Помоги проекту - поделись книгой:
Немцы начали лихорадочно оптимизировать возможности железнодорожного снабжения, экономической организации и использования ресурсов — основы германского противостояния британской блокаде[355]. На Восточном театре немцы стали приводить в порядок австрийскую армию. Гинденбург и Людендорф отправили на южный участок фронта по железной дороге четыре корпуса 8-й германской армии, которые встали заслоном к югу от Познани и востоку от Кракова.
Россия приходила в себя: на северном фланге почти миллион русских войск был разбит и унижен; на юге миллион с четвертью войск южного фланга одержал большую победу. Но в конечном счете началась стабилизация фронта и на Восточном театре. По железной дороге и пешком корпуса русской армии подтягивались на север, закрывая возникшие бреши. Миллион с четвертью солдат встали вокруг Варшавы, готовые отразить германское наступление и, в случае военной удачи, начать движение к германским центрам.
Несмотря на отражение фронтального наступления, Россия медленно, но верно теряла Польшу. Людендорф повернул к югу свои войска, стоявшие между Познанью и Краковым — теперь они размещались напротив Лодзи. Чтобы защитить эту текстильную столицу Восточной Европы, русские войска были вынуждены остановить движение прямо на запад, в германскую Силезию. С этого времени русские военачальники больше не рассматривали в конкретной плоскости выход к собственно германской территории.
Изоляция
Мировая война почти герметически закрыла России ворота в западный мир, она оборвала связи, которые всегда были для России живительными. Ведущие русские политики и экономисты довольно скоро оценили разрушительный эффект русского изоляционизма. Член русского кабинета М. Харитонов в январе 1915 г. писал: “Изоляция нашей страны является одним из наиболее болезненных и опасных аспектов текущей войны”[356]. Министр иностранных дел Сазонов отмечал: “Изолированное положение наблюдалось с растущей тревогой правительством и общественным мнением, по мере того, как становилось все ощутительнее наше одиночество. Падает то обаяние властью, без которого не может держаться никакая государственная организация, достойная этого имени”[357]. В дневнике посла Палеолога мы читаем: «Тысячи русских отправлялись за границу и привозили с собой новые идеи, некоторую практичность, более трезвое и более рациональное отношение к жизни. Давалось им это очень легко, благодаря способности к заимствованию, которая очень присуща славянам и которую великий “западник” Герцен называл “нравственной восприимчивостью”. Но за время войны между Россией и Европой выросла непреодолимая преграда, какая-то китайская стена… Русские оказались запертыми в своей стране, им приходилось теперь вариться в собственному соку, они оказались лишенными ободряющего и успокаивающего средства, за которым они отправлялись раньше на Запад, и это в такую пору, когда оно им оказалось всего нужнее”[358].
Официально русское правительство — ни при царе, ни в период Милюкова-Керенского — не оглашало своих целей в войне. Более или менее были известны цели России, касающиеся Оттоманской империи, но что Россия собиралась делать в случае победы на своих западных границах известно меньше. Возможные притязания России: на южной границе — это расширение пределов империи за счет турецкой Армении и Курдистана, овладение проливами, русский контроль над Константинополем. На западной границе — присоединение к русской части Польши австрийской и германской ее частей с превращением Польши в автономное государство в составе Российской империи. Можно представить себе участие России в распаде Австро-Венгрии. В этом случае Россия заняла бы место Германии и Австрии в Центральной Европе.
Но уже первые месяцы войны показали, что к долговременному конфликту индустриального века Россия не готова. Петроградская элита стала полагаться на то, что (как это ни парадоксально) сама примитивность экономической системы России, преобладание крестьянского населения хозяйства в экономической системе страны явится защитой ее в грядущей борьбе экономик. Самодовлеющее крестьянское хозяйство, мол, обеспечит фактическую автаркию страны, сделает ее нечувствительной к колоссальной трансформации внешнего мира. Представление о бездонности людских ресурсов России оказалось ошибочным. Уже среди первых 5 млн новобранцев 1914 г. было много квалифицированных рабочих, на которых держалась русская промышленность. Отток этих специалистов имел самые негативные последствия для русской индустрии.
Здесь мы приближаемся к ключевому моменту драмы. Мировая война должна была дать ответ на вопрос, стала ли Россия за столетие между Наполеоном и кайзером самостоятельной экономической величиной. Начиная с 60-х годов XIX в. Россия интенсифицировала свои усилия в достижении самообеспеченности вооружением и боеприпасами. Помочь создать России такую промышленность могли лишь ведущие производители военного оборудования на Западе. Царское правительство пригласило в Россию гигантов военного производства — английский “Виккерс”, “Джон Браун”, французский “Шнайдер-Кредо”. Мировая война послужила экзаменом сделанному. Такие ведомства, как Главное артиллерийское управление ощутили недостаточность предвоенных усилий. Именно в этом царизм прежде всего потерпел поражение. Он не обеспечил военную систему страны, и за это предстояла историческая расплата. Русская система управления народным хозяйством нуждалась, как минимум, в выделении и росте еще одного поколения инженеров, управляющих, индустриальных рабочих, чтобы встать на уровень, сопоставимый с германским, британским, французским, американским.
Неподготовленной к войне индустриального века оказалась система управления Россией, она не годилась для борьбы с отлаженным военно-промышленным механизмом Германии. Петр I, сконструировавший сверхцентрализованную систему управления империей, не нашел в своих потомках создателей более гибкой, более приближенной к основной массе населения, к провинциям и губерниям, более инициативной и мобилизующей местные ресурсы системы управления. Царю непосредственно подчинялся Совет министров, Имперский совет, министерства, суды, полиция, губернаторы и все прочее. Будь Николай Романов Наполеоном Бонапартом или Юлием Цезарем, он все равно не смог бы управлять эффективно империей от Балтики до Тихого океана из одного центра. При этом мечтающая о более современном уровне развития страны совещательная Дума думала прежде всего о борьбе за власть, а не о мобилизации национальных ресурсов, для чего она, собственно, не имела полномочий. Комитеты Думы могли жаловаться или выступать с остро критических позиций, но они не стали генератором общественной энергии в великой войне на выживание. Усилия городских управ и земств заслуживают самых лучших слов, но они были лишь вспомогательным инструментом, не менявшим общей закостеневшей, не готовой к планомерным многолетним усилиям системы.
Нельзя, видимо, назвать удачным и осуществленное с началом войны разделение страны на две зоны — военную, подчинявшуюся ставке, и тыловую, оставшуюся под контролем императорского правительства: для перемещения из одной зоны в другую специалистам требовалось особое разрешение, что в конечном счете создало водораздел между ними. Шпионы не могли принести больше вреда, чем разделение ресурсов в решающее время, отсутствие концентрации усилий, отсутствие общего механизма военного снабжения армии и прифронтовой полосы.
Русские военачальники основывали свои расчеты на опыте скоротечной русско-японской и балканских войн. Они не создали крупных военных запасов. Ее промышленность пребывала еще в слишком отсталом состоянии; у нее не хватало достаточного количества фабрик и заводов, а на тех, которые существовали, — необходимых машин и нужного числа квалифицированных рабочих. У России не было отлаженной системы сбора информации и системы гибкого реагирования в экономической сфере, того, что ныне назвали бы менеджерским аппаратом, механизмов быстрого переключения на новые исторические нужды.
Несчастный год России
К началу 1915 г. Россия потеряла 1 млн 350 тыс. убитыми, ранеными и военнопленными из первоначальной пятимиллионной кадровой армии. Военный министр Сухомлинов еще давал полные оптимизма интервью, генеральный штаб в Петрограде убеждал, что “расходы боеприпасов не дают никаких оснований для беспокойства”, но русские батареи уже молчали — не хватало снарядов. Русские заводы производили менее тысячи винтовок в день, в то время как ежедневные потери были в три-шесть раз больше. К лету 1915 г. Артиллерийский департамент заказал на русских заводах 9 тыс. пушек, а получил только 88[359]. Техническая культура производства оказалась недостаточной. Царь Николай впервые лично признал страшное несовершенство русской военной машины: Россия могла бы поставить под ружье дополнительные 800 тыс. человек, если бы Запад мог вооружить эту массу. Заметим в данном месте, что каждая германская пехотная дивизия имела вдвое больше легкой артиллерии, чем русская. В области тяжелой артиллерии соотношение сил было еще менее благоприятным: 60 тяжелых орудий у русских, 381 — у немцев. Столь же велико было превосходство германской дивизии в пулеметах. Русская авиация была в фазе эксперимента, а немцы владели зрелой авиацией с опытными пилотами. Характерно наличие у немцев разведывательных самолетов, до которых русским было еще далеко[360].
Как оценивал ситуацию Черчилль: «безграничные массы покорных крестьян, как только прибывала униформа, оружие и амуниция, заполняли понесшие потери части. Россия не испытывала недостатка в людской силе… Но ей не хватало обученных офицеров, образованных руководителей и чиновников всех сортов, которые должны были управлять огромной массой солдат. Более того, не хватало орудий различных калибров, не было в достатке простых винтовок. Открылась страшная беда России — неумение использовать наличные ресурсы и неукротимое при этом стремление приукрасить ситуацию. Не желая видеть мир в реальном свете, русское правительство скрывало степень поражений. В результате на втором году войны Россия вступила в полосу своих несчастий. Неожиданный коллапс фронта Иванова в середине мая, легкость с которой Гинденбург и Людендорф выдвинули “армию Неман” к балтийскому побережью, отражала более сложные русские проблемы, чем просто превосходство Германии в артиллерии. Ощущая нехватку оружия, амуниции и запасов, Россия встретила к середине 1915 года сложности в замещении боевых потерь, составивших почти 150 000 человек в месяц»[361]. Ослабление русской армии дало шанс немцам.
В начале 1915 г. Гинденбург и Людендорф пришли к мысли, что Западный фронт неизбежно будет заморожен примерным равенством сил и атакующая сторона будет лишь терять свои силы. Но их прямой начальник Фалькенхайн являлся “западником”, он считал войну в огромной России пустой тратой времени и сил. По германским законам верховным военным командующим был кайзер и он дал в 1915 г. шанс Восточному фронту.
Начинается полоса несчастий русской армии в Польше. Кайзер назвал наступление германских войск “Зимней битвой за Мазурию”. Начиная с 7 февраля полтора дня непрерывного движения позволили трем немецким корпусам перерезать железную дорогу идущую из Ковно на восток, принуждая русскую армию отступать через Августовский лес к Неману. Торжествующий кайзер посетил захваченный городок Лик, поздравляя свои атакующие в снегу войска. Русская армия (генерал Сивере) сражалась отчаянно. Все сжигая на оставляемой земле, она откатывалась на восток — 350 тыс. солдат видели спасение только в скорейшем выходе из-под огня неукротимого неприятеля. Арьергард армии дрался с редкостным самоотвержением, что, в конечном счете и позволило ей выйти за пределы германских клешней в окрестностях Гродно. Внутри “котла” остались 110 тыс. человек. Не меньшее число погибло на поле брани или замерзло в полях.
1 мая 1915 г. войска под командованием генерала Макензена после четырехчасовой артиллерийской подготовки (700 тыс. снарядов — самая большая концентрация артиллерии за всю первую мировую войну[362]) начали наступление против русской армии в Карпатах. “Доблесть русских, — пишет американский историк Б. Линкольн, — значила много на протяжении последующих двух недель, когда молот армии Макензена крушил третью армию с неумолимой брутальностью”[363]. Русская армия, неся тяжелые поражения, начала кровавое отступление — через сутки из Горлицы, через пять дней — из Тарнова. В течение недели русская армия потеряла почти все, что было за прежние девять месяцев завоевано в Карпатах. Немцы впервые применили на Восточном фронте отравляющие газы, что привело к гибели тысячи русских солдат. Все крепости — Ивангород, Ново-Георгиевск, Ковно, Гродно, Осовец, Брест — построенные в предшествующую эпоху, потеряли свое значение в век мобильности.
На имперской военной конференции немцев в замке Плесе (3 июня 1915 года) было решено окружить русские войска между Ковно и Гродно, прервать жизненно важную железную дорогу Вильно-Петроград, затем повернуть на юг и, замыкая кольцо у Брест-Литовска и Припятских болот, уничтожить все основные боевые соединения России. В тот день австро-германские войска вернули себе крепость Перемышль, завершив вытеснение русских войск из Галиции. 22 июня австрийские войска вошли во Львов. Военный министр Поливанов предупредил, что “непоправимой катастрофы можно ожидать в любую минуту. Армия больше не отступает, она просто бежит и вера в ее силу разрушена”[364]. Этот доклад был нижайшей точкой поражения России в 1915 г.
Россия призвала в ряды своей армии к лету 1915 г. 10 млн человек, и германское наступление захлебнулось кровью русских солдат. Потери по 200 тыс. человек в месяц — таков страшный счет этого года 5 августа германские войска вошли в Варшаву. Но немцам снова не удалось окружить основные русские войска — они отступили, сохраняя порядок.
Поражения 1915 г. стоили России 15 % территории, 10 % железнодорожных путей, 30 % ее промышленности. Одна пятая населения Российской империи либо бежала, либо попала под германскую оккупацию. Общий отход русской армии сопровождался бегством масс населения, миллионы беженцев запрудили со своим скромным скарбом дороги. В плену у немцев уже находились 727 тыс. русских солдат и офицеров, в австрийском плену еще 700 тыс. — общее число составило почти полтора миллиона. Никакого сравнения с Западным фронтом: к этому времени в плену находились 330 тыс. французов, англичан и бельгийцев — несоизмеримо меньше массы русских военнопленных.
Началось падение удельного веса России в коалиции с Западом. В начале мирового конфликта Россия воспринималась как мощная самостоятельная величина, едва ли не способная собственными силами разделаться с Германией (уже упоминавшийся русский “паровой каток”). Гиганта наземных армий, Россию 1914 г. никто и не пытался сравнивать с практически ничего не значащий в наземной силе Британией. Русская армия еще стояла от Малой Азии до Скандинавии. По прошествии неполного года русские генералы начали просить о помощи в военном оборудовании и оснащении. У Лондона возникла двухмиллионная армия, а русский порыв на фронтах угас. К концу первого года войны Антанта уже не представляет собой союз равных.
Производство военного снаряжения и боеприпасов в значительной степени зависели от западных фирм. К примеру, в марте Петроград запросил 5 млн трехдюймовых снарядов, но британская фирма “Виккерс” не сумела выполнить контакт. Острее других чувствовал грядущую беду Ллойд Джордж. В начале марта 1915 г. он потребовал создания специальной союзной организации, координирующей всю военную промышленность Запада. Посланный с миссией в Россию английский полковник Эллершоу пришел к выводу о чрезвычайной серьезности положения, требующего централизации усилий не только русских, но и их западных союзников. По его предложению ответственность за снабжение России боеприпасами перешла от частного британского бизнеса к правительству. Отныне на протяжении более двух с половиной лет руководство военными связями России и Запада британское правительство возложило на так называемую Русскую закупочную комиссию (РЗК).
Запад значительно расширил свои функции арсенала Востока. В начале войны русские закупки в Америке составляли довольно скромную сумму — 35 млн долларов в год, но давление военного времен быстро привело к их росту — до 560 млн долл, к лету 1917 г. В середине июня 1915 г. Китченер разметил в Соединенных Штатах заказ на 12 млн артиллерийских снарядов для России. Примерно таким же был масштаб увеличения американских инвестиций в нее. В результате первого года войны Россия оказалась должна Британии 757 млн фунтов и 37 млн фунтов Америке. В портовых центрах, прежде всего в Архангельске, строились огромные хранилища. В них складировались купленные российским военным ведомством под английские кредиты 27 тыс. пулеметов, 1 млн ружей, 8 млн гранат, 300 самолетов, 650 авиационных моторов, 2,5 млрд патронов.
Ожесточение
На Западе надежды перемежались с почти паническим восприятием происходящего. С одной стороны, в войну против Центральных держав 23 мая 1915 г. вступила Италия. С другой стороны, Запад с тревогой наблюдал за кризисом на Востоке, где собственно территории России впервые после Наполеона противник стал угрожать вторжением.
22 апреля 1915 г. тяжелые снаряды обрушились на бельгийский город Ипр и окружающие деревни. “В траншеях к северу от Ипра возникли два особенных призрака зелено-желтого дыма, движущегося вперед вплоть до превращения в бело-голубой туман. Этот дым повис над участком фронта, охраняемым двумя французскими дивизиями, одной алжирской, одной территориальных войск, которые присоединились к англичанам… Вскоре пораженные офицеры за британской линией фронта увидели человеческий поток. Африканцы, ближайшие к англичанам, кашляли и указывали на свои глотки… Французские орудия еще стреляли, но в семь часов вечера они замолчали”[365]. Немцы двинулись вперед примерно на три километра, но они сами не ожидали шокирующего эффекта применения отравляющих газов.
Последовавшие лето и осень 1915 г. оказались несчастливыми для всей антигерманской коалиции. Англичане гибли у Лооса (60 тыс. погибших), французы в Шампани (почти 200 тыс.)[366], не достигнув никаких видимых результатов. Новый западный союзник России Италия получила жестокое боевое крещение на реке Изонцо. А на противоположном берегу Адриатики 5 октября началось австро-германское вторжение в Сербию. Немцы и австрийцы переправились через Дунай и вынудили сербов 9 октября покинуть Белград. К Центральным державам присоединилась Болгария. Пытаясь воспрепятствовать краху Сербии, французы и англичане высадились на севере Греции в Салониках.
Новую грандиозную наземную армию англичан во Франции возглавил 19 декабря 1915 г. сэр Дуглас Хейг. В тот же день немцы применили против британских войск фосген, в десять раз более токсичный, чем примененный прежде хлорин. Начальником британского генерального штаба становится генерал Робертсон. Военный министр Китченер в значительной степени лишается своего всемогущества, а Россия теряет в его лице политика, который всегда высоко оценивал союзническое значение России. Робертсон был более жестким национальным стратегом.
В конце декабря 1915 г. Фалькенхайн и Конрад фон Гётцендорф удовлетворенно обсуждали ситуацию. Восточный фронт переместился глубоко на русскую территорию, оставляя Центральным державам крепости, железные дороги, оборонительные линии по текущим продольно рекам. Австрия была теперь способна не только играть свою роль против России, но и отразить итальянское наступление. Опасность создания враждебной балканской конфедерации исчезла: Сербия была уничтожена, Болгария стала союзником. Дорога в Турцию оказалась открытой. Двадцать дивизий турецкой армии, победив западных союзников в Галлиполи, угрожали англичанам в Египте, меняли соотношение сил в Месопотамии, оказывали давление на русских на Кавказе и в Галиции. На Западе баланс сил сместился в пользу Германии — примерно до 40 дивизий немецкого преимущества.
Фалькенхайн определял направление главного удара на 1916 г.: Россия парализована, Италия неспособна изменить всю стратегическую ситуацию. “Остается Франция… Но она почти достигла предела своих ресурсов. Следует сделать так, чтобы французский народ осознал безнадежность своих усилий”[367]. Нужно найти такую точку во французской обороне, которую французы ни при каких обстоятельствах не отдадут, и начать за нее битву. Так возник замысел битвы за Верден. А в Ковно, в своей штаб-квартире Гинденбург и Людендорф старались не предаваться иллюзиям. Россия оставалась первоклассной военной державой, ее армия представляла собой грозную силу, кризис ее снабжения был смягчен, а ее тылом была самая большая территория мира, населенная жертвенным и терпеливым народом.
Верден
В войне теперь участвовали одиннадцать европейских наций (последней на сторону Антанты присоединилась Португалия). На стороне России были Франция, Британия, Италия, Сербия, Бельгия, Румыния, Португалия и Япония. Британия вела за собой доминионы — Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Южную Африку, а также Индию и Вест-Индию. Им противостояли Германия, Австро-Венгрия, Оттоманская империя и Болгария.
На Западном фронте 127 германским дивизиям противостояли 169 дивизий союзников (106 дивизий — французы, 56 дивизий — англичане, 6 дивизий — бельгийцы, одна русская дивизия). Находясь в 15 километрах от Вердена, 21 февраля 1916 г. 850 германских орудий начали артподготовку. В первый день наступления они применили газы, во второй — новинку, девяносто шесть огнеметов. Против фортов Дуамон и Во, защищаемых полумиллионом французов, немцы бросили миллион своих солдат. Немцы выделили 168 самолетов для постоянного слежения за полем боя. Назначенный командовать обороной Вердена генерал Петэн издал свой знаменитый приказ: “Они не пройдут”. Ожесточение битвы было невиданным. Треть миллиона немцев полегла за небольшой, изуродованный артиллерией клочок земли. Безупречная в теории логика Фалькенхайна споткнулась об отчаянную решимость французов. Деревня Во переходила из рук в руки тринадцать раз и все же осталась во французских руках. Французы посылали в Верден ежедневно 6 тыс. грузовиков с боеприпасами и 90 тыс. подкрепления еженедельно, и крепость держалась[368]. К концу марта 1916 г. французы потеряли под Верденом 89 тыс. человек, а немцы — 82 тыс.
Испытывая давление под Верденом, генерал Жоффр прислал начальнику штаба русской армии Алексееву телеграмму: “Я прошу русскую армию начать наступление”[369]. Русские войска в марте 1916 г. предприняли наступление близ озера Нароч (к востоку от Вильнюса) силами восемнадцати дивизий. Войска пошли через болота, когда неожиданно наступила оттепель. Тысячи русских солдат оказались обмороженными. Не самые талантливые русские генералы участвовали в боях — таким явилось мнение Алексеева и иностранных наблюдателей[370]. 10-я германская армия Эйхгорна отбила наступление. Потери русской армии были огромными[371]. Но свой союзнический долг русская армия выполнила — насторожившиеся немцы приостановили атаки на Верден более чем на неделю.
Последняя и отчаянная попытка немцев захватить Верден была предпринята 22 июня 1916 г. Снова вслед за мощной артподготовкой последовало применение газа, на этот раз фосгена. Тридцатитысячный авангард немцев действовал с отчаянием обреченных. Он уничтожил противостоящую французскую дивизию и взял форт Тиамон, расположенный всего лишь в трех километрах к северу от города Верден. Между Верденом и германской армией оставался лишь один форт — Сувиль. Немцы предприняли самый последний штурм форта: артподготовка и газы, а затем двухнедельное наступление. Впереди маячили разбитые артиллерией стены собора Вердена. Но броситься к цели многомесячных усилий было уже некому. Эпоха Вердена окончилась, не дав немцам искомого результата.
Русская армия тем временем начала приходить в себя. Место Иванова в командовании Юго-Западным фронтом занял генерал Брусилов, а подчиненными стала группа талантливых генералов — Каледин, Сахаров, Щербачев. Оканчивался дефицит стрелкового оружия — только из Соединенных Штатов прибыло более миллиона винтовок, их производство для России наладили японцы и итальянцы[372]. Число производимых снарядов увеличилось с 80 тыс. в 1914 г. до 20 млн в 1916 г., 1100 пулеметов в 1914 г. и 11 тыс. в 1916. В начале войны Россия производила 1237 полевых орудий в год, а в 1916 г. — 5 тыс.[373] Заново вооруженные русские армии начали готовиться к активизации своих действий.
Брусиловский прорыв
4 июня 1916 г. генерал Брусилов начал реализацию своего плана, приведшего, по мнению американского историка Стоуна, “к самой блистательной победе в войне”[374]. Русская артиллерия предприняла невероятную по масштабам артиллерийскую подготовку двумя тысячами орудий на фронте в 300 км — от реки Припять до Буковины[375], создав не менее 50 прорывов в оборонительных сооружениях австрийцев. Наступление вели все четыре армии, наибольший успех выпал на две крайние — Каледина справа и Лещицкого на левом фланге. Русские войска вошли в Черновцы и теперь стояли на пороге Австрии. 8 июля русские войска взяли город Делятин, находившийся всего в неполных 50 км от перевала Яблоница в Карпатах, открывающего путь на венгерскую равнину. Крайней точкой восстановившего славу русского оружия брусиловского прорыва стал город Станислав, взятый 7 августа 1916 г. Общее число захваченных в плен австро-венгерских солдат достигло 350 тысяч, взяты были 400 орудий, 1300 пулеметов. Царь Николай, ликуя, пишет царице Александре: «Наконец-то слово “победа” появилось в официальном сообщении»[376]. Скептик Палеолог воспрял духом: “Наступление генерала Брусилова начинает принимать очертания победы”[377].
Одним из результатов наступления Брусилова было окончание колебаний румынского правительства. 27 августа, получив обещание Трансильвании, Буковины и Баната, Бухарест объявил войну Австрии. На следующий день после вступления в войну Румынии фельдмаршал Гинденбург сменил Фалькенхайна в качестве начальника генерального штаба. “Рядом с ним находился все замечающий, использующий все возможности, неутомимый и склонный к риску генерал Людендорф — судьба Германии сосредоточилась в его руках”[378]. Новые лидеры полагали, что “решение находится на Востоке”. Канцлер Бетман-Гольвег имел в виду определенные надежды на большую податливость нового российского премьера Штюрмера (в Берлин приходили донесения, убеждавшие, что Россия не выдержит еще одной зимней кампании).
И все же, понеся страшный брусиловский удар, коалиция Центральных держав под водительством Германии — во второй раз за период войны — сумела возродить свою мощь. Как после Львова и Марны, Германия начала работать на пределе своих колоссальных возможностей и сумела восстановить свои силы к 1917 г. Численность австро-германских войск была увеличена с 1300 до 1800 батальонов. “Это увеличение на 530 батальонов, — пишет Черчилль, — в то время как численность германских войск на Западном фронте составляла 1300 батальонов, показала мощь российских операций в эти месяцы”[379].
Вскоре перемена произошла в Лондоне. Герберт Асквит был сменен 6 декабря на посту премьер-министра Дэвидом Ллойд Джорджем. За океаном 7 ноября 1916 г. Вудро Вильсон был переизбран президентом. Но время определенно начало работать против связки Россия-Запад, тяготы войны подтачивали союз, росла внутренняя оппозиция. На Восточном театре нехватка боеприпасов снова исключила масштабные действия. Полковник Нокс записывает в дневник 5 ноября 1916 г.: “Истиной является то, что без аэропланов, мощных орудий и снарядов к ним, а также умения все это использовать, посылать русскую пехоту против германских оборонительных линий представляет собой бойню, бессмысленную бойню”[380].
Провозгласив создание Польского королевства со столицей в Варшаве, немцы сорвали, возможно, последнюю вероятность германо-российской договоренности. Царь, возможно, был готов на многое, но не на создание из русской Польши государства под германским протекторатом. В конце 1916 г. престарелого императора Франца Иосифа в Вене сменил император Карл. 23 ноября войска генерала Макензена перешли через Дунай и заставили румынское правительство покинуть Бухарест. Теперь в руках немцев были пять столиц оккупированных стран: Брюссель, Варшава, Белград, Четинье и Бухарест.
Ослабление России
Под ружьем у России были более 9 млн человек, у Германии — 7 млн, Австрии — 5 млн. На Восточном фронте русская армия была вооружена 16 тыс. пулеметов — ровно столько, сколько было у немецкой армии на Западном фронте. Важным достижением России было завершение строительства железной дороги Петроград-Мурманск. И все же русские офицеры, которые всегда бравировали перед Западом огромной массой и природной стойкостью русской армии, к концу 1916 г. стали подавать признаки усталости. 17 октября 1916 г. адъютант великого князя Михаила (брата императора) барон Врангель поделился с военным атташе союзников: “Русский фронт теперь обложен от одного конца до другого. Не рассчитывайте больше ни на какое наступление с нашей стороны. К тому же мы бессильны против немцев, мы их никогда не победим”. На Западе также признавали исключительные качества германской армии, но такая степень отчаяния была там неведома. Внутри Российской империи утомление, уныние и раздражение росли с каждым днем. Зима 1916–1917 гг. начиналась при самых мрачных предзнаменованиях.
Военные расходы России составили в 1914 г. 1 млрд 655 млн руб., в 1915 г. — 8 млрд 818 млн., в 1916 г. — 14 млрд 573 млн, а за восемь первых месяцев 1917 г. они равнялись 13 млрд 603 млн руб. Общая сумма военных расходов России между началом войны и 1 сентября 1917 г. составила 38 млрд 650 млн руб.[381] Чтобы покрыть эти расходы, Россия между августом 1914 г. и сентябрем 1917 г. взяла займы на сумму 23 млрд 908 млн рублей, из которых 11 млрд 408 млн составили внутренние займы, 4 млрд 429 млн облигации и 8 млрд 70 млн внешние займы. Займы, как мы видим, насчитывали 61,9 % всех фондов, мобилизованных для ведения войны, но только 20,9 % были получены от зарубежных кредиторов[382]. Безграничными ресурсы России быть не могли.
7 марта 1917 г., когда император Николай возвратился в ставку после двухмесячного отсутствия, в Петрограде уже начались массовые демонстрации. На следующий день конная полиция коменданта города Хабалова пыталась разогнуть растущую и становящуюся все более решительной толпу. Переход на сторону народа Павловского полка доказал, что твердой защиты самодержавия армия уже собой не представляет. 10 марта 1917 г. петроградский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов объявил себя самостоятельной властью в стране, конкурируя в этом с достаточно слабой Думой. Вечером в понедельник восставшие в Петрограде уже имели броневики. Не получив поддержки командующих русскими фронтами, император Николай вынужден был отречься в пользу своего брата Михаила, а тот, под влиянием слабости и момента отрекся тоже, завершив тем самым историю правления Романовых в России.
Падение царя было почти молниеносным. Как это могло произойти, не вызвав немедленно бурю? Только одно объяснение выдерживает критику: многие тысячи — миллионы подданных русского царя задолго до того, как монарх был вынужден покинуть трон, пришли к внутреннему убеждению, что царское правление неспособно осуществлять руководство страной в период кризиса. И все же: “Стало глупой модой рисовать царский режим как слепую, коррумпированную, некомпетентную тиранию. Но обзор тридцати месяцев ее борьбы с Германией и Австрией требует исправления этого легковесного представления, требует подчеркнуть доминирующие факты. Мы должны измерять мощь Русской империи по битвам, в которых она выстояла, по несчастьям, которые она пережила, по неистощимым силам, которые она породила и по восстановлению сил, которое она оказалась в состоянии осуществить”[383].
Наступает черный час России. Еще недавно блистательная держава думала о мировом лидерстве. Ныне, смертельно раненая, потерявшая веру в себя, она от видений неизбежного успеха отшатнулась к крутой перестройке на ходу, к замене строя чем-то неведомым. Ставший министром иностранных дел лидер кадетов П.Н. Милюков писал позднее: “Мы ожидали взрыва патриотического энтузиазма со стороны освобожденного населения, который придаст мужества в свете предстоящих жертв. Память о Великой Французской революции — мысли о Вальми, о Дантоне — воодушевляли нас в этой надежде”[384].
С приходом к власти республиканских правителей, представлявших на пути к Октябрю широкий спектр политических сил от октябристов до эсеров, дипломатические представители Запада стали отмечать (чем далее, тем более) и ослабление мощи России и ее меньшую надежность как союзника. Надежды первых дней февральской революции довольно быстро сменились сомнениями. Двоевластие Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов лишало Россию того организующего начала, которое ей необходимо было более всего. Как сказал английский историк Лиддел Гарт, “умеренное Временное правительство взобралось в седло, но у него не было уздечки”[385].
Согласно учебникам, новая революционная армия должна была обрести новый дух и победить косного реакционного врага. В жесткой русской реальности “революционная военная доблесть” стала наименее привлекательным понятием, и Временное правительство зря искало Бонапарта. Талантливый адвокат Керенский годился на эту роль менее всех прочих. Впервые мы видим, что послами Антанты (Бьюкенен в меньшей степени, Палеолог — в большей) овладевает сомнение в исторической оправданности дальнейшего союза с Россией. Самое большее двадцать-тридцать дивизий, которые в случае краха России Германия могла бы снять с Восточного фронта, недостаточны, как надеется Палеолог, для победы Германии на Западе.
Неограниченная подводная война и ее следствие
В январе 1917 г. германские подводные лодки потопили 51 британское судно, 63 прочих корабля стран-противников и 66 нейтральных судов — это было много для нанесения ущерба, но недостаточно для удушения промышленных центров Антанты. На Коронном совете 9 января 1917 г. начальник военно-морского штаба Германии фон Хольцендорф заверил присутствующих, что неограниченная подводная война приведет к капитуляции Британии через шесть месяцев. Кайзер спросил адмирала, какой будет реакция Соединенных Штатов Америки. “Я даю Вашему Величеству слово офицера, что ни один американец не высадится на континенте”[386]. Гинденбург поддержал адмирала. Приказ подводному флоту топить все корабли союзников вступил в силу 1 февраля 1917 г. Командующий коммодор Бауэр объяснил командирам подводных лодок, что их действия “заставят Англию заключить мир и тем самым решат исход всей войны”[387].
В целях выживания британское адмиралтейство создало систему конвоев. Премьер Ллойд Джордж приказал кораблям плавать группами до пятидесяти судов с эскортом в один крейсер, шесть эсминцев, с одиннадцатью вооруженными траулерами и двумя торпедными катерами плюс воздушная разведка. Только после введения этой системы 24 мая тоннаж отправляемых немцами на дно кораблей начал сокращаться. В критический период (между маем 1917 и ноябрем 1918 г.), когда 1 млн 100 тыс. американцев в униформе переправились через Атлантику, союзники потеряли только 637 кораблей.
Главным следствием подводного наступления Германии стало вступление в войну Америки. 4 апреля 1917 г. сенат Соединенных Штатов проголосовал за вступление в войну. Речь шла о миллионной американской армии в Европе. Вопрос заключался во времени. Первые американские солдаты начали прибывать в Британию 18 мая 1917 г. 5 июня по всем Соединенным Штатам началась регистрация мужчин в возрасте между 21 и 30 годами.
Последнее русское наступление
Доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление, под пулеметы более организованной социальной силы. 1 июля 1917 г. Брусилов начал наступление в направлении на Львов на фронте шириной 80 километров силой тридцати одной дивизии при поддержке 1328 орудий. 8 июля 1917 г. генерал Корнилов взял Калуж и рассек австрийский фронт. Впереди дорога вела к карпатским перевалам, за которыми находилась венгерская граница. Но австрийцы сумели собрать силы для контрнаступления. Еще важнее было то, что революционный хаос поразил российскую армию. Смятением России немедленно воспользовались немцы. 19 июля генерал Гофман, наступая на Злочов, пробил в русском фронте брешь, взял город и тысячи пленных[388]. Паника росла, и русская армия оставила Тернополь и Станислав.
Председатель правительства Львов предложил председательствование более молодому и энергичному Керенскому, сохранившему при этом и пост военного министра. В июле 1917 г. из правительства вышли кадеты — то была реакция на попытку Терещенко и Церетели договориться с украинской Радой. Керенский заменил на посту главнокомандующего Брусилова более успешно действовавшим в последнее время Корниловым. В своем первом же приказе Корнилов проклял предателей, покинувших свои позиции. Однако русское отступление продолжалось и 3 августа были потеряны Черновцы.
Осенью 1917 г. наступает крах великой русской армии. В начале 1916 г. она насчитывала в своем составе 12 млн человек. Накануне Февральской революции число мобилизованных достигло 16 млн. Из них 2 млн человек были взяты в плен, а 2 млн погибли на после брани или от болезней, что довело численность русской армии к концу 1917 г. до 12 млн человек. Это была самая крупная армия мира. Но ее распад был уже не остановим.
Россия раскололась на два лагеря. Первый стоял за соблюдение союзнических обязательств с неизбежным массовым кровопролитием. Второй выступал за выход из войны, цели которой в России были непонятны большинству и которая уже унесла жизни двух миллионов русских подданных. В два часа ночи 8 ноября 1717 г. представители второго лагеря большевики — захватили власть в государстве. Двух лозунгов: “мира и земли” — оказалось достаточно большевикам для привлечения на свою сторону политически активных масс.
По мнению первого лагеря (озвученному в данном случае У. Черчиллем), российский “корабль пошел ко дну, уже видя перед собой порт. Россия вынесла шторм, когда на чашу весов было брошено все. Все жертвы были принесены, все усилия предприняты. Отчаяние и измена предательски захватили командный мостик в тот самый момент, когда дело уже было сделано. Долгие отступления окончились; недостаток вооружения прекратился; оружие двинулось на фронт”[389]. Но Запад был не прав, всячески поддерживая сторонников “войны до победного конца”. Позднее такие лидеры Запада, как Ллойд Джордж признали, что недооценивали степень ослабления и изможденности России. Большевики как бы видели предел национальной жертвенности, их на этом этапе поддержали те, в ком сработал инстинкт национального самосохранения.
Проявления кризиса ощущались и на Востоке, и на Западе. Французская армия бунтовала. Италия терпела поражение за поражением, ее войска отошли почти до Венеции и англо-французским союзникам пришлось послать на итальянский фронт восемь дивизий. Напряжение ситуации привело к власти во Франции 76-летнего Жоржа Клемансо, который быстро стал фактическим диктатором страны. Англичане начали наступление под Камбре колонной танков в 324 машины, легко преодолевшей все три периметра ограждений из колючей проволоки. В Англии раздался звон колоколов. Но, как размышляет авторитет по танкам генерал-майор Фуллер, ошибкой было использовать массированную танковую атаку на узких улочках старинного Камбре. Противоядием стала связка гранат, брошенная под днище скованного в маневре танка.
Германия и советская Россия
Еще 19 апреля 1917 г. генерал Людендорф пришел к выводу, что ослабление России позволяет не опасаться наступления с ее стороны. Его штаб выпустил брошюру “Будущее Германии” с красочной картой России, на которой обозначались места проживания “нерусского населения”, объяснялась возможность колонизации России и преимущества германизированной Европы. Уголь, железная руда и нефть России должны были сделать Германию самодостаточной экономической величиной. На совещании в Кройцнахе 20 апреля 1917 г. император Вильгельм II и все высшее руководство рейха пришло к выводу: “Если произойдет задержка дезинтеграции России, ее следует ускорить с помощью оружия”[390].
После Октябрьской революции Берлин стоял перед альтернативой: военным путем прорвать ослабевший фронт или в ходе мирных переговоров избавиться от России как от противника. Первый путь требовал применения войск, а германские дивизии необходимы были на Западе. Исходя из этого, немцы высказались за переговоры. В Брест-Литовске 27 декабря 1917 г. немцы представили свои условия, и, по словам Гофмана, “советская делегация выглядела, словно она получила удар по голове”[391]. Член советской делегации, известный историк Покровский открыто рыдал: “Как можно говорить о мире без аннексий, если Германия отторгает от России восемнадцать провинций”[392]. По свидетельству Гофмана, Иоффе был абсолютно поражен германскими условиями и разразился протестами. Каменев впал в ярость. Возникает вопрос, какова была степень реализма мышления лидеров большевистской России, если они не предполагали подобных требований от Германии? Делегация отбыла в Петроград на двенадцатидневный перерыв[393].
В полдень 18 апреля 1918 г. истек второй срок перемирия немцев с Российской республикой и Гофман немедленно обрушил на пустые окопы пятьдесят три дивизии, направляясь к Пскову, Ревелю и Петрограду на севере и на Украину на юге. «Положение “Ни мира ни войны” означает войну», — заметил специальный посланник президента Вильсона[394]. В эти дни Ленин говорит Троцкому: “Это не вопрос о Двинске, речь идет о судьбе революции. Мы должны немедленно поставить свою подпись. Этот зверь прыгает быстро”. 20 февраля немцы вошли в Минск. Гофман говорил 22 февраля: “Самая комичная война из всех, которые я видел, малая группа пехотинцев с пулеметом и пушкой на переднем вагоне следует от станции к станции, берет в плен очередную группу большевиков и следует далее. По крайней мере, в этом есть очарование новизны”[395]. К последней неделе февраля германские войска захватили Житомир и Гомель, дошли в Прибалтике до Дерпта и Ревеля. 27 февраля пала старая ставка царя Могилев, а немецкие самолеты впервые бомбили Петроград. Немцы успели войти в Киев и находились в ста с лишним километрах от российской столицы. Передовые части немцев дошли до Нарвы и только здесь встретили сопротивление. Ленин отдал приказ взорвать при подходе немцев мосты и дороги, ведущие в Петроград, все боеприпасы увозить в глубину страны.
Ленин бросил на подписание мира свой огромный среди большевиков политический вес, и мир с Германией был подписан. Последующие месяцы 1918 г. не должны быть забыты. Под вопрос было поставлено само историческое бытие России. На месте величайшей державы мира лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, теряющих связи между собой. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Треть европейской части страны оккупировали немцы — Прибалтику, Белоруссию и Украину. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии — панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства. Сто семьдесят миллионов жителей России вступили в полосу разгорающейся гражданской войны. Противоречия разорвали последние силы нации.
Германия продолжала крушение России. 5 апреля германские войска заняли Харьков. 13 апреля они вошли в Хельсинки, 24-го в Симферополь, 30-го — Севастополь. 12 мая два императора — Вильгельм II и Карл Австрийский — подписали соглашение о совместной экономической эксплуатации Украины. 27 мая немцы стимулировали провозглашение грузинской независимости. На Кавказе Турция оккупировала Карс и дошла до Каспийского моря.
Поворот Германии на Запад
Год 1918 диктовал Германии выбор между двумя видами стратегии.
Через неделю после ратификации Советской Россией Брестского мира немцы пошли на решительный приступ Запада. У Гинденбурга и Людендорфа появился шанс выиграть войну. Кошмар войны на два фронта для Берлина окончился. Германская система железных дорог позволяла быстро концентрировать войска на западном направлении, где удар следовало нанести до того, как американская армия примет боевое крещение.
Ранним утром 21 марта 1918 г. Западный фронт заревел шестью тысячами тяжелых германских орудий, им ассистировали три тысячи гаубиц. А на немецких складах готовились еще 2 млн снарядов с газовой начинкой. В небе 326 германских истребителей встретили 261 самолет союзников. Задача Людендорфа состояла в том, чтобы сокрушить французский фронт на реке Эн, а британский на реке Сомме и совершить бросок к Парижу. Семь километров были пройдены в первый же день, 20 тыс. англичан попали в плен. 23 марта немцы ввели в дело три особых крупповских орудия — они начали обстрел Парижа с расстояния чуть более ста километров.
Ллойд Джордж в этот день телеграфировал послу в Вашингтоне лорду Ридингу, прося довести до сведения американского президента: “Ситуация, без сомнения, критическая и, если Америка замешкается, то она может опоздать”[397]. Сын посла Ридинга вспоминал: “Президент секунду молчал. Затем он ответил, что, согласно конституции, у него есть необходимые полномочия и он полон решимости отдать необходимые приказы. Вопрос был исчерпан”[398]. В эти несколько минут, возможно, решилась мировая история.
Германские войска 24 марта перешли Сомму и вбили клин между французским и британским секторами, взяв 45 тыс. военнопленных. В Лондоне уже обсуждали возможность отхода британской армии к Ла-Маншу. Единственная надежда Запада заключалась в мысли, что “резервы у бошей не бездонные”. Благословением для союзников была достигнутая ими накануне степень сплоченности, при которой генералиссимус Фош осуществлял общую координацию. Одна французская армия была перемещена от Сан-Миэля к Амьену, где Фош приказал “защищать каждый сантиметр территории”. Немцы перешли через Эн и 27 марта были в семидесяти километрах от Парижа. Союзники возвращали в бой даже раненых.
Но уже контратака союзников 30 марта 1918 г. показала, что германские силы не беспредельны. Напомним, что сражаясь не на жизнь, а на смерть на Западе, Германия все же содержала в качестве оккупационных войск в России 40 дивизий — 1,5 млн человек, половина из которых находилась на Украине и на Дону[399]. Если бы эти силы были введены в бой на этапе истощения атакующих колонн немцев в марте — апреле 1918 г., исход войны мог быть иным. До Парижа оставалось шестьдесят километров, но немцы так и не коснулись нервного узла оборонительной линии союзников, их поразительная энергия обнаружила признаки утомления.
Между тем в порты западного побережья Франции прибывали по 120 тыс. американских солдат ежемесячно. И хотя немцы в апреле перевели восемь дивизий с востока на запад, соотношение сил стало необратимо меняться в пользу западных союзников. Не желая ждать решающего изменения, Людендорф 9 апреля начал свое наступление 14 дивизиями на фронте шириной 15 км 11 апреля английский генерал Хейг издал знаменитый приказ: “Каждую позицию нужно защищать до последнего человека: иного выхода нет.
Между 24 и 29 апреля немцы на Западном фронте предприняли отчаянные усилия сокрушить франко-британскую оборону. Состоялось первое сражение между танковыми колоннами; бомбардировщики устремились к территории противника большими группами; сконцентрированная на узком участке германская артиллерия нанесла страшные разрушения, но решающего результата не обеспечила. Высший военный совет союзников собрался на побережье Ла-Манша в Аббевиле 1 мая 1918 г. Клемансо, Ллойд Джордж и Фош требовали от генерала Першинга ускорения подготовки американской армии: “Если Франция и Великобритания вынуждены будут уступить в войне, их поражение будет почетным, поскольку они сражались до последнего человека — и это в то время, когда Соединенные Штаты выставили солдат не больше, чем маленькая Бельгия”[401]. Отныне Западный фронт антигерманской коалиции постоянно укреплялся американской армией (во Франции находилась уже 31 американская дивизия), а бездонные ресурсы США все больше ставились на службу союзников. Каждый месяц на европейский материк стали прибывать 300 тыс. американских солдат.
Немцы еще примерно два с лишним месяца питали надежды. Но 17 июля 1918 г. Людендорф и его окружение пришли к выводу, что атакующие действия уже не могут дать желаемого результата. Германии следовало отойти от ставки на прорыв Западного фронта и приготовиться к оборонительным усилиям. Для этого следовало консолидировать имеющиеся немалые резервы. Ведь “Крепость Германия” летом 1918 г. стояла на грандиозном пространстве от Северного до Черного моря, от Грузии до Бельгии.
Комиссия рейхстага сделала такой вывод: “Вплоть до 15 июля 1918 г. германское политическое и военное командование, если и не считало победу на Западе обеспеченной, то пат, ничейное положение рассматривало как гарантированный”. На второй день после “черного” дня — 8 августа 1918 г., когда лидеры Германии пришли к выводу, что победить Антанту они уже никак не могут, на имперской конференции было решено, что “нефтяные поля Месопотамии должны в любом случае быть в сфере влияния Германии”, поскольку румынские месторождения недостаточны для германской промышленности.
Только 2 сентября 1918 г. император Вильгельм признал поражение: “Битва проиграна. Наши войска отступают без остановки, начиная с 18 июля. Фактом является, что мы истощены… Наши армии просто больше ничего не могут сделать”[402]. Каким же виделся выход? Согласно докладу представителя генерального штаба А. Нимана, задачей становилось «создание экономического пространства, включающего в себя нейтралов; блокирование с Японией; компромисс с Британией, создание “колониального пояса” в Африке, включающего в себя Конго и Нигерию; окончательное урегулирование вопроса об ассоциированных территориях на востоке и западе». Британию следовало убедить, что “мы определяем условия нашего будущего не в водных просторах, а на суше, формируя Германию как мировую континентальную державу”.
Для России это означало, что Германия в мировой политике решила опираться на ее адсорбцию, на полный отрыв ее от Запада. “Нашими целями должны быть экономическая эксплуатация Украины, Кавказа, Великороссии, Туркестана”. В поисках спасения Германия бросается на европейский Восток. 27 августа ее представители убедили абсолютно изолированных в международном плане большевиков подписать так называемый дополнительный мирный договор: Германии передавался контроль над остатками Черноморского флота и портовым оборудованием на Черном море. Было условлено, что, если Баку будет возвращен России, то треть добычи нефти пойдет Германии. С Украиной в начале сентября было подписано экономическое соглашение. Будущий канцлер Г. Штреземан писал в эти дни: “Хороня свои надежды на Западе, мы должны сохранить наши позиции на Востоке. Возможно, в будущем Германия должна будет целиком обернуться на Восток”[403].
Финал войны
В самом конце августа Людендорф решил полностью эвакуировать Фландрию, отойти к заранее подготовленной “линии Гинденбурга”. 2 сентября канадские войска нанесли удар по этой оборонительной линии в районе Дрокур-Кеана и пробили ее. Осмелевший Фош приказал активизировать боевые действия на всем протяжении Западного фронта. Людендорф приказал 8 сентября эвакуировать выступ Сан-Миэль. Тридцать семь французских и американских дивизий начали наступление вдоль реки Маас и Аргоннского леса. Звучали 4 тыс. орудий, союзники использовали газы и взяли в плен 10 тыс. немцев[404]. 28 сентября Хейг начал британское наступление против ипрского выступа. В воздух поднялись 500 самолетов. Пашендель, яблоко такого раздора год назад, на этот раз довольно быстро был взят бельгийскими войсками. Последовала серия последовательных поражений на всех фронтах коалиции Центральных держав. Вести о начале конца пришли с юга. Немцы не знали, что их болгарские союзники 28 сентября начали переговоры с англичанами и французами в Салониках. 30 сентября бои на болгарском фронте прекратились.
Гинденбург и Людендорф, обобщив сведения о положении на фронтах, пришли к выводу, что война выиграна быть не может и не остается ничего другого, как обратиться к противнику с просьбой о перемирии. Вот описание этого момента в мемуарах Гинденбурга: “Чем хуже были вести с далекого Востока, тем быстрее таяли наши ресурсы. Кто заполнит брешь, если Болгария выйдет из строя? Мы могли бы еще многое сделать, но у нас уже не было возможностей сформировать новый фронт… Поражение в Сирии вызвало неизбежное разложение среди наших лояльных турецких союзников, которые снова оказались под ударом в Европе. Как поступят Румыния и могущественные фрагменты прежней России? Все эти мысли овладели мной и заставляли искать выход. Никто не скажет, что я занялся этим слишком рано. Мой первый генерал-квартирмейстер, уже приняв решение, пришел ко мне во второй половине дня 28 сентября. Людендорфом владели те же мысли. Я увидел по его лицу, с чем он пришел”[405]. Впервые за четыре с лишним года лидеры Германии не видели впереди ничего, кроме неминуемого поражения.
2 октября 1918 г. новым канцлером Германии стал племянник императора Вильгельма II князь Макс Баденский. Решающими стали слова фельдмаршала Гинденбурга: “Армия не может ждать более сорока восьми часов”. 4 октября Макс Баденский обратился в Вашингтон: “Германское правительство просит президента Соединенных Штатов Америки взять в свои руки дело восстановления мира, ознакомить все воюющие государства с этим нашим обращением и пригласить их послать своих полномочных представителей для переговоров”[406]. Обсуждению условий перемирия была посвящена встреча Фоша, Хейга, Петэна и Першинга 25 октября в Санлисе. Они настаивали на сдаче немцами всей артиллерии и железнодорожного состава. Першинг добавил: и всех подводных лодок.
Лучший стратег Германии Людендорф подал прошение об отставке. “Доведя Германию до предела истощения ресурсов, он предоставил гражданскому руководству, чье влияние он систематически ослаблял, тяжелую задачу спасения того, что можно еще было вынести из руин”[407]. Его наследник генерал Тренер достаточно ясно ощущал, что Германия лишилась возможности вести войну. Тем временем Турция прислала своих представителей на остров Мудрое в Эгейском море для выработки условий перемирия (26 октября). На следующий день император Карл отправил телеграмму императору Вильгельму: “Мой народ не может и не желает более продолжать войну. Я принял решение начать поиски возможностей подписания сепаративного мира и немедленного перемирия”[408]. 28 октября Австро-Венгрия запросила перемирия. Переведенные с Восточного фронта германские войска подняли мятеж, отказавшись идти в бой.
7 ноября 1918 г. германская делегация во главе с лидером Партии центра Эрцбергером пересекла линию Западного фронта. Переговоры начались в Компьенском лесу 9 ноября в штабном вагоне генералиссимума Фоша. Эрцбергер пытался сыграть на опасности завладения большевизмом всей Центральной Европы, на что Фош ответил: “Вы страдаете болезнью потерпевшего поражение. Я не боюсь этого. Западная Европа найдет средства защитить себя от опасности”. Вечером 10 ноября Берлин принял условия западных союзников. Германия обязалась немедленно освободить Бельгию, Францию, Люксембург и Эльзас с Лотарингией; сдать 5 тыс. тяжелых орудий, 25 тыс. пулеметов, 1700 самолетов, 5 тыс. паровозов, 150 тыс. вагонов и 5 тыс. грузовиков. Соглашение о перемирии было подписано в пять минут шестого утра 11 ноября 1918 г.
Генерал Першинг был огорчен. “Я боюсь того, что Германия так и не узнает, что ее сокрушили. Если бы нам дали еще одну неделю, мы бы научили их”. А теперь создались условия для рождения легенды о предателях, подписавших перемирие. Генерал фон Айнем, командир 3-й германской армии, обратился к своим войскам: “Непобежденными вы окончили войну на территории противника”[409]. Легенда получила прочное основание.
Версальский мир
22 июня 1919 г. германские делегаты согласились подписать Версальский мирный договор за исключение пункта о “виновности за начало войны”. Германское правительство согласилось с условиями мира лишь за четыре часа до выставленного союзниками срока. Первый президент веймарской Германии социал-демократ Эберт запросил фельдмаршала Гинденбурга и генерала Тренера, есть ли у Германии возможность защитить себя в случае обострения ситуации. Гинденбург просто вышел из комнаты. Тренер объяснил, что на Востоке Германия дееспособна, а на Западе она обезоружена. 28 июня Версальский договор между Германией и “Главными союзниками и ассоциированными державами” был подписан.
Парадоксально, но в определенном смысле Германия закончила войну в 1918 г., занимая в определенном смысле более сильные позиции, чем Германия 1914 г.: распался союз России с Западом, не было “окружения”. Запад раздирался взаимными противоречиями, вокруг Германии была создана сеть малых стран, подверженных влиянию германского гиганта. Большевизация России привела к тому, что она сконцентрировалась на внутренних делах. Теперь не нужно было строить флот лучше британского или армию лучше коалиции всего мира. Нужно было просто шаг за шагом овладевать влиянием в малых соседях и ослабленной России, используя при этом западный цинизм и слабости, как тогда казалось, западной демократии. После всех потерь первой мировой войны Германия странным образом могла стать еще сильнее, она стала бы еще более опасным врагом Запада в условиях, когда Россия перестала быть его союзником.
Россия как жертва войны
Для стабилизации положения России абсолютно необходимо было прекратить бессмысленную войну — продолжать дренаж крови нации уже было противоположно инстинкту самосохранения. Тот или иной выход из войны для России 1917 г. был предопределен.
В экономической сфере Россия к 1914 г. становилась мощной промышленной державой. Ее сельское хозяйство, хотя и отсталое по методам производства, сделало несколько шагов вперед и укрепило экспортные позиции России. В культурной области между Россией и Западом не было разрыва на высшем уровне, русские классики были общеевропейскими классиками. Россия могла с гордостью сопоставить себя в любой сфере творческого духа — ее мыслители, ученые и представители творческих профессий были авангардом и славой Европы. Но когда фокус смещается с элиты на общую массу населения, здесь Россия не выдерживает сравнения с ведущими странами Запада.
Для России первая мировая война была испытанием, к которому страна не была готова. Многолетняя война была губительной для огромной неорганизованной страны с плохими коммуникациями, с недостаточно развитой индустрией, с малограмотной массой основного населения. Противник 1914 г. использовал возможности раскола многонациональной России[410]. В результате войны Россия потеряла Польшу, Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву и Бессарабию, составлявших в совокупности 15,4 % ее населения. Потеря 817 тыс. квадратных километров территории и 28 млн подданных означала также потерю 10 % всех железнодорожных путей, трети всех индустриальных предприятий, использующих одну шестую часть всех индустриальных рабочих, производивших одну пятую всех индустриальных товаров[411].
Напряжение войны имело губительные последствия для ориентированного на Запад общества, созданного Петром и непосредственно связанного — идейно, материально и морально — с Западной Европой. Изоляция и агония войны подорвала силы тонкого слоя европейски настроенного правящего класса, она вывела на арену истории массы, для которых Запад в позитивном плане был пустым звуком, а в непосредственном опыте ассоциировался с безжалостно эффективной германской военной машиной, с пулеметом, косившим русских и нивелировавшим храбрость, жертвенность и патриотизм. Фундаментальный, столетиями взлелеянный страх перед внешней уязвимостью был доведен первой мировой войной до стадии морального террора. Сколь ни велика и обильна была Россия человеческими прочими ресурсами, количество не перешло в качество. Россия стала жертвой превосходной германской организации, технологии и науки. Порожденное массовое чувство уязвимости и создало ту почву, на которой расцвел большевизм, обещавший социальный прогресс в условиях новой безопасности, построенной на основе одной из самых передовых западных теорий.
Союзники России не сделали ей ничего более того, что соответствовало их представлениям о собственном благе. Не они стали причиной ее несчастий. Россия так и не смогла найти ту дорогу, которая привела бы к ее созданию условий для ускоренного развития. Дело Петра потерпело поражение в 1917 г. Были ли для этого предпосылки? Отрицать наличие некоторых из них бессмысленно. Русская военная мощь не сравнялась с лучшими армиями своего времени — прежде всего с главным врагом — германской армией, что и было продемонстрировано в 1914–1917 гг. Русские полководцы одерживали победы в боях против австрийцев и турок, но на германской линии фронта результат всех кровавых усилий был обескураживающим. Тыл некоторое время работал не только жертвенно, но и слаженно. Однако по мере растущего напряжения сказалась незрелость общественного устройства и несформированность жителей как граждан, равных “прометеевскому человеку” Запада. Это и предвосхитило фатальную слабость России в час ее исторического испытания.
В результате первой мировой войны произошла базовая трансформация российского сознания, и Россия ринулась прочь от единения с западными соседями в поисках особого пути, особой судьбы, изоляции от жестокой эффективности Запада. Так был избран путь на семьдесят лет. Россия подошла к концу XX столетия, перенеся немыслимые испытания, но так и не выработав систем противостояния ошибочному курсу своих правителей, мирной корректировки этого курса.
Напрашивается вывод, что России нужен был союз с обеими странами-антагонистами — с Францией (которая инвестировала в российский экономический подъем 1892–1914 гг. и геополитически гарантировала от германской зависимости) и с Германией, лидером европейского экономического развития, главным торговым партнером России. Наша страна нуждалась в германской технологии, в германских капиталах и в германских специалистах, в инженерах и организаторах науки и индустрии. Заключив обязывающий антигерманский союз, Россия, по существу, отдала свою судьбу в чужие руки.
Преступная гордыня погубила Россию. Ни при каких обстоятельствах ей не следовало вступать в войну с индустриальным чемпионом континента. Россия имела возможность избежать фатального конфликта с Германией. Однако в русском обществе победила линия противостояния “сверхзависимости” от Германии. Существовала ли угроза необратимой зависимости, если бы Россия продолжала так же успешно развиваться, как это было в 1900–1914 гг., это большой вопрос. Более ясно ныне то, что дипломатическое замыкание России на Францию в пику Германии делало ее заложницей неподконтрольных ей политических процессов.
Поделиться книгой: