступали за полное подчинение национальных интересов интересам США. Среди них: кубинская “сахарократия”, крупные торговцы, связанные с экспортно-импортными операциями, традиционные политиканы — эти, по выражению Рауля Кастро, “люди-пробки”, остававшиеся на поверхности при любых штормах и бурях.

С 1940 по 1944 г. Батиста был президентом Кубы, затем до 1952 г. проживал в США, став, правда, в 1948 г. кубинским сенатором. В эти годы вооруженные силы трижды безуспешно пытались совершить государственный переворот и передать ему власть.

Летом 1952 г. на Кубе должны были состояться президентские выборы. По всем прогнозам аналитиков ожидалась победа Партии кубинского народа (“ортодоксы”) — движения популистского толка, программные принципы и предвыборные лозунги которого в основном совпадали с идеями “революционного национализма”, столь успешно апробированные в Гватемале и Боливии. Однако 10 марта 1952 г. Ф. Батиста осуществил военный переворот и установил военно-полицейскую диктатуру.

В партии “ортодоксов” начинал свою политическую карьеру Фидель Кастро (1926 г. рождения) — адвокат, один из лидеров ее молодежного крыла. Еще на студенческой скамье он начал искать способы вывода Кубы из социально-экономического и политического кризиса. На формирование его мировоззрения большое влияние оказали жизнь и борьба выдающегося кубинского поэта и революционного демократа Хосе Марти и непримиримое отношение Эдуардо Чибаса (лидера “ортодоксов”, покончившего с собой в августе 1951 г.) к правительствам Грау Сан-Мартина (1944–1948) и Прио Сокарраса (1948–1952).

Главный лозунг Чибаса “совесть против денег” очень точно отражал внутренний мир Ф. Кастро, готового ради его осуществления на бескомпромиссную борьбу. “До переворота, — отмечал он, — я думал об использовании легальных средств, хотел сделать парламент отправным пунктом в создании революционной платформы и мобилизации масс…Я уже имел достаточное представление о действительности, чтобы понять ее именно так. Однако некоторые аспекты моих суждений были еще наивны и ошибочны. Я еще не был марксистом и не считал себя коммунистом”[590].

Военный переворот 1952 г. развеял парламентские иллюзии. Как адвокат он публично осудил Батисту в нарушении многих статей конституции и потребовал приговорить его к более чем 100 годам тюремного заключения. Как гражданин он хотел стать лишь “одним из солдат” в борьбе против тирании. “Ружье и приказ — вот все, что я желал иметь в тот момент”[591] — говорил он. Однако лидеры оппозиционных партий свели все “борьбу” против установленного режима только к его моральному осуждению.

В этих условиях радикально настроенная молодежь “ортодоксов” решительно отмежевалась от политиканствующих “людей-пробок”, взяв курс на вооруженное восстание. Основные этапы этой борьбы — штурм казарм Монкада 26 июля 1953 г., суд над его организаторами и участниками, речь Ф. Кастро на суде (“История меня оправдает”), амнистия 1954 г., организация вооруженной экспедиции в Мексике и высадка десанта “Гранмы” на Кубе 2 декабря 1956 г., создание “Движения 26 июля” и Повстанческой армии, разгром батистовской армии и победа революции 1 января 1959 г.

Одной из главных отличительных черт кубинской истории XIX–XX вв. была значительно бóльшая зависимость острова от США, чем у какой-либо другой латиноамериканской страны. С отменой “поправки Платта” был аннулирован де-юре полуколониальный статус Кубы, но де-факто он продолжал существовать.

Хотя по среднестатистическим данным уровень жизни на Кубе был одним из самых высоких в Латинской Америке, этот факт отнюдь не характеризовал действительное положение вещей. Например, в сельской местности 75,4 % строений были из пальмовых листьев и имели земляной пол, из 444 251 сезонного сельскохозяйственного рабочего только 6 % работали более 9 месяцев в году, получая при этом весьма низкую заработную плату, около 100 тыс. крестьянских семей не имели своих земельных наделов[592]. Хроническим явлением стала высокая безработица. В целом жизненный уровень большей части кубинского народа (за исключением некоторых категорий работников туристского бизнеса и рабочей “аристократии”) был крайне низок. Поэтому не случайно, что именно крестьянство, рабочие (особенно сельскохозяйственные) и мелкая буржуазия стали главной опорой Ф. Кастро.

В своей речи на суде “История меня оправдает” Ф. Кастро, обозначив все эти болевые точки Кубы, назвал следующие цели и задачи революции: полная независимость и суверенитет нации, уничтожение латифундий и раздел земли между крестьянами, развитие многоотраслевого сельскохозяйственного производства, индустриализация, повышение жизненного уровня и расширение реальных демократических прав кубинского народа.

Характеризуя обстоятельства, способствовавшие успешному ходу борьбы против диктатуры Батисты, Ф. Кастро писал: “Нам благоприятствовало, во-первых то, что враги нас вначале не принимали всерьез; во-вторых, многие люди думали, что мы просто романтики и что мы идем на верную смерть; в-третьих, кое-кто думал, что нами движет тщеславие; в-четвертых, существовало мнение, что наша группа революционных руководителей — проводники консервативных или нерадикальных идей”[593].

Практически все эти пункты разделяли и аналитики спецслужб США, так и не забившие “тревогу” и убедившие президента Д. Эйзенхауера, что свержение диктатуры и приход к власти революционных сил не ущемит интересы США на Кубе. Этот “оптический обман” американской разведки был вызван целым рядом факторов и прежде всего политикой “классового компромисса”, проводимой Ф. Кастро в борьбе против тирании. Организованное им “Движение 26 июля” без всякого преувеличения стало общенациональным. В последние месяцы 1958 г. его поддерживала бóльшая часть кубинского общества.

По свидетельству американского посла в Гаване Э. Смита, уже в ноябре 1958 г. госдепартамент и ЦРУ пришли к выводу, что Батиста должен покинуть Кубу[594]. На этом заключительном этапе среди сторонников Ф. Кастро были и некоторые влиятельные политики, и крупные землевладельцы, и состоятельные бизнесмены. Развеял подозрительность США и тот факт, что первым главой революционного правительства Кубы, по настоянию Ф. Кастро, стал бывший военный атташе кубинского посольства в США Миро Кардона.

Когда в начале января 1959 г. в Вашингтоне узнали о том, кто занял ключевые посты кубинской исполнительной власти, в Белом доме рассеялись последние сомнения: и временный президент Кубы адвокат Мануэль Уррутиа, и Миро Кардона, и министр иностранных дел профессор Гаванского университета Роберто Аргамонте, — были лояльно настроены по отношению к США. Уже 7 января 1959 г. Вашингтон признал новое кубинское правительство, причем по свидетельству некоторых политических обозревателей, госдепартамент торопился сделать это как можно скорее, так как боялся, что “опередят русские”[595].

Радикализация революционного процесса началась после того, как в середине февраля премьер-министром Кубы стал Ф. Кастро. Любопытно, что на этот раз уже М. Кардона публично заявил в своем письме в газете “Революсион”, что считает лидера революции наиболее достойным политиком для этой цели. Как и в случае с Гватемалой, своеобразным рубиконом, перейдя который, революционные силы, попали под массированный “огонь” Белого дома и госдепартамента, а также местных крупных землевладельцев, стал закон об аграрной реформе, принятый на Кубе 17 мая 1959 г.

Резко враждебное отношение США к большинству решений правительства Ф. Кастро, последовавшие за этим экономические санкции Вашингтона, отказ покупать кубинский сахар и поставлять на остров нефть, неоднократные требования отменить или пересмотреть те или иные постановления, касающиеся национализации имущества американских компаний на Кубе (1959–1960 гг.), с одной стороны, крайне обострили отношения Кубы и США, а с другой — способствовали ее сближению с Советским Союзом. Этот сложнейший период привел в итоге к радикализации мировоззренческих принципов руководителей новой Кубы. Известно, что кубинские коммунисты в 1953 г. не поддержали молодых революционеров, назвав штурм Монкады мелкобуржуазным путчем. В дальнейшем, начиная с высадки десанта “Гранмы”, позиция “Движения 26 июля” и Народно-социалистической (коммунистической) партии (НСП) постепенно сближались, хотя были и известные трудности, связанные с антикоммунистическими тенденциями правого крыла Движения и недоверием к Ф. Кастро со стороны некоторых влиятельных деятелей НСП. Тем не менее, сама логика борьбы, а в дальнейшем и жесточайший экономический вакуум и беспрецедентное политическое давление со стороны США способствовали ускоренному переходу революции от народно-демократического к социалистическому этапу. Эта трансформация имела место во второй половине 1960 — весной 1961 г.

Латинская Америка в 60-90-х годах

Кубино-американские отношения в контексте континентальных и общемировых проблем