Мир в ХХ веке

Однако эти движения не вовлекли массы населения и не смогли сколько-нибудь заметно повлиять на ход событий. Причины этого явления нуждаются в специальном изучении. Здесь мы можем указать на тяжелое экономическое положение в стране и на постоянную изнурительную борьбу за выживание, которую вынуждены вести большинство семей; на создававшиеся годами недоверие и подозрительность, на страх перед публичными акциями; на национальные и расовые предрассудки; на отсутствие традиции хорошо организованной общественной борьбы; наконец, на цинизм, пессимизм и неверие в плодотворность массовых акций, порожденные глубоким разочарованием людей.

Антимилитаристские группы, лишенные поддержки правительства и коммерческих структур, оставались очень небольшими, часто раскалывались и возникали вновь. У них не было опыта профессиональной миротворческой работы и организационных возможностей.

В то же время и по всему миру локальные конфликты и насилия в последние десятилетия XX в. участились. Достаточно упомянуть вооруженное противостояние и террористические акции в Ирландии, Боснии, Косово, проблему курдов, наконец, развязанную НАТО весной 1999 г. войну против Югославии. Кроме того насилие принимает и другие формы. Характерной чертой его является глобальный характер угрожающих миру, демократии и благоденствию людей процессов.

Сейчас мир стоит перед реальной угрозой международного терроризма, возможно, и ядерного. Угрожающей всему мировому сообществу является проблема наркобизнеса, приносящего огромные барыши криминальным структурам и наносящего невосполнимый вред психическому и физическому здоровью жителей всей земли. В плачевном состоянии находится экология планеты: и земля, и реки, и мировой океан заражены вредными для человека отходами, в том числе ядерными. Все это ставит перед человечеством задачу выживания общими усилиями.

История XX в. наглядно показала, что политическая культура в глобальном масштабе стала культурой войны и насилия, угнетения и недоверия. Негативные процессы, порожденные этой культурой, ставят перед народами всего мира вопрос о совместной выработке новой, иной культуры, которая помогла бы не только выживанию человечества, но и более достойной жизни на земле. Именно поэтому ЮНЕСКО и другие международные организации ставят сейчас перед человечеством принципиально новую задачу: разработку и практическое применение культуры мира.

Идея культуры мира была сформулирована на международном уровне в 1989 г., на конференции “Мир в умах людей”, проходившей в г. Ямусукро (Кот-д’Ивуар). В решении конференции говорилось, что ЮНЕСКО должна “помогать создавать новое видение мира, развивая культуру мира на основе универсальных ценностей уважения к человеческой жизни, свободы, справедливости, солидарности, терпимости, прав человека и равенства между мужчинами и женщинами”[301]. Понятие культуры мира вошло в программу ЮНЕСКО с 1994 г. С тех пор были проведены десятки конференций и встреч в разных уголках земли, в том числе в Испании, Франции, Грузии, Молдавии и других странах. В результате Генеральная Ассамблея ООН провозгласила 2000 год Международным годом культуры мира, а все последующее десятилетие — Международным десятилетием культуры мира и ненасилия в интересах детей планеты.

Концепция культуры мира, ее содержание, исторические корни, этические нормы и программа применения ее на практике очерчены в соответствующих изданиях[302] и продолжают разрабатываться. Эта концепция затрагивает культурно-исторический, общественно-политический, образовательный, международный, дипломатический, правовой и интеллектуальный аспекты. Огромным потенциалом в воспитании культуры мира обладают религии. Как отмечает Ф. Марти, “ни одна культурная традиция не может сравниться с религиозной по глубине и силе”, ибо “главный выбор между насилием и миром происходит в глубине человеческой души”[303].

В связи с этим, памятуя об отмеченном русскими философами духовном и культурном кризисе, пережитом человечеством в XX в., остановимся на двух моментах.

Понятие примирения, появившееся в идеологии миротворческих движений вскоре после окончания второй мировой войны, с течением времени стало все более настойчиво заявлять о себе на различных форумах, конгрессах, конференциях, а также в печати. С особенной отчетливостью оно стало звучать после окончания “холодной войны”. В 1989 г. патриарх Алексий II подчеркнул, что миротворческая деятельность должна быть не только государственной, но прежде всего межконфессиональной и межнациональной[304].

На многочисленных конференциях и встречах стали разрабатываться теория и практика примирения. Прежде всего оно предполагает диалог и как следствие его — компромисс. Однако компромисс в вопросах вероучения очень труден и ставит перед участниками диалога множество проблем. В связи с этим подчеркивается, что примирение — “это еще далеко не согласие и не единство”. Это прежде всего отсутствие вражды, возможность жить в мире. В связи с этим можно говорить о примирении межгосударственном, межнациональном, внутриполитическом, межконфессиональном, а также о примирении личностном — с Богом и ближними[305].

Идея примирения ставит перед современным человечеством множество задач — политических, социальных, нравственных, богословских, практических и т. п. Среди них особенно выделяются намеченные Второй Европейской экуменической встречей в июне 1997 г. в Граце (Австрия) задачи диалога между различными религиями и культурами, служения социальной справедливости и в первую очередь борьбы с нищетой, отверженностью и другими формами дискриминации; служения примирению внутри народов и между ними, и прежде всего поиска разрешения конфликтов ненасильственным путем; поиска методов осуществления экологической ответственности ради будущих поколений; поиска форм более справедливого распределения материальных благ и других жизненных ресурсов как внутри стран Западного мира, так и между этими странами и всем миром[306].

Обзор миротворческих движений XX в. будет неполным, если не упомянуть позицию Православной церкви, влияние которой по ряду объективных причин возрастает ныне во всем мире.

Следует вспомнить, что Русская Православная церковь занимала активную ненасильственную позицию со времен революции 1917 г. и гражданской войны. Она публично выступала против большевистского насилия, грабежа и конфискации церковных имуществ. В 30-е годы церковь вынуждена была пойти на примирение с советской властью с целью сохранения самого своего существования и необходимого окормления верующих. В то же время Русская Православная церковь всегда придерживалась твердой миротворческой и ненасильственной позиции.

С начала “перестройки”, а особенно после празднования Тысячелетия крещения Руси в 1988 г. деятельность Церкви, в частности ее миротворческая активность, успешно развивалась. В лице патриарха Алексия II Церковь в 1991 г. осудила военный путч; в 1993 г. Патриарх и другие иерархи Церкви пытались уладить конфликт между президентом и Верховным Советом; в 1994 и 1995 г., во время войны с Чечней, патриарх публично призвал к мирному решению конфликта.

Установились более широкие и тесные контакты РПЦ с другими православными и неправославными церквами; возникли экуменические общества, был проведен ряд конференций. В миротворческой позиции Церкви наметились новые подходы.

Во второй половине 90-х годов в России стали публиковаться некоторые выпуски журнала международного “Православного братства мира” (который издается в Голландии на английском языке) под названием “Мир всем”. В одном из этих выпусков православный священник о. Георгий Чистяков опубликовал статью “Война глазами христианина”, где утверждает, что в современной войне не может быть ни побед, ни поражений, что война только заводит воюющие стороны в тупик. “Человечество, — пишет он, — сегодня уже переросло войну как способ решения своих проблем и поэтому неминуемо от нее откажется вообще вне зависимости от своих субъективных настроений”[307].

При этом армия как институт борьбы с внешней агрессией, продолжает автор, “окажется ненужной”. Он предлагает коренным образом переосмыслить место армии в обществе и государстве. “Военный механизм в целом должен быть поставлен на службу мирному обществу”, а военные отряды преобразованы в отряды спасения и помощи населению в случае стихийных бедствий — наводнений, землетрясений, пожаров и т. п. Здесь мы видим принципиально новый и наиболее последовательный подход к решению проблемы разоружения в современном обществе. И каким бы утопическим и нереальным он ни казался в наше время локальных конфликтов, расовой и национальной вражды и международного терроризма, нельзя не признать его правоту в контексте христианской культуры, ибо, как справедливо пишет автор, “быть христианином можно только на путях ненасилия”[308].

Сейчас, на пороге нового тысячелетия, в общественном сознании людей всего мира просматривается все более осознанное стремление к мирной, ненасильственной альтернативе. Духовный потенциал России, возрождающийся мало-помалу, вековые традиции, столь определенно зовущие к победе идеалов истины и добра, живые примеры людей ушедших и нынешних поколений, воплотивших в своей жизни идеи примирения с Богом, миром и ближними, — все это позволяет надеяться на то, что Россия внесет свой существенный вклад в строительство культуры мира и, сохраняя только ей присущие духовные особенности, вольется в общее движение за преодоление того глобального духовного и нравственного кризиса, который пережило человечество в XX веке.

Первая мировая война

(А.И. Уткин)

Первая мировая война является одним из важнейших рубежей мировой истории, изменивших мировое развитие в социальном, экономическом и военном отношениях. Она вызвала поистине революционные изменения в индустрии и технологии, в средствах массовой коммуникации и организации национальной экономической жизни, а также в системе внутренних социальных отношений. Эта война с колоссальной силой “высветила” национальный вопрос, дала современную форму националистическим движениям. Она же в конечном счете вывела на арену истории те массы народа, которые как бы “спали до этого историческим сном”. Первая мировая война представляет собой безумный европейский раскол, стоивший европейскому региону места центра мировой мощи, авангарда мирового развития. Европа поплатилась за бездумное самомнение государственных деятелей.

Современная история России началась с 1914 г. Начатая тогда война служит водоразделом между преимущественно эволюционным, упорядоченным развитием с одной стороны и спазматическим — со взлетами и падениями — с другой.

Правящие круги России встали на путь, в конце которого они хотели создать Россию таким же центром мирового развития, какими были Германия и Англия. Они хотели видеть в России полномочного участника западной технологической революции, главного будущего экономического гиганта Евразии, доминирующего в Китае и на Дальнем Востоке. Россия — от высших до низших сословий — верила в свое будущее. Никогда еще в России не было столько образованных людей, никогда еще книги, журналы и газеты не имели столь широкой аудитории. Примерно восемь тысяч русских студентов учились на Западе. Академия наук впервые стала общенациональным учреждением мирового уровня. В России создавалось рациональное сельское хозяйство, рос класс умелых промышленных рабочих, оформлялась прослойка промышленных организаторов, в стране существовал парламент, интересная, разноликая пресса, творили трудолюбивые и ответственные люди.

Беседуя с французским послом в начале 1914 г., Николай II говорил, что Россия безусловно разовьет свой громадный потенциал. “Наша торговля будет развиваться вместе с эксплуатацией — благодаря железным дорогам — ресурсов в России и с увеличением нашего населения, которое через 30 лет превысит триста миллионов человек”. Царь не мог представить себе такого оборота событий, из-за которого Россия в XX в. потеряет миллионы людей, обескровит цвет своего мужского населения и, почти достигнув отметки 300 млн, к концу века распадется на части. Ни царь, ни его окружение не проявили должной мудрости, понимания того, что находящейся в процессе модернизации России опасно перенапрягаться, что ей важнее внутреннее укрепление. Первая мировая война оказалась злосчастной войной, победитель в которой не получал желаемого даже в случае победы. Первая мировая война открыла новый пласт нашей национальной истории, создала предпосылки революции, гражданской войны, построения социализма и многих десятилетий разобщения с Западом. Осмысление этого истока долговременного европейского кризиса является необходимым для избежания ошибок, подобных совершенным летом 1914 г. и бросившим густую тень на весь двадцатый век.

Английский историк А. Тойнби отразил уверенность правящих кругов Запада в начале века в том, что будущее России связано с либерализацией ее политической системы и последующим вхождением в семью европейских народов. «Главным препятствием на пути установления самоуправления в России, — считал Тойнби, — является краткость ее истории. Во-вторых, едва ли меньшим по значимости препятствием является безграничность ее территориальных просторов. До создания средств современной связи энергичный абсолютизм казался единственной властью, способной держать вместе столь широко разместившуюся людскую массу. Ныне телеграф и железные дороги займут место “сильного правительства” и отдельные индивидуумы получат возможность своей самореализации»[309].

Современные западные исследователи, более трезво (чем их предшественники в начале века) оценивающие возможности России, согласны в том, что огромной рекультуризируемой стране более всего была нужна не война, а историческая передышка, время для активного реформаторства, культурного подъема и индустриализации. “Для России не было жизненно важным пытаться сравняться с Западом в качестве современной индустриальной державы, ей следовало выйти из международного соревнования на одно или два поколения для культивации своего огромного и почти что девственного сада… Печальным фактом является то, что Россия встала на гибельный путь тогда, когда в последние предвоенные годы Европа была буквально наэлектризована очевидной жизненной силой и интенсивностью творческого духа великой страны на Востоке”[310].

Россия страхуется

После ухода Бисмарка с поста канцлера объединенной Германии, индустриального лидера Европы, прервалась столетняя традиция ее дружбы с Россией, которая страховала нашу страну с Запада, а Германии стать мощным силовым центром. Берлин стал ориентироваться на слабеющую Вену в ущерб Петербургу.

Как пишет сведущий в данном отношении министр иностранных дел С.Д. Сазонов: “Европа начала мириться с мыслью о неизбежности своего превращения в германскую данницу. Если бы Германия, оценив истинное значение такой победы в настоящем и еще более в будущем, удовольствовалась громадным результатом, достигнутым трудолюбием своего народа и организаторским даром своих промышленников и предоставила естественному ходу событий начатое дело, она, в настоящую пору, стояла бы, по богатству и могуществу, во главе государств Европы. Призрак мирового могущества заслонил в ее глазах эту, легко достижимую цель”[311].

При любом повороте событий внутренние конфликты все равно взорвали бы Австро-Венгерскую империю и неизбежно встал бы вопрос о дунайском наследстве. Повтор раздела Польши, столь скрепивший дружбу России и Германии, был уже невозможен. Россия, возможно, отдала бы Германии не только Австрию, но и Чехию. Германия, со своей стороны, видимо, достаточно легко согласилась бы на предоставление России Галиции, а также, возможно, Румынии и Трансильвании. “Но германское правительство, чьи границы простирались бы до Юлианских Альп, едва ли позволили бы России доминировать на восточном побережье Адриатики. И венгры не позволил бы никакой державе решать за себя свою судьбу. Раздел Австрии вызвал бы жестокие конфликты, которые вскоре же привели бы Германию и Россию к противоречиям. Партнерство Германии с Россией за счет Австрии было столь же невозможно, как и партнерство России с Австрией за счет Германии — на чем настаивали неославянофилы. Оставалась лишь третья комбинация — Германия и Австрия в роли защитников Германии от России”[312].

Устрашенная германским динамизмом, Россия выбрала европейский Запад против европейского Центра. Россия нуждалась в безопасности, в гарантии от эксцессов германского динамизма и, желая избежать зависимости от растущего германского колосса (на которого приходилась половина российской торговли), император Александр III в 1892 г. вступил в союз с Францией. Этот оборонительный союз страховал обе страны от германского нападения.

Перед 1914 г. между русским и французским военными штабами была создана целая сеть взаимных связей. Созданная ими заранее система “включения сотрудничества” вносила элемент автоматизма и в решающее выяснение отношений между Антантой и Центральными державами. Связи с Францией уже виделись нерасторжимыми, но Россия хотела знать позицию и английской стороны. Император Николай был уверен, что союз России и Запада остановит экспансионизм Берлина. “Германия, — говорил царь, — никогда не осмелится напасть на объединенную Россию, Францию и Британию, иначе как совершенно потеряв рассудок”. В феврале 1914 г. Николай II предложил английскому правительству провести закрытые военные переговоры. Во время аудиенции 3 апреля 1914 г. он сказал послу Бьюкенену: “У меня более чем достаточно населения; такого рода помощь не нужна. Гораздо более эффективной была бы кооперация между британским и русским флотами”[313].

В середине апреля французы от имени своего российского союзника попросили Грея ответить на предложение царя. Грей передал вопрос Антанты британскому адмиралтейству. В Лондоне собственно российский военно-морской флот ставили невысоко. Большая его часть покоилась в Цусимском проливе и в Порт-Артуре. (Дума приняла в 1912 г. пятилетний план строительства линейных кораблей, однако новый флот пока находился в чертежах). Но более важным было другое соображение: не будить русских подозрением в недооценке их как союзников. По словам Грея, “следует восстановить доверие России и сохранить ее лояльность”[314]. В середине мая британский кабинет согласился на ведение тайных переговоров, о чем Бенкендорф немедленно уведомил Сазонова. Основные переговоры были отложены на август 1914 г.

Предполагалось, что союз России с Западом удержит Германию от безумия. “Мир может быть обеспечен только в тот день, когда тройственная Антанта будет трансформирована в оборонительный союз без секретных соглашений и когда этот факт будет публично оглашен во всех газетах мира. В этот день опасность германской гегемонии окончательно исчезнет и каждый из нас сможет спокойно следовать своим собственным курсом: англичане возьмутся за решение социальных проблем, волнующих их, французы смогут заняться самообогащением, защищенные от всякой угрозы извне, а мы сможем консолидироваться и осуществить нашу экономическую организацию”[315].

Предпосылки конфликта

Германия считала союз России с Западом неестественным. Она неустанно повторяла, что слепое единение Британии и Франции с Россией приведет к самым плачевным для Запада результатам. Казаки войдут в Копенгаген, Стамбул и Кувейт, и тогда Лондон и Париж пожалеют о крахе Германии. Запад отвечал приблизительно следующим образом: именно пруссианизм прерывает плавную европейскую эволюцию, что же касается России, то она методично повторяет фазы развития Западной Европы.

Сближение с Францией (и в дальнейшем с Британией) вызвало ярость правящей элиты Германии. В 1912 г. германский император Вильгельм II записывает: “Германские народы (Австрия, Германия) будут вести неминуемую войну против славян (русские) и их латинских (галльских) помощников, при этом англосаксы будут на стороне славян. Причины: жалкая зависть, боязнь обретаемого нами могущества”. Глава германского генерального штаба фон Мольтке был “убежден, что европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту. Нападение последует со стороны славян. Тем, кто видит приближение этой борьбы, очевидна необходимость концентрации всех сил”.

Посол Германии в США граф Бернсторф считал, что Германия, если бы она не бросила вызов Британии на морях, получила бы ее помощь в борьбе с Россией. В любом случае, при индустриальном росте Германии ей нужно было мирно пройти “опасную зону”, а через несколько лет с германским могуществом в Европе никто бы не рискнул состязаться. Ошибкой Германии было то, что она вызвала необратимый антагонизм Запада, Британии в первую голову. «Мы росли слишком быстро. Мы должны были быть “младшими партнерами”. Если бы мы шли по их пути, у нас бы не перегрелись моторы нашего индустриального развития. Мы не превзошли бы Англию так быстро, и мы избежали бы смертельной опасности, вызвав всеобщую враждебность»[316]. Но в будущем, полагал Бернсторф, Германии все же пришлось бы выбирать между континентальным колоссом Россией и морским титаном Британией. Германия сделала для себя худшее — оттолкнула обеих, да еще и стимулировала их союз.

Со временем союз России с Францией стал тревожить Берлин как фактор окружения Германии. В марте 1914 г. начальник германского генерального штаба фон Мольтке-младший представил доклад о военных приготовлениях России: после поражения от Японии в 1905 г. Россия восприняла урок и укрепила военную мощь; ближайшей датой готовности России к войне будет 1916 г. Русское министерство финансов предоставило правительству свои выводы о том, что Россия укрепляется в финансовом отношении. Россия становится мощнее, время работает на нее, Берлин должен предпринять необходимые меры.

Проправительственная “Кёльнише цайтунг“ (2 марта 1914 г.) предупреждала: “Политическая оценка Россией своей военной мощи будет иной через три или четыре года. Восстановление ее финансов, увеличение кредита со стороны Франции, которая всегда готова предоставить деньги на антинемецкие военные цели, поставили Россию на путь, конца которого она достигнет осенью 1917 года”. Целями России газета называла захват Швеции, который сделает Россию хозяином Балтийского моря, захват Дарданелл, овладение Персией и Турцией. “Берлинер Тагеблат” за 1 марта 1914 г. задалась вопросом, на чьей стороне время, на стороне “цивилизованной Европы, представленной в данном случае Германией и Австро-Венгрией, или на стороне России?” Ситуация рисовалась устрашающей: “Быстро растущее население Российской империи на фоне падения рождаемости на Западе, экономическая консолидация русских, строительство железных дорог и фортификаций, неистощимый поток денег из Франции, продолжающаяся дезинтеграция габсбургской монархии — все это серьезные факторы”. Советник канцлера Бетман-Гольвега профессор Лампрехт так оценил ситуацию: “В Европе усиливаются разногласия между германскими, славянскими и латинскими народами, Германия и Россия превращаются в лидеров своих рас”[317].

Канун

Обозревая в июне 1914 г. перед адмиралом Битти мировой горизонт, царь указал, что распад Австро-Венгерской империи — вопрос лишь времени, и недалек тот день, когда мир увидит отдельные венгерское и богемское королевства. Южные славяне вероятно отойдут к Сербии, трансильванские румыны — к Румынии, а германские области Австрии присоединятся к Германии. Тогда некому будет вовлекать Германию в войну из-за Балкан, и это, по мнению царя, послужит общему миру.

В конце июня 1914 г. в Сараево сербский националист Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Фердинанда. Жесткий австрийский ультиматум был принят Сербией за исключением пункта, касавшегося суверенитета страны. В четверг, 30 июля 1914 г. австрийский император Франц Иосиф провозгласил полную мобилизацию Австро-Венгрии. Россия стояла перед выбором. В решающий момент министр иностранных дел Сазонов прямо сказал побледневшему царю в Петергофе: “Или мы должны вынуть меч из ножен, чтобы защитить наши жизненные интересы,, или мы покроем себя вечным позором, отвернувшись от битвы, предоставив себя на милость Германии и Австрии”. Грустный император согласился с этими доводами. Сазонов немедленно сообщил в Генеральный штаб генералу Янушкевичу, что он может отдавать приказ о мобилизации “и после этого разбить свой телефон”. Аппараты Центрального телеграфа разнесли во все концы империи роковой приказ. Приказ о мобилизации был серьезным обстоятельством, но германский генерал фон Хелиус докладывал из Петербурга в Берлин: “Мобилизация здесь осуществляется из-за страха перед грядущими событиями и не затеяна с агрессивными замыслами, издавшие приказ о мобилизации уже устрашены возможными последствиями”[318]. Видя военные приготовления Вены, император Николай объявил о всеобщей мобилизации. Кайзер Вильгельм ответил ультиматумом: если Россия не прекратит военных приготовлений, Берлин будет считать себя в состоянии войны с Петербургом.

Британский посол в России Бьюкенен приходит к следующему выводу: “Германия прекрасно знала, что военная программа, принятая Россией после нового закона о германской армии в 1913 г., будет выполнена только в 1918 г., а также и то, что русская армия недостаточно обучена современным научным методам ведения войны. В этом был психологический момент для вмешательства, и Германия ухватилась за него”[319]. Не 7 ноября 1917 г., а 1 августа 1914 г. — шаг в войну с Центральной Европой стал началом новой эпохой для России, которую только мирная эволюция могла привести в лагерь развитой Европы. Приказ о мобилизации французской армии поступил в тот же день. Что же, случилось худшее, словами Г. Ферреро, “государства западной цивилизации в конечном счете осмелились сделать то, что в предшествующие века посчиталось бы безумием, если не преступлением — они вооружили массы людей”[320].

Германский ультиматум Франции (с требованием отдать под германское командование приграничные французские крепости) истекал в час дня 1 августа. Через пять минут германский посол фон Шен потребовал ответа и на Кэ д’Орсэ ему ответили, что “Франция будет действовать в соответствии со своими интересами”[321]. Через три часа поступил приказ о мобилизации французской армии. Тогда же Германия объявила войну Франции. Какова позиция Британии? “Нам, — докладывает после беседы с Сазоновым Бьюкенен своему министру иностранных дел, — придется выбирать между активной поддержкой России или отказом от ее дружбы. Если мы ее теперь покинем, то мы не сможем рассчитывать на дружественные отношения с ней в Азии, которые для нас столь важны”[322].

Вступление в войну, которая сокрушила миллионы судеб и не принесла желаемого ни одной стране-участнице, произошло необычайно легко. Словно мир решил забыть об ответственности. Английский историк Гордон Крейг пишет о начале войны: «Это была необычайная смесь нереализованного патриотизма, романтической радости по поводу возможности участия в великом приключении, наивного ожидания того, что тем или иным способом этот конфликт разрешит все прежние проблемы. Большинство немцев верило так же ревностно, как и большинство англичан и французов, что их страна стала жертвой брутального нападения; выражение “мы этого не хотели, но теперь мы должны защищать свое отечество”, стало общей формулой и вело к впечатляющей национальной консолидации. Русская мобилизация разрешила сомнения тех, кто критически относится к довоенной политике Германии»[323].

Россия вступила в войну не имея ясно очерченной цели. Она выполнила союзнические обязательства перед Францией основываясь на желании ослабить германское влияние внутри страны и нейтрализовать “претензии Германии на военное и политическое доминирование”[324]. Ведь в случае победы Германии, полагал Сазонов, “Россия теряла прибалтийские приобретения Петра Великого, открывшие ей доступ с севера в западноевропейские страны и необходимые для защиты ее столицы, а на юге лишалась своих черноморских владений, до Крыма включительно, предназначенных для целей германской колонизации, и оставалась таким образом, после окончательного установления владычества Германии и Австро-Венгрии на Босфоре и на Балканах, отрезанной от моря в размерах Московского государства, каким оно было в семнадцатом веке”[325]. Какими бы разными ни были цели России и Запада, в одном они были едины — следует подорвать силы германского империализма (именно этот термин употребили все три главных союзника — Британия, Франция и Россия).

Анализ взглядов царя и его министров приводит к выводу, что союз с Западом рассматривался ими как долговременная основа русской политики, а не только как инструмент ведения данной конкретной войны. Именно исходя из этого стратегического курса Россия не готовилась требовать от Германии в случае ее поражения многого. Петроград видел гарантии от германского реванша в тесном союзе с Западом.

Национальное единство немцев в августе 1914 г. было впечатляющим. Кайзер заявил 4 августа: “Я больше не различаю партий, я вижу только немцев”[326]. Далеко не крайние из них считали войну путем к освобождению от британских цепей и одним из шагов к европейскому и мировому возвышению. Историк Фридрих Майнеке писал в эти дни: “Мы должны сокрушить Британию до такой степени, чтобы она признала нас равной себе мировой державой, и я верю, что наша мощь для достижения этой цели достаточна”[327].

В России национальный порыв был не менее впечатляющим. В громадном Георгиевском зале Зимнего дворца 2 августа перед двором и офицерами гарнизона в присутствии лишь одного иностранца, посла Франции, император Николай на чудотворной иконе Казанской Божьей Матери (перед которой молился фельдмаршал Кутузов накануне отбытия к армии в Смоленск) повторил слова императора Александра I, сказанные в 1812 г.: “Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле”. По оценке министра Сухомлинова, “война с Германией… была популярна в армии, среди чиновничества, интеллигенции, во влиятельных промышленных кругах”[328]. Господствующей стала идея, самым простым образом выраженная в выступлении Сазонова в Думе 3 августа 1914 г.: “Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе”[329]. Руководители почти всех политических партий выразили готовность идти на жертвы, чтобы избавить Россию и все славянские народы от германского доминирования.

Депутаты Государственной Думы почти единодушно (исключая большевиков) объявили правительству о своей поддержке. Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, призывали рабочих защищать свое отечество от неприятеля. Демократы ждали после сопутствующего войне национального единения наступление эпохи конституционных реформ. Французский посол вынес из этого заседания впечатление, что русский народ, который не хотел войны, будучи застигнутым врасплох, твердо решил взять на себя ее бремя. Даже руководители социалистических партий проповедуют верность воинскому долгу, но они убеждены, что война приведет к торжеству пролетариата. Война сблизит все социальные классы, непосредственно познакомит крестьянина с рабочим и студентом, она выявит недостатки бюрократии, заставит правительство считаться с общественным мнением, в дворянскую касту вольется демократический элемент офицеров запаса (так же, как это было во время русско-японской войны, без чего военные мятежи 1906 г. были бы невозможны). Что касается правительства и правящих классов, то они пришли к выводу, что судьба России отныне связана с судьбами Франции и Англии. Надолго ли сохранится эта решимость? Пока никто не выражал сомнений открыто, вокруг говорили о дуэли славянства и германизма, о великом союзе России с Британией и Францией, которому суждено повелевать миром.

В 5 часов утра 3 августа из лондонского Форин оффиса в британское посольство в Петербурге поступила лаконичная телеграмма: “Война с Германией, действуйте”. Посольство было засыпано цветами. В присутствии царя Бьюкенен предложил тост за “две наиболее мощные империи в мире”, которые после войны будут определять ход мировых дел, с чем Николай II “сердечно согласился”. Патриотизм первых дней был безусловно искренним. Но и у этого чувства корни оказались недостаточно глубокими. Англичане, французы и немцы не крушили посольств противника, они не переименовывали своих столиц, но они закусили удила надолго и мертвой хваткой. А в русских деревнях, откуда ушли на фронт миллионы солдат, никто не имел ни малейшего понятия, по какому поводу и за что ведется эта война. Фаталистическое принятие смерти не могло компенсировать энергичных и разумных долговременных упорных усилий; за “веру, царя и отечество” нужно было воевать не только храбро, но и умно; да что там крестьяне, вожди армии — ее генералы — выделили из своей среды истинно талантливых полководцев только ко второму-третьему году войны, и процесс этого выделения был исключительно кровавым. Даже такие молодые генералы, как Янушкевич, не владели техникой индустриальной войны, в которую бросила их судьба, они не сумели избавиться от стереотипов старой эпохи, погубили честолюбивых и бравых лейтенантов и безо всякого таланта распорядились судьбой первого, лучшего набора крестьянской массы и городских мастеровых.

Стратегия

Германия кипела в расовой ненависти. На собрании в муниципалитете Берлина 11 августа профессор фон Харнак говорил об угрозе западной цивилизации со стороны “цивилизации Орды, которая созывается и управляется деспотами, монгольской цивилизацией московитов. Эта цивилизация не могла вынести уже света восемнадцатого века. А еще менее свет девятнадцатого столетия, а сейчас, в двадцатом веке разрывает связи и угрожает нам. Эта неорганизованная азиатская масса, как пески пустыни, стремится засыпать наше плодоносное поле”[330]. Фон Мольтке 4 августа 1914 г. заявил: “В этой войне речь идет о сохранении германской цивилизации и ее принципов против нецивилизованного славянства”[331].

Потенциальная количественная мощь германской армии была на 40 % больше французской (9 750 тыс. против 5 940 тыс.)[332]. Разумеется, российская живая мощь была более внушительной. Как пишет Б. Лиддел Гарт: “достоинства России лежали в физической сфере, а недостатки — в области интеллектуальной и моральной… Мужество и выдержка ее солдат были овеяны славой. Но коррупция и некомпетентность пронизали ее руководство. Рядовой состав не имел подготовленности и инициативы, необходимые для научного ведения военных действий, — он создавал инструмент огромной твердости и малой гибкости, — а производственные ресурсы были меньшими, чем у великих индустриальных держав… Россия, чья вошедшая в поговорку медленность и недостаточная организация требовали проведения осторожной стратегии, оказалась готовой к тому, чтобы порвать с традицией и вступить в азартную игру, которую могла позволить себе лишь армия огромной мобильности и организации”[333].

Тактически немцы обладали тремя важными преимуществами. Во-первых, они полностью осознали значимость тяжелых гаубиц и имели их в немалом количестве. Во-вторых, они более других поняли преимущества пулемета, доминирующего над полем сражения. В-третьих, германский генштаб полностью учел роль железнодорожных коммуникаций как средства быстрой концентрации войск и их скоростного перемещения.

Стратегию Германии в начавшейся мировой войне определяли идеи графа фон Шлиффена (начальника генерального штаба Германии в 1891–1906 гг.). Он пришел к выводу, что в условиях войны на два фронта “…вся германская мощь должна быть брошена против одного врага, сильнейшего, наиболее мощного, самого опасного врага, и им может быть только Франция”. Семь восьмых германской армии обращались на Запад, сокрушая ее за шесть недель и оставляя заградительные силы для прикрытия с востока. Победив французов, немцы всей мощью разворачивались против России.

“План Шлиффена” предполагал концентрацию германских войск на бельгийской границе, удар через Бельгию с выходом в Северную Францию, серповидное обходное движение во фланг укрепленной французской границе, взятие Парижа и поворот затем на восток, с тем чтобы уничтожить основные французские силы примерно в районе Эльзаса. Немцы использовали игнорирование французами новых факторов современной технологии: пулеметов, тяжелой артиллерии, колючей проволоки (многое из этого внимательные немецкие наблюдатели впервые увидели десятью годами раньше на первой войне современного типа — русско-японской).

Степень подготовленности

После войны с Японией реформа русской армии началась лишь в 1910 г.: сокращение периода мобилизации; техническое оснащение армии; искоренение “маньчжурского синдрома” — памяти о злосчастных поражениях; организация запасов и системы подкреплений. Были уменьшены гарнизоны крепостей, увеличена численность офицерского корпуса, улучшено питание и обмундирование солдат, увеличена численность пулеметов. Рекрутирование войск отныне осуществлялось строго по территориальному принципу. Солдаты были вооружены надежной пятизарядной винтовкой калибром в 7,62 мм. Общий вес боевого снаряжения составлял примерно тридцать килограмм[334]. Русская армия 1914 г. была много сильнее армии десятилетней давности.

И все же русская армия так никогда и не достигла уровня, сопоставимого с германским. Россия не породила военных гениев, ее армия отражала слабости страны в политической, социальной и культурной сфере. Никто не отказывал русским в мужестве и упорстве, но трудно отрицать неэффективное использование огромных людских масс. Организационная слабость порождала дефекты снабжения всем — вооружением, амуницией, средствами связи и госпиталями. В России отсутствовало необходимое для войны индустриального века компетентное экономическое планирование. У русской армии были запасы для ведения боевых действий в течение лишь 6–8 месяцев. В июле 1914 г. один пулемет (который быстро показал свою эффективность в ходе военных действий) приходился примерно на тысячу солдат. Слабые стороны отражали факт бедности основной массы населения России, неграмотность половины ее населения. Малообразованные солдаты плохо ориентировались на местности, труднее овладевали техникой, терялись в сложной обстановке.

Русские заводы производили лишь треть автоматического оружия, остальное закупалось во Франции, Британии и Соединенных Штатах. В течение первых пяти месяцев войны военная промышленность России производила в среднем 165 пулеметов в месяц (пик производства был достигнут лишь в декабре 1916 г. — 1200 пулеметов в месяц). Западные источники предоставили России 32 тыс. пулеметов. Каждый тип пулемета имел свой собственный калибр патрона, что осложняло снабжение войск. То же можно сказать о более чем десяти типах винтовок. Не лучше было положение и в артиллерии. Более тридцати семи млн снарядов (два из каждых трех использованных) были завезены из Японии, Соединенных Штатов, Англии и Франции. Чтобы достичь русской пушки, каждый снаряд в среднем проделывал путь в 6,5 тыс. км, а каждый патрон — в 4 тыс. км. Недостаточная сеть железных дорог делала снабжение исключительно сложным и к 1916 г. напряжение стало чрезвычайно ощутимым[335].

В отношении массы наличных войск Россия и Франция имели несомненное численное превосходство над коалицией Центральных держав. В начале войны, в августе 1914 г., у России было 114 боеготовых дивизий, а у ее главного военного союзника Франции — 62 дивизии, к которым вскоре присоединились шесть британских дивизий. Германия выставила в первый месяц войны 78 дивизий, а ее главный союзник Австро-Венгрия — 49 дивизий.

Стратегическое планирование России и Запада было согласовано в ходе конференций 1911–1913 гг. Генерал Жоффр пообещал выставить полтора миллиона солдат на десятый день войны и начать активные боевые операции на одиннадцатый день. Представляя русскую сторону, генерал Жилинский дал обещание выставить на тринадцатый день войны 800 тыс. солдат против одной лишь Германии. Это обещание полностью удовлетворило французов.

Перспективное планирование

Царь и его министры желали послевоенного доминирования на Западе Британии и Франции, а в Восточной Европе России, а между ними лежала бы буфером слабая Германия. К 14 сентября 1914 г. Сазонов приготовил проект единых военных целей России, Франции и Британии, который гласил:

1) Три державы нанесут удар по германской мощи и претензиям на военное и политическое доминирование; 2) территориальные изменения должны быть осуществлены исходя из принципов прав национальностей; 3) Россия аннексирует нижнее течение реки Неман и восточную часть Галиции, она присоединит к Польше Познань, Силезию и западную часть Галиции; 4) Франция возвратит себе Эльзас, Лотарингию и, если она того пожелает, часть Рейнской Пруссии и Палатинат; 5) Бельгия увеличит свою территорию; 6) Шлезвиг-Гольштейн будет возвращен Дании; 7) государство Ганновер будет восстановлено; 8) Австрия будет состоять из трех частей: Австрийская империя, королевство Богемия и королевство Венгрия; 9) Сербия аннексирует Боснию, Герцеговину, Далмацию и Северную Албанию; 10) Болгария получит от Сербии компенсацию в Македонии; 11) Греция и Италия разделят южную Албанию; 12) Англия, Франция и Япония разделят германские колонии.

Сейчас, с “высоты” окончания века отчетливо видно, что великая страна нуждалась в безопасности, в гарантии от эксцессов германского империализма, но никак не в территориальной экспансии. Территориальное расширение на основных направлениях лишь ухудшало ее положение. Расширение России за счет польских территорий неизбежно выдвигало в повестку дня вопрос о самоопределении Польши. Расширение Армении в сторону Ливана таило сходную эволюцию. Нужен ли был России Константинополь как свободные врата в Средиземноморье? Россия нуждалась в свободе своей торговли, своего экономического развития, а не во вторжении в балканский и средиземноморский клубок противоречий. Все это эвентуально бросало русские ресурсы на внешние авантюры по всему периметру контактов с Британской империей, а не на внутреннее экономическое развитие.

Совершенно очевидно, что Сазонов надеялся на зависимость урезанной Австро-Чехо-Венгрии от России. В этом случае уменьшившаяся Германия едва ли могла претендовать на господство в огромной России, имея перед собой объединенную Польшу, славянизированную Дунайскую монархию и трио благодарных России государств — Румынии, Болгарии и Сербии.

Министр иностранных дел Франции Делькассе сообщал послу Извольскому, что у России, Франции и Британии нет оснований для разногласий. Главная цель — сокрушение лидерства Пруссии в Германии. Шлезвиг и Гольштейн вернутся к Дании. Англия получит германские колонии. Россия получит гарантии свободного прохода в черноморских проливах. Франция получит Эльзас и Лотарингию. Цели, преследуемые Россией и Францией, практически идентичны и будут реализованы, как только французские и русские войска сомкнут руки в центре Германии. Британский министр иностранных дел Грей прислал в Петроград перечень британских целей: овладение частью германских колоний; нейтрализация Кильского канала; передача Шлезвига (без Гольштейна) Дании; передача основной части германского флота Британии; компенсация Бельгии за счет Голландии, а той за счет Германии (Германская Фризия). На Германию налагались тяжелые репарации “для нейтрализации ее мощи”. Франция получит Эльзас и Лотарингию, а также некоторые из германских колоний. России предназначались польские провинции Пруссии и Австрии, а также русские (украинские) регионы в Галиции и на Буковине.

Немцы в случае победы предполагали уничтожить Францию как великую державу, ликвидировать британское влияние на континенте и фактически изгнать Россию из Европы, устанавливая в ней германскую гегемонию. Германия намеревалась создать под своим началом буферное польское государство из русской части Польши. Немцы начали активную пропагандистскую работу среди российских национальных меньшинств. Большинство в правящей германской элите решительно желало развала Российской империи, низведения Франции до положения второстепенной державы, создания контролируемой Германией зоны от Пиренеев до Мемеля, от Черного моря до Северного, от Средиземноморья до Балтики, что позволило бы Германии конкурировать с Соединенными Штатами в борьбе за мировое экономическое первенство.

Реализация планов

6 августа 1914 г. началось огромное по масштабам перемещение германских войск на запад: 550 поездов в день пересекали мосты через Рейн, более миллиона человек были перевезены в 11 тысячах поездов — шедевр военной организации. Отступая на своем левом фланге, командующий германским фронтом фельдмаршал фон Клюк, связав французов в гористой местности на подходах к Рейну, сосредоточил основные силы на правом фланге и бросил их в наступление севернее, через Бельгию. Преодолев сопротивление крепостей Льеж и Номюр, он вышел во фланг основным силам французов. Так лопнула идея французского плана (предполагавшего французское наступление на центральном участке противостояния), французы не встретили основные силы немцев там, где ожидали.

Ворвавшиеся в Северную Францию 1-я, 2-я и 3-я германские армии (общим числом в 30 дивизий) начали движение с севера к Парижу. Неукротимое стремление немцев на северо-запад подсказало Жоффру стратегический замысел противника. Французские армии разворачивались на север с тем, чтобы нанести удар во фланг или тыл германским дивизиям. Немцы же как через “вращающуюся дверь” разворачивались с севера на Париж. На подходе к Парижу и разыгрались решающие события Западного фронта. Запад призвал Петроград максимально ускорить выступление русских войск.

Согласно подписанной царем всеобщей мобилизации, на тринадцатый день в действующей армии было собрано 96 пехотных и 37 кавалерийских дивизий — 2,7 млн человек в дополнение к миллиону резервистов и войск крепостей. В русской армии было 6720 орудий, и ее общая численность достигла 5 млн человек. Главнокомандующий русских войск, великий князь Николай Николаевич убедился, что Германия концентрирует свои силы против Франции 6 августа. Возникший в короткие августовские дни Восточный фронт простирался на полторы тысячи километров между Мемелем на Балтике и Буковиной в предгорьях Карпат.

Ускорение развертывания войск противоречило мнению профессионалов. Французскому военному атташе генералу Лагишу Жилинский в сердцах сказал: “История проклянет меня, но я отдал приказ двигаться вперед”[336]. Как полагает английский военный историк Б. Лидл Гарт, “решительно выставить 800 000 солдат на пятнадцатый день мобилизации создало напряжение в громоздкой российской военной машине с ее многочисленными недостатками, проявившимися при начале ее движения. Ощутимым стало напряжение и в российском Генеральном штабе, где решения стали приниматься в состоянии нервного ажиотажа”[337].

Перед Россией стоял вопрос сохранения солидарности с Западом, и Россия принесла жертву. Вот мнение британского посла Бьюкенена: “Если бы Россия считалась только со своими интересами, это не был бы для нее наилучший способ действия, но ей приходилось считаться со своими союзниками”[338]. На следующий день после окончания мобилизации 1-я армия Ренненкампфа и 2-я армия Самсонова силой 410 батальонов, 232 кавалерийских эскадрона и 1392 пушки (против 224 батальонов пехоты, 128 эскадронов и 1130 пушек немцев) под общим командованием генерала Жилинского начали наступление на Восточную Пруссию.

Идея заключалась в том, чтобы двумя огромными клещами окружить войска генерал-полковника фон Притвица, защищавшие Восточную Пруссию. Ренненкампф выступил прямо на запад сквозь Роминтернский лес прямо в центр юнкерской Пруссии, а Самсонов должен был проделать серповидное движение и сомкнуться с ней с юга примерно в районе Мазурских озер. Тогда дорога на Берлин была бы открыта. Это был весьма смелый замысел, но он требовал четкой координации всех участвующих в нем сторон. Однако Жилинский, столь блестящий в придворном окружении, не умел вести наступательные бои. Он не обеспечил связь с обеими выступившими армиями. Он оставил артиллерию в безнадежно устаревших крепостях. Дивизии резерва никак не были связаны с вступившими в боевое соприкосновение войсками. Оба генерала, Ренненкампф и Самсонов, были избраны по критерию компетентности, опыта и энергии, представляя собой лучшие кадры русской армии. Но их вера во всесокрушающую силу кавалерии, безразличие к постоянной разведке, неумение наладить снабжение наступающей армии, слепая жажда просто увидеть врага и броситься на него, сыграли дурную службу.

Шансы на успех были весьма значительны, несмотря на тактическую и стратегическую слепоту русских генералов. Главнокомандующий германскими войсками в Восточной Пруссии генерал Притвиц не смел полагаться на свои четыре корпуса и начал готовиться к отступлению за Вислу. Во время телефонной беседы с главной штаб-квартирой Притвиц впал в истерику. Стресс оказал плохую услугу. Генерал Мольтке сам был в состоянии высшего напряжения — ближайшие дни должны были показать реальную цену “плана Шлиффена”. На службу был признан отставной генерал Гинденбург. Начальником его штаба стал генерал-майор Э. Людендорф, оказавшийся лучшим германским стратегом этой войны. С прибытием дуэта Гинденбург-Людендорф в штаб Восточного фронта начинается “научная” война германского командования против храброго, но лишенного стратегического видения и организации русского воинства.

Отвечавший за разведку полковник Гофман в свое время был германским военным атташе в Санкт-Петербурге, и никакие ошибки русского военного руководства не могли его удивить. Он убедил Людендорфа, что Ренненкампф не будет спешить на помощь Самсонову, так как два генерала не разговаривали друг с другом, а их дуэль во время японской войны предотвратил лишь царь[339].

В последовавшей битве горько обозначилось несчастье России — отсутствие координации, хладнокровного рационализма, научного подхода к делу. Жилинский, Самсонов и Ренненкампф недооценили возможности немецкой армии в Восточной Пруссии. У. Черчилль не мог удержаться от вопросов: “Почему стратегический русский план предусматривал наступление двух отдельных армий, что очевидным образом давало преимущество немцам, использовавшим разделительные свойства озер и фортификаций, равно как и густую сеть своих железных дорог? Почему Россия не увидела преимущества движения единой армией, продвижения к югу от Мазурских озер на более широком и мощном фронте? Не могли ли они оставить открытой территорию между Ковно и границей открытой с тем, чтобы заманить немцев в ловушку? Один удар со стороны Варшавы-Белостока в направлении Вислы перерезал все коммуникации, все железные дороги, сминал все германские планы”[340].

Вместо этого пять корпусов Самсонова шли без отдыха девять дней по песчаным дорогам в удушающую жару, не осознавая, что элитарные части завлекаются в западню. Голодные, уставшие воины брели к своей голгофе не видя стратегической цели, не пользуясь превосходными германскими железными дорогами. Самсонов спешил, а Ренненкампф безмятежно отдыхал. Отсутствие у русских войск телеграфа и сигнальной связи, чудовищное прямодушие открытых сообщений по радио сделали храбрую русскую армию жертвой своих командиров. “Благодаря сообщениям по радио клером, — пишет Гофман, — мы знали силу русских войск, и точное назначение каждой из задействованных русских частей”[341]. И русская система снабжения оказалась абсолютно недостаточной: быстро движущаяся вперед армия резко оторвалась от своих баз. У солдат не было хлеба, у лошадей — овса.

Генералы Гинденбург и Людендорф действовали согласно правилам немецкой военной науки. Войска их восьмой армии сели в поезда и направились между двумя большими, растянувшими свои тылы русскими армиями, окружая войска Самсонова. “Это смелое действие стало возможным из-за отсутствия связей между двумя русскими командующими и легкостью германского прочтения приказов Самсонова своим войскам”[342].

Наиболее ожесточенным было сражение у деревни Танненберг. Пятнадцати дивизиям Самсонова противостояли 14 германских дивизий под командованием Гинденбурга. Цвет русской армии был уничтожен в самом начале войны. Неужели Ренненкампф “не видел, что правый фланг Самсонова находится под угрозой полного поражения, что угроза его левому флангу усиливается с каждым часом?” — изумлялся Гинденбург[343]. “Естественным, — пишет Черчилль, — был бы приказ отступить. Но темный дух фатализма — характерно русского — казалось лишил сил обреченного командующего… лучше погибнуть, чем отступить. Завтра, может быть, поступят хорошие новости. Ужасающая психическая летаргия опустилась на генерала, и он приказал продолжать наступление”[344]. Германский командующий пишет о “героизме, который спасал честь армии, но не мог решить исхода битвы”[345]. Другой очевидец признавал, что “русские сражались как львы”[346]. 30 августа окруженная армия Самсонова была разбита. Жестоко страдая от астмы, посерев от несчастья, Самсонов застрелился в лесу.

Заманив Ренненкампфа в глубь лесистой местности, немцы 9 сентября предприняли решающую атаку. Ощутив угрозу окружения, Ренненкампф начал общее отступление. Но немцы были уже в тылу у него. Скорость стала решающим обстоятельством. Две русские армии оставили всю свою артиллерию и огромное количество броневиков. В целом были потеряны 310 тыс. человек — цвет кадровой русской армии[347]. Встает вопрос, готова ли была Россия воевать с индустриальным и научным лидером Европы?

Но было в этой трагедии и оцененное союзниками России обстоятельство. После вхождения русских войск в Восточную Пруссию нервы германского генерального штаба определенно дрогнули. Мольтке (племянник победителя французов в 1870 г.) допустил отклонение от “плана Шлиффена”. Он направил на север Франции на 20 % меньше войск, чем того требовал план, и соответственно на 20 % увеличил численность войск, стоявших на восточных германских границах. 25 августа два корпуса германской армии были отправлены из Франции на восток. 31 августа британский военный министр лорд Китченер телеграфировал командующему английским экспедиционным корпусом Джону Френчу первое ободряющее сообщение текущей войны: “32 эшелона германских войск вчера были переброшены с западного фронта на восток, чтобы встретить русских”. Фактор России сыграл свою спасительную для Запада роль.

В “Мировом кризисе”, истории первой мировой войны, Черчилль написал: “Нужно отдать должное русской нации за ее благородное мужество и лояльность к союзникам, с которой она бросилась в войну. Если бы русские руководствовались лишь собственными интересами, то они должны были бы отвести русские армии от границы до тех пор, пока не закончится мобилизация огромной страны. Вместо этого они одновременно с мобилизацией начали быстрое продвижение не только против Австрии, но и против Германии. Цвет русской армии вскоре был положен в ходе сражений на территории Восточной Пруссии, но вторжение в Восточную Пруссию пришлось как раз на решающую фазу битвы за Францию”[348].

Фортуна была более благосклонна к русским на австрийском фронте. Семь армий, два миллиона бойцов сошлись в страшном противоборстве. Талантливый австрийский командующий Конрад фон Гётцендорф не имел немецких по военным качествам войск, и его галицийское наступление встретило достойный отпор. В отличие от аристократов Жилинского и Ранненкампфа битый жизнью Н.И. Иванов, командующий Юго-Западным фронтом, встретил противника со спокойным разумением[349]. На тридцатый день мобилизации Иванов командовал 53 пехотными дивизиями и 18 дивизиями кавалерии — миллион с четвертью человек на фронте от Вислы до румынской границы.

Командующий штабом австрийской армии Франц Конрад фон Гетцендорф “был невротически чувствителен к падающей роли Австрии в Центральной Европе”[350]. Он рассчитывал нанести русским поражение между двадцатым и тридцатым днями после начала русской мобилизации[351]. Но не австрийская армия завладела инициативой. В отличие от русско-германского фронта в русской Ставке на русско-австрийском фронте знали, что происходит на фронте и где сосредоточена австрийская армия. На берегах притоков Днестра восемь корпусов Рузского и Брусилова медленно и спокойно начали обходить наступающую австрийскую армию с юга. После 30 августа дорогу на Львов запрудили отступающие австрийские войска. В те самые дни, когда воины Самсонова гибли в восточно-прусских лесах, австрийцы увидели призрак поражения. К первому сентябрю русские войска вошли во Львов.

В битве при Раве Русской (9 сентября 1914 г.) решилась судьба этой кампании. Брусилов писал домой: “Все поле битвы на расстоянии почти ста верст покрыто трупами, и австрийцы с большим трудом подбирают раненых. Невозможно обеспечить страдающим людям даже воду и пищу, это горькая изнанка войны”[352]. 16 сентября 1914 г. австрийская армия отступила за реки Сан и Дунаец (200 км к западу от Львова), оставляя русскому окружению превосходную крепость Перемышль. Австрийцы в Южной Польше отступали перед напором русских армий до 17 октября 1914 г. Теперь Россия могла угрожать даже германскому промышленному району в Силезии. Австрийская официальная история признает, что “русские не преувеличивают, когда сообщают, что их противник потерял 250 000 убитыми и ранеными, взяв 100 000 пленными”. Был задан тон противоборству, в котором русская армия психологически никогда не ощущала второсортности.

Марна

Итак, германский, а не французский военный план стал схемой грандиозной военной битвы на Западе. Но несколько факторов (часть из них — производные их тактического успеха) стали работать против стремительно продвигающейся армии вторжения. Движение немцев не было ослаблено посылкой войск в Восточную Пруссию. Немецкие войска настолько опередили свое расписание, что расплатой стало отставание припасов и физическая усталость. И немцы внесли в свой план очень важные коррективы. Мольтке решил “сократить дугу” — пройти мимо Парижа не с запада, а с востока, замыкая в кольце окружения основную массу французских войск.

В конечном счете все определила быстрота действий. Немцы не сумели окружить отступающую французскую армию. В погоне за основными силами французов германская армия обнажила свой правый фланг и 6 сентября 1914 г. французы нанесли по нему удар. Военный губернатор французской столицы Галлиени посадил два полка тунисских зуавов на парижские такси и бросил их на помощь фланговой контратаке. В битве на Марне, которая длилась четыре дня, участвовали 1275 тыс. немцев, миллион французов и 125 тыс. англичан. 9 сентября армии Клюка и Бюлова были вынуждены отступить за р. Марну, на сто километров восточнее. 11 сентября Мольтке отдал приказ об общем отступлении во Франции. Произошло “чудо на Марне”, хотя и большой ценой — одних только французов погибло более 200 тыс. человек.

Мольтке 14 сентября уступил свой пост генералу Фалькенхайну. А командующий британским экспедиционным корпусом Джон Френч в тот же день написал своей жене, что “приливная волна германского вторжения, по-видимому, остановлена”[353]. Главным итогом битвы было то, что “план Шлиффена” потерпел решительное поражение. Теперь никакая “одноразовая” операция не могла решить исход войны. Война стала позиционной. Первые кровавые битвы вызвали к жизни новое чувство реализма. Обе стороны по-новому оценили силу противника.

Восходящая звезда британской политики Дэвид Ллойд Джордж обратился 19 сентября 1914 г. к публике в Лондоне: “Огромный поток богатства, заполнившего нашу страну, уходит под воду и появляется новая Британия. Впервые мы видим фундаментальные перемены в жизни”. В России выражалось похожее чувство. Социал-демократы в Думе после начала войны предсказали, что “посредством агонии на поле боя братство российских народов будет укреплено и сквозь ужасные внутренние беды возникнет общее желание видеть всю страну свободной”[354].

Предварительные итоги

Спустя два месяца после наступления активных боевых действий наступил некий промежуточный финиш, когда можно было подвести определенные итоги: французы отбили нападение немцев, немцы — наступление русских, русские — атаку австрийцев.

Горестные вопросы встают перед всяким, кто пытается понять причины русской трагедии в XX веке. Разве не знал русский Генеральный штаб, что немцы в Восточной Пруссии будут, защищая свою землю, сопротивляться отчаянно и русской армии следует предпринять максимальные меры предосторожности? Почему немцы послали в небо свои “Таубе”, а русских аэропланов-рекогносцировщиков над восточнопрусской равниной не было? Почему немцы лучше русских изучили итоги русско-японской войны, почему они знали особенности русских командующих, твердо были уверены как поступят Ренненкампф и Самсонов, знали о ссоре и личной вражде этих русских генералов, а русские ничего не ведали о Людендорфе? Кто позволил Ренненкампфу и Самсонову “клером” сообщать о передвижении своих войск даже о планах на будущее? Неужели в русских военных училищах не слышали о Каннах и не изучали уроков Мукдена, почему лучшие русские военные теоретики позволили разделить русские военные силы надвое и при этом лишили обе части взаимодействия, что подставило под удар обе эти части, дав Людендорфу единственный шанс, которым он не преминул воспользоваться?

Немцы быстрее других совершили замены в военном руководстве. На смену Мольтке военную машину Германии возглавил генерал Фалькенхайн, которого многие в Германии считали самым способным военачальником страны. Он был несгибаемым “верующим” в “план Шлиффена”. По его предложению были набраны четыре корпуса молодых добровольцев. Но укреплять правый фланг было уже поздно: противостоящие армии застыли в обтянутых колючей проволокой окопах. Прибывшие на север немцы встретили посланные симметрично французские части. К концу сентября “бег к Северному морю” был завершен на побережье и “план Шлиффена” стал достоянием истории. После 20 октября 1914 г. Фалькенхайн уже не думал о дуге, нависающей на Париж с севера; он стал пытаться пробить фронт франко-англо-бельгийских союзников в центре, в районе Ипра и Армантьера. К середине ноября произошла стабилизация фронта от Швейцарии до Северного моря.

На Западе на огромном расстоянии — от границы со Швейцарией на юге до голландского Остенде на севере — осенью 1914 г. были вырыты окопы, и колючая проволока вкупе с пулеметами остановила продвижение войск. Концентрация войск была необычайной, на каждые двенадцать сантиметров фронта приходился один солдат. Мобильность в движении войск исчезла и надолго, наступил тупик. Отныне более чем четыре года огромные армии стояли друг против друга, применяя отравляющие газы, используя в массовом количестве пулеметы, увеличивая армады аэропланов и закопавшись в траншеях.

Последующие огромные битвы назывались сражениями, но по существу это были осады без особого перемещения линии фронта. Согласно статистике в среднем в течение одного дня боев на Западном фронте по обе стороны фронта гибло 2 тыс. 533 человека, 9 тыс. 121 было ранено и 1 тыс. 164 человека исчезали, безвестно. Черчилль описывал сложившуюся ситуацию следующим образом: “Случилось так, словно армии внезапно и одновременно объявили забастовку и заявили, что должен быть найден какой-то иной способ разрешения спора”.