Мир в ХХ веке

Версальский мир и создание новой международно-политической системы

Первая мировая война оказала огромное воздействие не только на внутреннюю жизнь и стабильность Европы, но и на всю систему международных отношений. С ее окончанием сформировалась новая международная политическая система, получившая название “версальской”.

Системы такого рода обычно складывались после длительных войн или многоплановых конфликтов. Такой, например, была знаменитая “венская система”, сформировавшаяся на Венском конгрессе после длительных наполеоновских войн и фактически функционировавшая до середины XIX в. И вот теперь в ходе Версальской мирной конференции 1918–1919 гг. возникала новая международно-политическая конфигурация. Ей суждено было пройти ряд этапов; творцы “версальской системы” восхваляли свое детище, потом ее резко критиковали, одни страны стремились сохранить ее наследие, другие — напротив, посвятили годы ее ревизии и отмене. Для нас опыт Версаля интересен еще и как пример одного из методов урегулирования после такого глобального международного конфликта, каким явилась первая мировая война.

В чем же была сущность решений в Версале и почему вокруг них развернулись такие споры и острые дискуссии?

В Англии и Франции версальские решения всячески апологизировались, они изображались как эффективное средство поддержания мира. В Германии очень скоро началась широкая кампания, направленная против решений Версаля. В Советском Союзе версальские решения представлялись как “империалистический сговор”, направленный против Советской России, против “трудящихся всего мира”. США, как известно, дистанцировались от версальских решений, и американский сенат отказался их ратифицировать, в частности и решение о создании Лиги наций.

Версальские установления были довольно противоречивыми. Прежде всего они сыграли большую роль в становлении ряда новых государств в центре, на востоке и юго-востоке Европы. Мы уже отмечали, что этот процесс проходил в Европе как следствие распада Австро-Венгерской империи и роста национально-освободительного движения. Версаль как бы фиксировал и юридически закреплял и оформлял этот процесс. На карте Европы появились такие новые независимые государства, как Чехословакия, Югославия, Румыния и др. Тем самым реализовывался принцип самоопределения наций, ставший органической частью Версальского мира.

Следующим важным решением Версаля стало создание новой международной организации — Лиги наций, которая была призвана заботиться об обеспечении мира и безопасности. Разумеется, решение о ее учреждении еще не гарантировало успехов и эффективности подобной организации, но сам этот факт явился важным феноменом начала XX в.

Наиболее сложными и противоречивыми были решения, касающиеся Германии. На побежденную страну были наложены огромные контрибуции и репарации; многие вопросы ее будущего развития были регламентированы. Грядущие события показали, что именно версальские решения способствовали активному развитию в Германии идей реванша и национализма; большинство германских политических сил объявили как о первоочередной задаче о борьбе против унизительных решений и ограничений, наложенных на крупнейшую державу в центре Европы.

Применительно к России “творцы Версаля” объявили о непризнании Советской власти, что в условиях формирования антибольшевистских сил и начавшейся Гражданской войны явилось поддержкой этим силам. В большой мере именно это обстоятельство породило в Москве с самого начала резко негативную и разоблачительную позицию в отношении версальских решений.

Таким образом, “версальская система” отражала реалии итогов первой мировой войны, отдавая явное предпочтение державам-победительницам, т. е. прежде всего Англии и Франции. В Европе явно происходило перераспределение сил в их пользу. Одновременно решения по Германии закладывали семена будущих разногласий и конфликтов. В течение длительного времени США и Россия оставались как бы вне создаваемой системы — Россия в силу своей новой идеологической и государственно-политической ориентации; а США — как проявление изоляционистских настроений в стране.

Бросая взгляд на “версальскую систему” с позиций начала XXI в., видно, сколь несовершенен и противоречив был этот механизм урегулирования, какое большое расхождение оказалось между словами и надеждами ее творцов и плачевными результатами ее деятельности.

Поиски стабилизации, кризис европейской демократии

После отката революционной волны и поражения революции в Западной Европе политическая элита начала поиски путей стабилизации. В экономическом плане инфляция сильно возросла. Она подскочила во Франции, в Германии и в ряде других стран. Обнаружились трудности в финансовой области. Как известно, на помощь Европе пришли Соединенные Штаты Америки, которые с помощью плана Дауэса (1924–1928 гг.) попытались смягчить трудности, осуществив вливание в европейскую экономику. Речь, в частности, шла и о том, чтобы смягчить репарационное бремя Германии. Естественно, США решали и свои собственные проблемы, но их беспокоило и общее состояние мировой экономики, во многом зависящей от Европы. Но экономические сложности не исчерпывали трудностей; в Европе не снижался уровень безработицы, что приводило и к социальной напряженности.

Казалось, что в политическом плане вторая половина 20-х годов принесла стабилизацию европейской демократической системы. В этом плане особое внимание было обращено на Веймарскую Германию. До сих пор в мировой историографии идут дискуссии о характере Веймарского периода в германской истории. В частности, одна из спорных проблем связана с так называемым “континуитетом”. Многих исследователей и сейчас интересует вопрос о том, как в недрах Веймарского режима произросли те семена реваншизма и национализма, которые в итоге привели нацизм к власти. Этот вопрос имеет не чисто немецкое значение. То, что произошло с Европой в 20-30-е годы XX столетия, требует новых исследований и анализа.

В любом случае Европа довольно стремительно оказалась вовлеченной в борьбу демократии с тоталитарными и авторитарными тенденциями.

Сначала пример дала Италия, где к власти пришел Муссолини, дав словом “фашио” название самой страшной чумы XX в. Используя традиции итальянской истории, спекулируя на идеях античности и Рисорджименто, Муссолини установил в Италии фашистский режим. Он обходился без газовых камер и массовых репрессий, но завоевания итальянской демократии, достигнутые в XIX столетии, были отброшены и заменены шовинистическими идеями, соседствующими с так называемым “корпоративным социализмом”.

Затем наступила очередь Германии. На этот раз в центре Европы воцарился страшный, человеконенавистнический режим, жестокость которого превзошла все, что было в истории человечества со времен инквизиции.

Германский фашизм под маской национал-социализма вырос на основе шовинистической, реваншистской идеологии, распространявшейся постепенно после первой мировой войны. В течение многих лет в историографии и политологии изучался феномен немецкого фашизма. Демагогия, апелляция к самым низменным человеческим страстям и чувствам, умелое использование социальной напряженности и широкого недовольства — все это было характерно для национал-социалистической идеологии и практики.

Один из парадоксов истории состоял в том, что фашистская идеология и нацистский режим возросли в недрах Веймарской демократической республики. В этом плане существует и более общий вопрос: каковы механизмы рождения и утверждения тоталитарных режимов, в том числе и внутри демократических государств. Опыт нацизма и гитлеризма в Германии показывает, сколь большую роль играла в этом процессе социальная демагогия и как сравнительно легко большинство немецкой нации восприняло экспансионистские и расистские лозунги фашистских идеологов. Не будем забывать и о том, что формально Гитлер и его партия пришли к власти в результате всеобщих выборов.

Атрибутами германского тоталитаризма были национализм и расизм, программа завоевания жизненного пространства и покорения других стран и народов, массовый террор. За время своего господства фашисты уничтожили миллионы еврейского населения. В их программе стояла массовая ликвидация славян, цыган и представителей других национальностей.

Сегодня даже трудно себе представить, чтобы в XX столетии в центре спокойной и, казалось, демократической Европы мог сформироваться и победить такой режим, который за короткий срок сумел покорить почти всю Европу. Историки и политологи назвали эту систему тоталитаризмом как антипод демократии. Главный итог состоит в том, что мировое сообщество не выработало способов предотвращения появления таких режимов и борьбы с ними еще в зародыше. Существен и другой вопрос: какие демократические средства и механизмы должны быть выработаны, чтобы своевременно предупреждать распространение в обществе подобных тенденций и настроений.

Между тем отмеченный процесс не ограничился только Германией и Италией. После долгих лет противоборства и гражданской войны авторитарный режим установился и в Испании. Сейчас многие исследователи подвергают сомнению причисление испанского фашизма к разновидностям тоталитаризма, мотивируя это сохранением в Испании либерально-рыночных отношений в экономике и отсутствием массовых репрессий. Но как бы то ни было, авторитарный франкистский режим развивался в том же русле отмеченных экстремистских тенденций. Недаром один из самых крупных современных историков Э. Хобсбаум назвал одну из своих последних книг по истории XX в. — “Экстремальный век”.

Авторитарные тенденции были широко распространены и в ряде стран Центральной и Восточной Европы. Хортистский режим в Венгрии, Антонеску в Румынии, Пилсудский в Польше, Ульманис в Латвии и др. явно выпадали из общей схемы либерально-демократической Европы.

Следовательно, возникает и более общий вопрос: в чем коренились истоки этого, столь распространенного, фактически общеевропейского феномена? Мы умеем находить объяснения появления диктаторских режимов в Латинской Америке или в Африке, но понять, почему это могло произойти в “благополучной” Европе, значительно более сложно и связано со множеством противоречивых факторов и причин.

Век XIX после многих революций, конфликтов и катаклизмов, сотрясавших различные регионы Европы, в итоге принес Европе устойчивость и стабилизацию демократических институтов и многопартийной системы. Но, видимо, прав был упоминавшийся Дж. Кеннан с его оценкой первой мировой войны как переломного фактора европейской истории. Она расшатала и подорвала, видимо, неокрепшую европейскую политическую систему. Тоталитаризм и авторитаризм в большей степени произрастали именно в условиях недовольства широких масс населения, усугубленных экономическими трудностями (инфляцией, безработицей и т. п.).

Свою лепту в этот процесс внесли и события в России. Большевистская революция и утверждение советского строя, пожар мировой революции, которая постепенно распространялась в другие страны, способствовали эрозии демократических режимов, утративших социальную стабильность. В Советском Союзе в конце 20-х и в 30-е годы утвердился режим сталинизма, который многие исследователи называют разновидностью тоталитаризма. В статьях данной книги, посвященных анализу тоталитаризма и специально истории России, подробно анализируется “советский феномен”. Здесь мы лишь подчеркнем, что сталинский режим вписывался в общую ситуацию в тех частях Европы, где утвердились тоталитарные и авторитарные порядки.

Конечно, природа этих порядков была достаточно различной, но некоторые особенности, характерные для тоталитарных и авторитарных режимов, имели общие черты. К ним можно отнести жесткую однопартийную систему, господство одной идеологии, подавление всякого инакомыслия, массовые репрессии и т. п.

На ситуацию в Советском Союзе оказывала сильное влияние его изоляция от Запада и сохраняющаяся ориентация на “мировую революцию” и коммунистическое движение, которые питали враждебные взаимные восприятия Советского Союза и стран Запада. Демократия в Европе оказалась достаточно хрупкой и незрелой, неспособной противостоять экстремистским тенденциям.

Конец “версальской системы”, новые международные угрозы и конфликты — прелюдия второй мировой войны

Кризис европейского порядка, дестабилизация внутренних систем сопровождались и постепенным обострением международно-политической ситуации. Уже к началу 30-х годов стало очевидным, что “версальская система” рушилась по большинству своих параметров.

Прежде всего это касалось Германии. Под влиянием реальных обстоятельств и под сильным давлением Германии западные страны постепенно уменьшали ограничения, наложенные на нее по Версальскому миру. Сначала это было оказание финансовой помощи, затем последовали решения, разрешающие Германии начать вооружение. В глазах немцев это выглядело как подтверждение правильности курса на борьбу против Версальских решений. Постепенно Германия усиливала свою роль в международной политике; после прихода к власти нацистов все в большей степени возрастала их агрессивность и стремление реализовать свою программу захвата других стран и народов, сформулированную еще в 20-х годах.

В лице Германии к середине 30-х годов складывался не просто очаг напряженности; это была угроза новых конфликтов, а может, и более глобального столкновения. До начала осуществления своих агрессивных замыслов Германия умело лавировала между европейскими державами, усиливая свои позиции в решении европейских проблем. В середине 30-х годов Германия перешла от слов к делу — сначала она осуществила аншлюс Австрии, затем предъявила ультиматум Чехословакии, требуя присоединения к себе “Судетской области”, населенной в большинстве немецким населением. Одновременно действовал и германский союзник — Италия, которая осуществила агрессию против Эфиопии. Координируя свои действия, Германия и Италия дестабилизировали европейскую и мировую ситуацию, явно ведя дело к большой войне.

Их потенциальные противники, те, кто были “творцами Версаля”, вели свою игру. Наибольшую опасность германские поползновения представляли для Франции, перед которой постоянно стояли примеры истории (франко-прусская война 1870–1871 гг., германское вторжение в августе 1914 г.). Сначала Франция попыталась противопоставить Германии идею коллективной безопасности; она подписала договор с Советским Союзом, взяла курс на усиление своих связей с группой малых стран, традиционно бывших в сфере французского влияния (Польша, Румыния и др.). Англия действовала в духе своей линии — сохранять дистанцию от партнеров и возможных противников, одновременно договариваясь и контактируя с ними. Конечно, стратегическим партнерством оставалось англо-французское сотрудничество. Английские лидеры явно рассчитывали, что в решающий момент они сумеют помешать Германии осуществить их экспансионистские планы в Европе.

В сложную политическую игру включился и Советский Союз. С самого начала в Москве осуждали германский фашизм за его идеологическую доктрину и агрессивные планы. Советские идеологи утверждали, что теории нацизма были абсолютно несовместимы с идеями социализма и концепцией мировой революции. В Москве также ясно поняли, что возможная угроза со стороны Германии заставляет Советский Союз идти на сближение с Францией и, возможно, с Англией. Результатом переговоров стало заключение упомянутого советско-французского договора, а также договора с Чехословакией. Тем самым создавались предпосылки для формирования системы европейской коллективной безопасности.

Что касается Англии и Франции, то их лидеры из-за возможной опасности были готовы пойти на соглашения даже со своим идеологическим противником, каким был социалистический Советский Союз. Но попытки создания системы коллективной безопасности оказались неудачными. Во Франции сменилось правительство, а новый кабинет был настроен более прогермански. Планировавшаяся франко-советская военная конвенция не была заключена. Английские лидеры также предпочли иное развитие событий. Они вместе с французскими партнерами взяли курс на умиротворение Гитлера и решили удовлетворить его требования о передаче Германии Судетской области, наивно полагая, что Гитлер на этом остановится. Так родилось Мюнхенское соглашение в сентябре 1938 г., которое один британский историк назвал “прологом трагедии”. События стремительно развивались, и уже в марте 1939 г. Гитлер захватил оставшуюся часть Чехословакии.

В такой обстановке в Лондоне и в Париже решили начать переговоры с Москвой, которые проходили в июле-августе 1939 г. Но, начав переговоры, британские и французские лидеры по-прежнему были не готовы на широкомасштабные соглашения с Советским Союзом и на компромисс с ним, в частности на согласие удовлетворить требования Москвы о праве пропуска советских войск через территорию Польши и Румынии. (Справедливости ради следует подчеркнуть, что Польша категорически противилась проходу и не захотела в последний момент согласиться с этим, несмотря на требования Парижа.)

Но ситуация уже кардинально менялась ввиду позиции Москвы. Так Европа входила в кризисные дни августа 1939 г. Несмотря на то что об истории тех событий написаны сотни книг и статей, интерес к ним не стихает, ибо речь шла об одном из самых драматичных периодов в истории XX в. (в политическом, военно-стратегическом и в морально-идеологическом планах).

Укажем, что уже с конца весны и лета 1939 г. в Москве обозначилось стремление осуществить поворот в сторону улучшения отношений с Германией. В исторической литературе этапы и свидетельства этого поворота хорошо описаны. Стратегически в Кремле решили действовать более широким фронтом, ведя переговоры и с Англией и Францией, и с Германией. Но германское направление постепенно получало приоритетный характер и в итоге, как известно, 23 августа 1939 г. в Москве был подписан советско-германский договор. Если бы дело ограничилось только самим договором, то он не вызывал бы и по сей день столько дискуссий. Но к договору были приложены секретные протоколы, многие десятилетия не признаваемые в Кремле и признанные официально лишь в 1989 г. Согласно этим договорам, Москва и Берлин определяли границы сферы своих интересов. По ним к сфере интересов Советского Союза отходили страны Прибалтики (Литва была добавлена по договору в сентябре 1939 г.), часть Польши в виде Западной Украины и Белоруссии, Бессарабия и Финляндия.

До сих пор ряд российских историков стоит на точке зрения, что и договор и приложения были необходимы для обеспечения безопасности Советского Союза и для выигрывания времени на подготовку к неизбежной войне с Германией. В то же время решением Съезда народных депутатов советско-германский договор, получивший название пакта Молотова-Риббентропа, был осужден за нарушение принципов и норм международного права и как пример вмешательства в решение судеб других стран и народов за их спиной. Особенно резко эти документы осуждаются в Польше и в странах Балтии.

В прежней советской, да и нередко в современной российской, историографии главным содержанием советской политики в 1939–1941 гг. считались факторы обеспечения безопасности страны. При этом ответственность за советско-финскую войну возлагалась на финскую сторону, а события 1940 г., связанные с присоединением Прибалтики, трактовались как вынужденные меры, поддерживаемые большинством населения прибалтийских государств. С другой стороны, в последние годы в литературе существует тенденция совершенно отбросить в сторону соображения безопасности Советского Союза, сводя его действия только к стремлению расширить свою территорию.

Между тем представляется, что развитие событий в 1939–1941 гг., в один из самых драматичных периодов европейской истории XX в., включало в себя сложные и противоречивые факторы и намерения. Прежде всего укажем, что для Германии, как показывают и старые, и вновь найденные документы, договор с Москвой и готовность отдать в сферу интересов Советского Союза территории в Восточной Европе и в Прибалтике, отражал их желание выиграть время и, одержав победу на западном фронте, приступить к решению одной из главных задач — “уничтожению большевизма” и покорению России.

Для Англии и Франции, не решавшихся пойти на широкие соглашения с Москвой, заключение советско-германского пакта явилось совершенно неожиданным. После его подписания и объявления войны Германии Англия и Франция стремились помешать превращению Советского Союза в воюющего союзника Германии и по возможности создавать сложности в советско-германских отношениях.

Что касается Советского Союза, то, конечно, соображения безопасности играли важную роль в Кремле. Важнейшим элементом советской системы также всегда была идея сталкивания империалистических стран. Существовала и идея договориться с одной из конфликтующих сторон, сохраняя связи и с другой. К тому же у СССР был уже опыт сближения с Германией в период Рапалло. Но главное отличие состояло в том, что в Германии у власти был оголтелый фашизм, вызывавший отторжение всей мировой общественности. И в этих условиях Сталин переступил грань. Фактически он отбросил в сторону все нравственные, идеологические и правовые соображения и пошел на далеко идущее сотрудничество с нацистским режимом. Была полностью свернута всякая критика фашизма, напротив, в своих выступлениях Сталин и его соратники рассыпались в комплиментах Гитлеру и его режиму.

Видимо, здесь сказывалось большее расположение Сталина к диктаторским режимам, нежели к странам либерально-демократическим, к которым советский лидер всегда испытывал подозрения и неприязнь. В Москве настолько поверили Гитлеру и считали это сотрудничество столь выгодным, что в 1940 — начале 1941 г., когда становилась все более очевидной напряженность в советско-германских отношениях и когда в Москву стекалась информация об активной подготовке нападения Германии на Советский Союз, Сталин отказывался в это поверить. В результате сказался стратегический просчет, а страна оказалась не готовой к войне ни в материально-техническом, ни в идеологическом плане.

В то же время весь период 1939–1940 гг. прошел под знаком мероприятий Москвы по реализации пакта Молотова-Риббентропа. Советское руководство с первых же дней сентября 1939 г. приступило к включению в состав Советского Союза стран и территорий, вошедших в советскую зону интересов. Так случилось с присоединением Западной Украины и Западной Белоруссии в сентябре 1939 г.; в те же недели советские руководители принудили правительства Литвы, Латвии и Эстонии согласиться на размещение советских войск на своей территории.

Осечка произошла в отношении Финляндии, которая отвергла советские требования, результатом чего стала кровопролитная советско-финская война. В изданных за последнее время трудах, в том числе и совместных, уже расставлены акценты и выявлена ответственность Советского Союза за эту войну. В итоге Финляндия уступила часть своей территории, но осталась независимой, хотя и явно недружественной к СССР.

Наконец, в июле 1940 г. Москва перешла к решающим действиям в Прибалтике, и все три республики были под сильным политическим и военным давлением включены в состав СССР. Следствием этого стали массовый террор и депортации местных жителей в Сибирь и в другие районы Советского Союза.

Оценивая в целом все эти действия, можно прийти к следующим выводам. Присоединяя к Советскому Союзу новые территории, когда-то входившие в состав России, Сталин реализовывал старые российские амбиции и устремления. Одновременно он объяснял свои шаги желанием более полно обеспечить безопасность границ Советского Союза. По этому поводу следует сказать, что вне зависимости от намерений данные события вели к обострению отношений между Советским Союзом и Германией, что проявлялось в разных направлениях, особенно на Балканах в 1940–1941 гг., где усиливалась агрессивность Германии и где Москва наконец-то решилась не потворствовать гитлеровским намерениям. Поэтому действия Советского Союза давали ему возможность расширить зону своей безопасности и готовить страну к отпору Германии.

Именно так рассматривались события в Лондоне, где британский военный кабинет, оценивая, например, “включение Прибалтики и Западной Украины и Белоруссии” в состав Советского Союза, заявил, что они приведут к напряженности в отношениях между СССР и Германией, что могло быть на руку Англии и ее союзникам, ведущим войну с Германией.

В то же время можно констатировать, что сами секретные протоколы к пакту Молотова-Риббентропа были явным нарушением принципов международного права, норм морали и справедливости, когда за спиной народов сталинское и гитлеровское руководства решали судьбы миллионов жителей других стран. В целом советская внешняя политика продолжала соединять цели безопасности с действиями и методами, присущими сталинской системе.

В такой противоречивой обстановке приближался роковой день нападения Германии на СССР. Начиная с лета 1941 г. почти на каждом заседании Политбюро ЦК в Москве принимались решения о новых вооружениях и переоснащении армии. Но все эти меры либо не успели осуществиться, либо оказались недостаточными, что привело к столь тяжелым последствиям в первый период Великой Отечественной войны.

Панъевропейское движение 20-30-х годов

Драматические события в 20-30-х годах, давшие повод говорить и писать об упадке Европы, не смогли устранить тенденции к объединению континента, которые существовали здесь в течение ряда веков и составили основу для европеизма и в теории, и на практике.

В период между двумя мировыми войнами в Европе получили значительное распространение и популярность разнообразные проекты европейского объединения. Появились десятки книг писателей и журналистов, государственных деятелей и дипломатов, в которых речь шла о различных аспектах европейского единства, его прошлом и будущем.

В этих трудах нередко вспоминались многочисленные проекты прошлых эпох, цитировались соответствующие труды Жан-Жака Руссо, Иммануила Канта и других мыслителей, снова возрождался интерес к лозунгу “Соединенных Штатов Европы”, к другим федеративным европейским проектам. Анализируя ситуацию, сложившуюся в Европе в 20-30-е годы, авторы рассматривали политические, экономические и моральные аспекты европейской проблемы. В ряде работ предлагались различные варианты объединения Европы. Достаточно бросить взгляд лишь на заголовки трудов, изданных в то время в разных концах континента, чтобы увидеть, сколь широк был спектр представленных в них воззрений.

При всем разнообразии большинство проектов отличало весьма пессимистическое представление о будущем, впервые выраженное еще в начале XX столетия в работе О. Шпенглера “Закат Европы”. Разумеется, пессимизм авторов, писавших в 20-30-е годы, базировался на различных основаниях, но общий довольно мрачный тон был очевиден. Пожалуй, одной из главных причин подобного пессимизма было влияние первой мировой войны, унесшей миллионы жизней и погубившей многие прежние иллюзии и надежды европеистов.

В 20-е годы пессимизм усиливался постепенным осознанием того, чем на деле стала послеверсальская Европа. Наблюдалась довольно любопытная картина — оптимистические заявления политических лидеров, формировавших новую политическую структуру в Европе, находились в явном противоречии с позицией общественности, которая в целом ощущала лицемерие и эфемерность официального оптимизма. В этих условиях проекты XVIII–XIX вв. казались панацеей от зол, в них хотели найти средство переустройства Европы.

Но, вероятно, все эти искания в области европейской идеи оставили бы небольшой след в истории межвоенной Европы XX в., если бы не два реальных проекта, вызвавших широкую дискуссию и отразивших характерные черты и других предложений подобного рода. Особенность этих проектов состояла в том, что они были не просто выражены в научных, публицистических или литературных сочинениях, а стали предметом политического рассмотрения.

В 1922 г. австрийский граф Куденхове-Калерги выдвинул идею объединения Европы. В 1923 г. вышла в свет его книга “Пан-Европа”. В июне 1924 г. Куденхове-Калерги обратился к французским парламентариям с открытым письмом, в котором изложил свое видение европейской ситуации и предложения панъевропейского свойства. Как и многие другие адепты европейской идеи, он констатировал, что в Европе царит анархия и она стоит перед угрозой политической, экономической и культурной катастрофы[500].

Подобно другим авторам Куденхове-Калерги исходил из необходимости объединить Европу перед лицом трех сил — СССР, США и Великобритании. Россия, которой автор отводил роль некоего моста между Европой и Китаем, “не нравилась ему своими социальными экспериментами”. Далее Куденхове-Калерги совершенно недвусмысленно писал, что перед лицом постоянной угрозы с Востока Германия искала бы примирения с Францией и могла бы взять на себя роль организатора и авангарда отпора “агрессии с Востока”. Соответственно австрийский граф рассуждал о Рейне и Березине как о границах Европы.

В конце 1924 г. был обнародован манифест панъевропеизма, и с этого времени эта идея получила значительное распространение, будоража умы западноевропейской интеллигенции. В октябре 1926 г. в Вене состоялся первый “Панъевропейский конгресс”, на котором был представлен широкий спектр приверженцев европейской идеи и европейских проектов. Здесь были промышленники, желавшие экономической консолидации в Европе, писатели, ученые, деятели искусства, известные своими пацифистскими и гуманистическими взглядами и сочинениями. На конгрессе было объявлено о создании так называемого “Панъевропейского союза”, почетным президентом которого стал в 1927 г. А. Бриан. Членами союза были такие европейские политические деятели, как Э. Эррио, Л. Блюм, Э. Даладье и П. Бонкур (из Франции), Я. Шахт и К. Вирт (из Германии), Ф.Н. Бейкер из Англии, немецкие писатели Т. и Г. Манны, французский поэт П. Валери, испанский философ X. Ортега-и-Гасет, всемирно известные ученые А. Эйнштейн, З. Фрейд и др. Уже один этот перечень ясно показывает, что организаторы панъевропейского движения стремились привлечь под его знамена многих выдающихся деятелей общеевропейского и мирового масштаба.

Участники периодических встреч “панъевропейцев” апеллировали к традициям и взглядам Сюлли, Сен-Пьера, Канта, Руссо, Мадзини, Гюго и других подвижников европейской идеи и сторонников Соединенных Штатов Европы.

Наибольшего развития панъевропейские идеи достигли в проекте того же Куденхове-Калерги, который выдвинул в 1930 г. предложение о создании федерации европейских государств. Куденхове-Калерги декларировал, что его проект не ведет к какому-либо ущемлению прав отдельных стран, но предусматривает создание ряда федеральных общеевропейских органов: Федерального совета (составленного из представителей государств), Федеральной ассамблеи (члены которой должны направляться парламентами европейских стран), Федерального суда и Федерального казначейства. Предполагаемая федерация должна иметь свои финансы. Граждане европейских стран должны были быть и гражданами Европы.

Предложения, сформулированные Куденхове-Калерги, представляли собой первый в XX в. довольно конкретный и широкий план федеративного устройства Европы с сохранением системы и прав национальных европейских государств. Он был выдвинут на общественном уровне и в значительной мере использовал многочисленные проекты подобного рода XVIII и XIX вв. В условиях государственно-политической системы, которая сложилась и упрочилась в Европе, не могло быть уже и речи об ущемлении суверенных прав европейских стран.

Панъевропейские идеи и встречи их приверженцев в 20-х годах показали, что европейская мысль недалеко ушла от опыта прошлого столетия. Было совершенно очевидно также, что эти идеи, малореальные для XIX в., теперь, в 20-е годы XX столетия, оказались еще более далеки от действительности. Вместе с тем проекты и идеи панъевропеизма как бы создали некий психологический климат для инициативы политических кругов и официальных деятелей. Состав встреч, организуемых в рамках Панъевропейского союза, выявил еще одну примечательную особенность. Помимо деятелей общественности в них, как отмечалось выше, участвовали и официальные лица. Создавалось впечатление, что готовится какая-то инициатива и на уровне правительств.

В таких условиях в конце 20-х годов появился официальный проект европейского объединения, выдвинутый Аристидом Брианом — почетным президентом Панъевропейского союза и тогдашним министром иностранных дел Франции[501]. Большое влияние на позицию Бриана оказывала международная ситуация и положение Франции. За десятилетие, прошедшее после окончания первой мировой войны, Франция в значительной мере утратила лидирующее место, которое она занимала в Европе. Неудача Локарнской системы в полной мере вскрылась позднее, в 30-е годы, но и на исходе 20-х годов уже явственно обнаруживались ее изъяны. Германия набирала силу, что снова вызывало у французов страх за будущее.

В этих условиях французские политические деятели искали новые плацдармы для оживления своей активности и для возвращения Франции преобладающего положения в европейских делах. У руля французской политики и дипломатии в конце 20-х и начале 30-х годов, сменяя друг друга, стояли А. Бриан, П. Бонкур, Л. Барту и подобные им деятели. Они отличались более широкими взглядами и были известны своими связями с либеральными кругами европейского толка. И французская дипломатия решила попытаться разыграть европейскую карту. Она учитывала рост панъевропейских настроений, подключение к этому движению ряда известных деятелей науки, культуры и искусства, созыв нескольких панъевропейских конгрессов и встреч.

Так родился панъевропейский проект А. Бриана. Бриан слыл поклонником идей Сен-Пьера, Вольтера и Руссо, часто цитировал в своих речах и статьях европейских либералов XIX в. Конечно, Бриан был прежде всего политическим деятелем, его действия и проекты были пронизаны прагматическими интересами французских правящих кругов и дипломатии. Но он довольно умело использовал и европеистские настроения в различных странах континента.

Выступая в сентябре 1929 г. в Женеве, Бриан изложил некоторые наметки предполагаемого проекта. “Я думаю, — говорил он, — что между народами, которые географически могут называться народами Европы, должны существовать некие федеральные связи. Эти народы должны иметь возможность в любой момент войти в контакт друг с другом, обсуждать свои интересы, принимать общие решения, установить между собой солидарность, которая помогла бы в возможных серьезных обстоятельствах. Очевидно, ассоциация должна была бы преобладать в сфере экономической. Но я уверен, что с точки зрения политической и социальной федеральный союз, не посягая на суверенитет каждой нации, мог бы быть весьма полезным”.

В развитие этой идеи Бриан обратился 1 мая 1930 г. к 27 европейским государствам-членам Лиги Наций с конкретным предложением о создании Федерального союза в Европе. Каждое из государств, получившее проект Бриана, должно было в течение нескольких месяцев прислать письменный ответ.

Проект Бриана базировался на сохранении полной независимости и суверенитета всех участников намечаемого Федерального союза. За его образец была взята структура Лиги Наций. Предполагались созыв “Европейских конференций” с участием представителей всех европейских государств-членов Лиги наций, а также создание исполнительного органа — “Политического комитета”, включавшего определенное число членов, и “Секретариата”. Проект не конкретизировал цели и содержание деятельности федеральных европейских органов и не давал представления о путях решения экономических и таможенных проблем.

Большой интерес представляет реакция европейских государств на французскую инициативу. Проект Бриана был фактически отвергнут подавляющим большинством европейских стран. Используемые при этом аргументы и доводы были различны. Многие страны критически отнеслись к попыткам исключить из предполагаемого союза СССР. Некоторые государства считали необходимым привлечь к проекту Советской Союз и Турцию. Именно такую позицию заняли Эстония, Литва, Германия, Болгария и ряд других стран.

Но французская инициатива, как и следовало ожидать, встретила сопротивление и по другим соображениям. Против проекта Бриана выступила Англия, которая явно не хотела усиления французских позиций в Европе. Английские правящие круги больше устраивала традиционная игра на противоречиях между европейскими державами, нежели какие-либо варианты союзов и блоков. Английская дипломатия начала довольно активно разыгрывать и германскую карту. Проект Бриана не встретил поддержки и в Германии, где уже активно действовали экстремистские силы. Весьма прохладную позицию заняла также Италия. Практически лишь несколько малых стран поддержали проект. Болгария и Югославия выразили согласие без поправок, а Норвегия, Греция и Чехословакия — с небольшими оговорками. Таким образом, официальная Европа отвергла панъевропейский проект французского политического деятеля, поскольку он не соответствовал реальностям европейского развития того времени.

Исторический опыт 30-х годов с полной очевидностью показал не только необходимость, но и реальность объединения народов Европы перед лицом фашистской угрозы на основе их общей ответственности за судьбы континента. Выражением этого могла стать коллективная система европейской безопасности. Тревожные предвоенные годы показали, что в Европе были реальные предпосылки для создания такой системы. Собственно, в первой половине 30-х годов начали формироваться ее основы. Но последующее развитие событий, в том числе и политика “умиротворения” помешали ее созданию. В результате были упущены возможности для складывания антифашистской системы безопасности. 30-е годы показали также настоятельную необходимость объединения общественных сил Европы. И здесь существовали большие возможности и объективные предпосылки. К сожалению, общественность континента не смогла создать на антифашистской платформе мощную преграду на пути фашистских держав.

И все же уроки 30-х годов не прошли даром, а были использованы в годы второй мировой войны в процессе складывания и деятельности антигитлеровской коалиции, в движении Сопротивления. Однако европеистские идеи в XX в. были связаны не только с либерально-буржуазными кругами, но и с тоталитарными режимами.

Фашизм и европеизм

Фашистская идеология активно использовала европеистские теории и лозунги. Зародившись в Италии еще в годы первой мировой войны, фашизм, казалось, прежде всего концентрировал внимание на националистических целях. Но очень скоро итальянские фашисты взяли на вооружение и универсалистские доктрины, обратившись в том числе к посылкам европеистов.

Европеизм сторонников Муссолини был скорее идеологическим лозунгом, нежели политической практикой, ибо итальянские фашисты не могли ставить вопрос об объединении Европы под своим господством. В 1927 г. Муссолини заявлял, что “в Европе имеются те, кто поднимается, и те, кто опускается. Среди тех, кто поднимается до европейского горизонта, — итальянцы”. Речь шла о надеждах на то, что фашистские идеи получат распространение по всей Европе, и тогда Италия и Рим станут центром нового, т. е. фашистского движения. “Во Франции, в Англии, в Германии уже брошены семена фашизма, имеются там свои фашисты. Итальянское слово приобретает сегодня международное звучание, наполняет собой души”.

Попытки придать национализму итальянского фашизма универсалистские черты и обусловили обращение Муссолини и его сподвижников к европеистским идеям. Но итальянские фашисты не ограничились лишь идеологическими доктринами. Они предприняли попытку объединить фашистов на европейской основе. Гравелли, один из руководителей фашистского движения, основал журнал под названием “Анти-Европа”. Смысл этого названия состоял в противопоставлении нового фашистского движения старой либеральной Европе. Гравелли писал, что итальянские фашисты “спешат дать реальное единство Европе”, “Европе, руководимой Римом”. Советский исследователь Б.Р. Лопухов в свое время проанализировал взгляды и деятельность Гравелли, показав истинную сущность его европеизма.

В 1932 г. в Риме был созван международный конгресс под эгидой итальянских фашистов. По замыслам его организаторов, он был призван, с одной стороны, противостоять бриановским планам пан-Европы, а с другой — стать попыткой объединения общественных кругов Европы на фашистской основе, разумеется, в итальянском варианте. В этом конгрессе приняли участие приверженцы фашизма из разных стран, в том числе и из Германии, которую представляли Геринг, Розенберг, Шахт и др.

Но в середине 30-х годов Италия уже явно отходила на второй план в фашистском движении. Поэтому и известное соглашение “Рим-Берлин” 1936 г., о котором Муссолини говорил как об “оси”, вокруг которой будут группироваться другие европейские страны, явилось для Италии, скорее, констатацией того, что Германия выдвигалась на первые роли, в то время как Италия лишь подыгрывала своему могущественному союзнику. Соответственно были отодвинуты в тень и попытки реанимировать европейские идеи на платформе итальянского фашизма.

Аншлюс Австрии, а затем и захват Чехословакии были лишь прелюдией к более широкой экспансии. В 1939 г. Германия нападением на

Польшу развязала вторую мировую войну. Фашистские лидеры не скрывали своих глобалистских претензий, и в начале их мало интересовали европейские идеи и теории. Поэтому до 1941 г. в лексиконе гитлеровских фашистов почти не фигурировало обращение к каким-либо теориям и проектам объединения Европы.

Ситуация изменилась после нападения Германии на СССР. На волне первоначальных успехов на восточном фронте начали активно обсуждаться различные планы “унификации” Европы. Сначала гитлеровцы считали, что все покоренные страны и народы легко “адаптируются” под германским господством. Но сопротивление и партизанская борьба на временно оккупированных территориях СССР, рост движения Сопротивления в Западной и Центральной Европе заставили гитлеровцев обратиться к различным планам “экономического” и “политического” “освоения” захваченных земель[502]. В меморандуме об основных результатах дискуссии по вопросам экономической политики и организации экономического порядка в оккупированных восточных областях от 8 ноября 1941 г. подробно разбирались формы и способы германизации Востока. Об этом же шла речь и на многих других заседаниях в различных организациях “третьего рейха”.

В июне 1943 г. Оберлендер, гауптман II отдела абвера, провел “исследование” на тему “Союз или эксплуатация”, в котором писал: “Что объединяет Европу? Маленькая Европа без освобожденных восточных территорий в борьбе больших жизненных пространств земли играет роль полуострова, политические потенции которого соответствуют возможностям античной Греции в рамках Римского мира.

Освобожденные восточные территории еще не сделали выбор между принадлежностью к Европе или СССР. Обращение их к Европе и, как следствие этого, значительное усиление этого континента возможно лишь путем свободного выбора подданства освобожденными народами. Этот выбор можно назвать также доверием Германии.

Война на Востоке не может быть выиграна чисто военными методами. Последние должны быть дополнены и поддержаны политическими мероприятиями”.

Появление этого “исследования” было вызвано в первую очередь коренным переломом в ходе второй мировой войны, явившимся результатом крупных поражений германского вермахта на Восточном фронте, прежде всего разгрома фашистских армий под Сталинградом. Именно это обстоятельство заставило гитлеровское руководство искать “новые” формы “освоения” оккупированных территорий.

Прежние проекты создания европейского экономического порядка, основанного на принципах колониальной зависимости, теперь несколько модифицируются. Так, один из руководителей МИДа фашистской Германии еще 22 сентября 1942 г. писал: “Следует избегать до поры до времени любой конкретизации целей нового порядка и существа новой организации Европы”. В аналогичном духе выдержан циркуляр от 3 декабря 1942 г. министерства по оккупированным восточным территориям, в котором настоятельно рекомендовалось избегать в официальных документах таких терминов, как “колониальная политика”, “немецкие поселения”, “отчуждение земли” и т. д. Близка по содержанию к этим двум документам и секретная директива Геббельса от 15 февраля 1943 г., предназначенная рейхслейтерам, гаулейтерам и гаупропагандалейтерам, в которой говорится об обращении с европейскими народами, включая народы Восточной Европы.

Идеологи германского фашизма стали предпринимать отчаянные попытки модифицировать свои стратегические и тактические концепции, стремясь найти новые средства для закрепления влияния на оккупированных территориях. В конце 1942 — начале 1943 г. в германском МИДе были разработаны новые “предложения по России”, в которых излагалась несколько модифицированная “методика” борьбы в СССР, а летом 1943 г. создан проект “Соединенных Штатов Европы”. В сентябре 1943 г. в одном из документов этого ведомства утверждается, что “развитие событий требует новых решений” в области внешней политики Германии.

В другом документе, созданном в эти же дни в германском МИДе, рекомендуется принятие более гибких политических мер, к тому же выходящих за рамки чисто декларативных. В частности, говорится о том, что борьба против СССР “является важнейшей целью объединенной Европы”, и поэтому “антикоминтерновский пакт должен быть распространен на всех членов европейского союза государств”. Был составлен даже проект “Европейской хартии”, в котором заявлялось, что “ни один народ Европы, малый или большой, не в состоянии в одиночку должным образом защитить свою свободу, независимость и производительные силы. Это возможно лишь в рамках Европейского сообщества”.

Все эти документы показывают, что отдельные представители гитлеровского фашизма, терпящего поражение на советско-германском фронте и находящегося перед лицом усиливающегося движения Сопротивления народов Европы, пытались использовать европеистские теории и проекты. Речь шла о нацистском варианте “унификации” Европы, в котором лозунги европеистов прежних лет наполнялись новым содержанием, отражавшим цели и намерения гитлеровского фашизма.

Любопытно, что фашизм активно эксплуатировал старые идеи об устранении СССР из европейского объединения. “Новые” гитлеровские планы ставили своей целью усилить борьбу с Советским Союзом в изменившихся условиях. Как показывают документы, попытки установить связи с западными державами во имя борьбы с “большевизмом” разделялись и многими участниками заговора против Гитлера в июле

1944 г. Еще осенью 1943 г. Л. Бек и К. Герделер, входившие в число руководителей будущего заговора, представили докладную записку, в которой говорилось, что “Европе необходима гарантированная защита от русской сверхдержавы” и что обезопасить себя в настоящее время Европа может лишь с помощью Англии и Германии[503].

Европейские идеи движения сопротивления

Европейские идеи звучали и в европейском движении Сопротивления в годы второй мировой войны. Прежде всего они противопоставлялись гитлеровской программе “нового мирового порядка”, служили неким объединяющим началом для участников антифашистского Сопротивления. Одновременно в европейских идеях Сопротивления явственно ощущалась ностальгия по прошлому, по упущенным возможностям в европейском строительстве.

И, наконец, приверженцы европеизма в рядах Сопротивления пытались наметить контуры будущей послевоенной Европы. Не случайно распространение европейских идей приходится на 1943 г., т. е. на период, когда стало очевидным приближение разгрома фашизма. Как правило, европейские идеи выдвигали представители умеренно-либеральных буржуазных кругов, в то время как коммунисты, являвшиеся значительной силой в движении Сопротивления, относились к подобным идеям и проектам довольно прохладно.

Вместе с тем нельзя не видеть, что обращение к общеевропейским интересам отражало тенденцию скоординировать действия патриотов в разных частях Европы — в Италии и Франции, в Польше и Югославии, в Чехословакии и Греции, в Норвегии и других странах. В этом смысле можно говорить о движении Сопротивления как об общеевропейском феномене. Органической частью борьбы народов против фашизма была борьба на оккупированных территориях Советского Союза, а также и борьба немецких антифашистов внутри “третьего рейха”. Общность целей, желание ускорить победу над фашизмом объединяли людей во всех частях Европы. Известный итальянский историк Л. Вальяни писал в связи с этим: “Сопротивление в каждой стране отличалось своим составом, мотивами и ритмом борьбы, а также социальными и политическими целями. В то же время Сопротивление вдохновлялось желанием увидеть на руинах нацизма сотрудничество народов и универсальное братство”.

Но в “подпольной” Европе развивался европеизм и иного содержания, непосредственно связанный с проблемой будущего, послевоенного устройства Европы. Импульс этому европеизму был дан в Италии. Альтиеро Спинелли и Эрнесто Росси, деятели итальянского Сопротивления, по приговору фашистского суда отбывали наказание на острове Вентотене. Именно там ими был написан “Манифест за создание Соединенных Штатов Европы”, названный впоследствии “Манифестом Вентотене”. Итальянский историк М. Феррара писал, что этот манифест “нес на себе печать некоторых рисорджиментских вдохновений и прежде всего мадзиниевского идеала Соединенных Штатов Европы”.

Выступая в 1983 г. на международной конференции “Сопротивление и Европа”, Спинелли раскрыл свое понимание европейского единства, обращаясь именно к событиям периода второй мировой войны[504]. Сравнивая географическую карту Европы кануна второй мировой войны с картой 1914 г., Спинелли подчеркивал, что “идея государства-нации осуществилась почти во всей Европе, за исключением Швейцарии, существующей как маленькое, но многонациональное федеральное государство”. Отмечая положительный момент создания государств-наций, ставших “важным инструментом гражданского прогресса, так как национальное единство способствовало интеграции, а затем экономической, культурной, социальной и политической солидарности членов нации”, автор отмечает наличие в суверенитете нации “взрывоопасных элементов”, которые он усматривает во всех без исключения государствах, независимо от их социального устройства, и заключающихся, по его мнению, в “абсолютной ценности” интереса нации, ради которого “граждане должны были быть готовы на любую жертву, вплоть до смерти. Ради утверждения приоритета своего национального интереса над интересами других стран оправдывалось применение силы против других”[505].