История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 3

Мадам Дофин разродилась графом Бургундским, и торжества, которые я видел, кажутся невероятными сегодня, когда наблюдаешь, как этот самый народ выступает против своего короля. Народ хочет быть свободным; его стремление благородно и разумно и он ведет свое предприятие к зрелости под правлением этого монарха, который странным и уникальным образом сочетает в себе душу, лишенную честолюбия, и наследие шестидесяти пяти королей, всех более или менее честолюбивых и дорожащих своей властью. Но правдоподобно ли, что его душа содержится в теле их преемника?

Франция видела на троне многих других монархов, ленивых, ненавидящих труд, врагов всяческих усилий и озабоченных единственно собственным благополучием. Запертые в своих дворцах, они предоставляли деспотизм своим женам, которые действовали от их имени, и оставались при этом всегда королями и монархами; но мир никогда еще не видел такого короля как этот, который искренне стремится стать главой того народа, который объединился, чтобы лишить его трона. Он, кажется, обрадован возможностью стать, в конце концов, выскочкой, который должен думать лишь о том, чтобы подчиняться. Он, стало быть, не рожден, чтобы царствовать, и кажется очевидным, что он выглядит так, как предполагают его собственные враги, все те, кто, движимые собственными интересами, присоединяются к декретам ассамблеи, направленным на то, чтобы унизить королевскую власть[41].

Нация, которая восстает, чтобы стряхнуть власть деспотизма, которую она называет и называла всегда тиранией, – вещь нередкая, потому что это явление естественное; доказательством этому служит то, что монархия всегда этого ожидает и опасается отпустить вожжи, поскольку очевидно, что в этом случае нация не замедлит закусить удила. Редка, уникальна и удивительна монархия, являющаяся главой двадцати трех миллионов своих подданных, которые ей не оставляют ничего, кроме пустого звания короля и главы, но не для того, чтобы ими командовать, но чтобы выполнять их приказы. «Будьте, – говорит он им, – законодателями, и я заставлю исполнять все ваши законы, если только вы окажете мне поддержку против мятежников, не желающих подчиняться; и при этом вы будете вольны их растерзать и разорвать на куски без всякого формального суда, поскольку кто сможет противиться вашей воле? Вы фактически займете мое место. Вам будут возражать знать и священники, но их всего один против двадцати пяти. От вас зависит подрезать им крылья, как физические, так и моральные, чтобы лишить их государственной возможности определять границы вашей власти и вам вредить. Чтобы достигнуть этого, вы будете обуздывать спесь священников, давая церковные должности своим сторонникам и выделяя им жалование, лишь необходимое для их содержания. Что касается знати, вам нет необходимости ее разорять, достаточно того, что вы больше не будете воздавать ей почести за пустые знаки их рождения; больше не будет знатных; возьмите за пример разумные правила у турок: поскольку у них нет ни герцогов, ни маркизов, эти господа смиряют свои амбиции и единственное удовольствие, что им остается, это тратить свои деньги на роскошь, и тем самым на народ, поскольку их деньги обернутся заработком для этого народа, который пустит их в оборот в торговле. Что касается моих министров, они станут разумными, поскольку будут зависеть от вас, и не от меня будет зависеть оценка их полезности; я буду выбирать их только формально, но смещу их, когда вы захотите. Таким образом, я, наконец устраню их тиранию, в условиях которой они меня угнетают, заставляя делать то, что хотят они, при этом часто меня компрометируя и обременяя государство под моим именем. Я об этом не говорил, но я и не мог ничего сделать. Но вот, наконец, мы добрались до конца. Моя жена, со временем – мои дети, братья, кузены, то есть принцы крови – они меня осудят, я знаю; но только между собой, поскольку они не осмелятся говорить мне об этом. Я для них стану более опасен, под вашей высокой защитой, чем сейчас, когда у меня нет другой защиты, кроме моего дома, бесполезность которого я, с вашей помощью, установлю.

Те, кто будет недоволен и кто переедет жить за границы королевства, могут в любой момент вернуться, если захотят, в противном случае пусть делают, что хотят; они говорят, что они мои истинные друзья, но я над этим смеюсь, потому что у меня не может быть других друзей, кроме тех, чей образ мыслей совпадает с моим. Самое важное в мире, по их мнению, это древние права нашего дома, господство королевской власти в соединении с деспотизмом; по моему же мнению, самое важное – это, прежде всего, мир, затем – искоренение тирании, которую мои министры осуществляют надо мной, и, в-третьих, удовлетворение ваших потребностей. Я мог бы еще сказать вам, если бы был шарлатаном, что я забочусь о богатстве королевства, но это не так: это вы должны об этом думать, это касается только вас, потому что королевство больше мне не принадлежит; я больше не являюсь, благодаренье богу, королем Франции, а лишь, как вы очень хорошо сказали, королем французов. Все, что я у вас прошу, это чтобы вы поторопились и позволили мне, наконец, отправиться на охоту, потому что я устал от забот».

Это длинное историческое рассуждение, верное на бумаге, доказывает, полагаю, что контрреволюция невозможна. Но оно показывает также, что она наступит, если король сменит свой образ мыслей, но не похоже, чтобы это произошло, как непохоже, чтобы появился последователь такого направления.

Национальное Собрание будет делать то, что оно захочет, несмотря на знать и клерикалов, потому что оно опирается на озверевший народ, слепой исполнитель своих приказов. Сейчас французская нация подобна пороху, заряженному в пушку, либо шоколаду; и то и другое состоит из трех ингредиентов; действие смеси зависело и зависит только от их дозы. Время покажет, каковы ингредиенты, доводящие до революции, и каковы они сейчас. Все, что я знаю, это что зловоние серы смертоносно, и что ваниль это яд.

Что касается народа, у него везде одна природа: дайте работяге шесть франков, и он будет кричать: «Да здравствует король», доставит вам это удовольствие, а за три ливра закричит: «Смерть королю». Поместите ему запал в голову, и он разнесет в один из дней мраморную цитадель. Нет ни закона, ни системы, ни религии; его боги – это хлеб, вино и праздность, он считает, что свобода – это безнаказанность, что аристократ означает тигр, что демагог – это пастырь, любящий свое стадо. Народ, наконец, это животное громадных размеров, которое ничего не смыслит. Парижские тюрьмы переполнены заключенными – выходцами из восставшего народа. Если кто-то им скажет: я открою вам двери вашей тюрьмы, если вы согласитесь отправить на воздух зал Собрания, они согласятся и они это сделают. Весь народ – это объединение палачей. Французское духовенство это знает, не думает ли оно, что сумеет внушить народу религиозное рвение, которое, возможно, окажется сильнее, чем стремление к свободе, знакомое народу лишь как абстрактная идея, на понимание которой материалистические головы неспособны.

Впрочем, не стоит думать, что в Национальном собрании найдется хоть один член, озабоченный единственно лишь благом родины. Душой каждого движет собственная выгода, и нет среди них ни одного, который, став королем, повторил бы действия Людовика XVI.

Герцог де Маталоне познакомил меня с принцами доном Маркантонио и доном Жан-Батистом Боргезе, римлянами, развлекавшимися в Париже и жившими без всякой пышности. Я заметил, что когда эти принцы представлялись французскому двору, они выступили под титулом всего лишь маркизов. По этим же соображениям не давали при представлении титул принцев русским – они выступали под титулом «cnez» (князей). Для них это было все равно, потому что это слово и означает принц. Французский двор всегда скрупулезно относится к вопросу о титулах. Достаточно посмотреть газету, чтобы заметить это. Он скуп к титулу «месье», который, впрочем, имеет хождение на улицах, при дворе говорят «sieur – сьер» о любой нетитулованной персоне. Я обратил внимание, что король не называет «епископ» никого из своих епископов, он называет их «аббатами». Он также делает вид, что не знает никого из сеньоров своего королевства, имя которых не значится среди тех, что находятся на его службе. Высокомерие Луи XV, однако, внушено ему лишь его воспитанием, оно не присуще его характеру. Когда посол представляет ему кого-нибудь, то этот возвращается домой, уверенный, что король его увидел, и это все. Это самый вежливый из всех французов, особенно с дамами и со своими любовницами на публике; он подвергает опале любого, кто осмеливается пренебречь им по малейшему поводу, и никто не заботится больше, чем он, о королевском достоинстве в вопросах скрытности, сохранения тайны и благодарности, когда он уверен, что знает то, что неизвестно никому другому. Маленький пример тому г-н д'Эон, который был женщиной. Один король знал и был в этом уверен, что он был женщиной, и вся эта перебранка, которую этот фальшивый шевалье вел с бюро Иностранных дел, была сущей комедией, которую король допустил для своего развлечения вплоть до ее окончания.

Луи XV был велик во всем, и не имел бы никаких недостатков, если бы не лесть. Как бы он смог узнать о том, что неправ, если ему все время твердили, что он лучший из королей? Принцесса д’Ардор родила мальчика. Ее муж, который был в то время послом Неаполя, хотел, чтобы Луи XV был ему крестным, и король согласился. Подарком, который он сделал своему крестнику, стал полк. Роженица не хотела этого, потому что не любила военных. Г-н маршал де Ришелье мне сказал, что никогда не видел короля таким смеющимся, как тогда, когда тот узнал об этом отказе.

Я познакомился у герцогини де Фульви с мадемуазель Госсэн, Лолоттой, которая была любовницей милорда Альбемарль, посла Англии, человека умного, очень знатного и очень благородного, который посетовал ей однажды ночью на прогулке, когда она восхищалась красотой звезд на небе, что не может преподнести их ей в подарок. Если бы этот лорд оставался министром во Франции до самого разрыва между своей нацией и французами, он бы все уладил, и несчастная война, которая привела к потере Францией всей Канады, не случилась бы. Несомненно, добрая гармония двух народов зависит чаще всего от соответствующих министров, которые либо придерживаются нужного курса, либо такого, который ведет к опасности все взорвать.

Что же касается его любовницы, все, кто ее знал, придерживались о ней единого мнения. Она имела все качества, чтобы быть достойной стать его женой, и самые высокие дома Франции считали, что ей не хватает только титула Миледи Альбемарль, чтобы быть допущенной в их общество, и ни одна из женщин не была шокирована, видя ее сидящей рядом с собой, потому что знали, что у нее нет другого титула, кроме как любовница милорда. Она перешла из рук своей матери в руки милорда в возрасте тринадцати лет, и ее поведение было всегда безупречно; у нее были дети, которых милорд признал, и она умерла графиней д’Эрувилль. Я буду говорить о ней в свое время.

Я познакомился у г-на Мочениго, посла Венеции, с венецианкой, вдовой шевалье Винн, англичанина, которая приехала из Лондона со своими детьми. Она находилась там, чтобы получить свое приданное и наследство своего покойного мужа, которое не могло перейти к ее детям, пока они не перейдут в англиканскую веру. Она добилась этого и возвратилась в Венецию, довольная своим вояжем. У этой дамы имелась старшая дочь, в возрасте двенадцать лет, но с уже сформировавшимся превосходным характером и с прекрасным лицом. Она живет сегодня в Венеции вдовой покойного графа Розенберга, умершего в Венеции послом королевы-императрицы Марии-Терезии; она блистает на своей родине мудрым поведением, умом и своими выдающимися общественными добродетелями. Все говорят, что ее единственным недостатком является то, что она небогата. Это правда, но никто не может об этом сожалеть; она одна может это чувствовать, когда бедность мешает ей быть щедрой.

В это время я заимел некую небольшую ссору с французским правосудием.

Глава X

Мое приключение с парижским правосудием. Мадемуазель Весиан.

Младшая дочь м-м Кинсон, у которой я поселился, часто приходила ко мне в комнату без приглашения, и, догадавшись, что она меня любит, я нашел, что было бы странным, если бы я решил быть с ней жестоким, тем более, что она была не без достоинств, имела красивый голос, читала все современные брошюры и говорила обо всем вдоль и поперек с живостью, вызывающей симпатию. Она была в благоуханном возрасте пятнадцати-шестнадцати лет.

Первые четыре-пять месяцев между мной и ею происходили только ребячества, но однажды, войдя в свою комнату очень поздно, я застал ее заснувшей на моей кровати. Заинтересовавшись, проснется ли она, я разделся, лег, и все остальное происходило молча. На рассвете она вышла и пошла к себе. Ее звали Мими. Два-три часа спустя случилось так, что пришла модистка с молодой девушкой, и они пригласили меня позавтракать. Девушка была хороша, но, изрядно потрудившись с Мими, я отправил их восвояси, поболтав с ними часок. Когда они выходили из моей комнаты, пришла м-м Кинзон с Мими прибрать мою постель. Я сел писать и услышал:

– Ах, плутовки!

– О ком это вы, мадам?

– Загадка не слишком сложная; вот запачканные простыни.

– Я виноват, извините; не говорите ничего и поменяйте их.

– Разве я чего-то говорю? Пусть снова приходят.

Она вышла, чтобы принести новые простыни, Мими осталась, я извинился перед ней за свою неосторожность, она рассмеялась и сказала, что небо покровительствует этому невинному событию. С этого дня Мими больше не церемонилась; она приходила спать со мной, когда хотела, не беспокоя меня, я отсылал ее, когда мне не хотелось, и наше маленькое сожительство протекало самым спокойным образом. Четыре месяца спустя Мими сказала мне, что беременна. Я ответил ей, что не знаю, что делать.

– Надо кое о чем подумать.

– Подумай.

– О чем ты хочешь, чтобы я подумала? Будет то, что будет. Я решила ни о чем не думать.

На пятый или шестой месяц живот Мими заставил ее мать догадаться о положении дел, Она схватила ее за волосы, побила ее, заставляя признаться и желая узнать, кто автор этой полноты, и Мими ей сказала, быть может и не солгав, что это я.

М-м Кинзон поднимается и заходит в ярости в мою комнату. Она бросается в кресло, переводит дух, умеряет свой гнев и высказывает мне свои упреки, кончая тем, что я должен жениться на ее дочери. При этом предложении я понимаю, о чем речь, и отвечаю, что женат в Италии.

– И с какой стати вы стали делать ребенка моей дочери?

– Уверяю вас, я не имел такого намерения, и, кстати, кто вам сказал, что это я?

– Она, месье, она сама; она в этом уверена.

– Я ее поздравляю. Что касается меня, готов поклясться, что я в этом не уверен.

И что?

И ничего. Если она беременна, она родит.

Она с угрозами уходит, и я через окно вижу, как она садится в фиакр. На другой день я вызван к комиссару квартала; я иду туда и застаю там м-м Кинзон, вооруженную всеми бумагами. Комиссар, спросив мое имя, с какого времени я в Париже, и некоторые другие вещи, и записав мои ответы, спрашивает, признаюсь ли я в том, что нанес обиду, в которой меня обвиняют, дочери присутствующей здесь дамы.

– Будьте добры, месье комиссар, записать слово в слово мой ответ.

– Очень хорошо.

– Я не нанес никакой обиды Мими, дочери дамы Кинзон, которая здесь присутствует, и полагаюсь на мнение самой Мими, к которой относился всегда по дружески, что ничего плохого ей не делал.

– Она говорит, что вы ее обрюхатили.

– Это возможно, но не наверняка.

– Она говорит, что наверняка, потому что она не встречалась с другим мужчиной, кроме вас.

– Если это так, то она несчастна, потому что мужчина не должен это делать ни с кем, кроме своей жены.

– Что вы ей давали, чтобы ее совратить?

– Ничего, потому что это она меня совратила, и мы сделали это по взаимному согласию.

– Была ли она девственна?

– Я не спрашивал ее об этом ни до, ни после, так что я не знаю.

– Ее мать требует от вас удовлетворения, и закон на ее стороне.

– У меня нет ничего такого, что могло бы ее удовлетворить, а что касается закона, я охотно его исполню, если узнаю, в чем он состоит, и буду изобличен в том, что я его нарушил.

– Вы должны согласиться. Не находите ли вы, что мужчина, сделав ребенка порядочной девушке в доме, где он живет, нарушает этим законы общества?

– Я согласен, поскольку мать считает себя обманутой; но когда она отправляет дочь ко мне в мою собственную комнату, не должен ли я предположить, что она готова спокойно перенести все последствия такой беседы?

– Она отправляла ее к вам только для того, чтобы она вам услужила.

– Она мне услужила так же, как и я услужил ей в рамках потребностей человеческой натуры; и если она направит ко мне ее этим вечером, я, может быть, сделаю то же, если Мими согласится, и ничего – насильно, ни вне пределов моей комнаты, за которую я исправно плачу за каждый день.

– Вы можете говорить, что хотите, но вы заплатите штраф.

– Я ничего не буду платить, потому что нельзя налагать штраф, когда нет нарушения закона, и если меня осудят, я буду апеллировать до последней инстанции, пока справедливость не восторжествует, потому что знаю, что я никогда не буду столь низок, чтобы отказать в ласке девушке, которая мне нравится и которая приходит за ней в мою собственную комнату, особенно, если уверен, что она делает это с согласия своей матери.

Таково было, с небольшими отклонениями, объяснение, которое я прочел и подписал, и которое комиссар отнес лейтенанту полиции, который пожелал меня выслушать и который, допросив мать и дочь, отпустил меня и приговорил неосмотрительную мать оплатить расходы комиссара. Я не уступил слезам Мими, чтобы избавить мать от расходов на ее роды. Она разродилась мальчиком, которого я отправил в «Отель-Дье»[42] на содержание нации. Мими после этого бежала из материнского дома, чтобы выступать в Комической опере, на ярмарке С.-Лорен у Моне. Не будучи известной, она не сочла за труд найти себе любовника, который принял ее за девственницу. Я был рад, когда встретил ее в театре на ярмарке. Я нашел ее очень хорошенькой.

– Я не знал, – сказал я ей, – что ты музыкантша.

– Как все мои товарищи. Дочери парижской Оперы не знают ни ноты, но тем не менее поют. Дело лишь в том, чтобы иметь красивый голос.

Я пригласил Мими на ужин у Патю, который нашел ее очаровательной. Но потом она сбилась с пути. Она влюбилась в скрипача по имени Берар, который поглотил все, что у нее было, и она исчезла.

Итальянские комедианты начали тогда ставить в своем театре пародии на оперы и трагедии, и я познакомился со знаменитой Шантийи, которая была любовницей маршала де Сакс и звалась Фавар, потому что поэт Фавар на ней женился. Она пела в пародии на «Тетиса и Пелею» г-на де Фонтенеля в роли Тонтон, с необычайным успехом. В нее влюбился за ее грацию и талант человек высочайших достоинств, которого знала вся Франция по его творениям. Это был аббат де Вуазенон, с которым я познакомился столь же близко, как и с Кребийоном. Все театральные творения, в которых сыграла м-м Фавар и которые составили ей имя, были плодом этого знаменитого аббата; он был избран в Академию после моего отъезда. Я познакомился с ним, я поддерживал с ним отношения и он удостоил меня своей дружбой. От меня он воспринял идею создания ораторий в стихах, которые были впервые пропеты в концерте духовной музыки в Тюильери в один из тех дней, когда по религиозным соображениям театры бывают закрыты. Этот аббат, тайный автор многих комедий, был человеком очень невысокой святости; он был полон ума и доброжелательности, известный острослов, чьи шутки повторялись повсюду и который, несмотря на это, никого не обидел. У него не было врагов, потому что его критические замечания скользили по поверхности и не ранили.

– Король зевает, – сказал он мне однажды, вернувшись из Версаля, – потому что должен завтра явиться в Парламент, чтобы занять скамью правосудия.

– Почему называют это место скамьей правосудия?

– Я не знаю. Может быть потому, что правосудие на ней спит.

Я увидел черты этого аббата в Праге, в лице графа Франсуа Хардига, в настоящее время полномочного министра императора при выборном дворе королей Саксонии. Этот аббат представил меня г-ну де Фонтенель, которому было тогда девяносто три года и который был не только замечательного ума, но и глубокий физик, знаменитый также своими остроумными словечками, из которых можно было бы составить сборник. Он не делал ни одного комплимента, чтобы не оживить его блесками ума. Я сказал ему, что приехал из Италии специально (exprès), чтобы сделать ему визит. Он ответил мне, обыграв слово – exprès[43]:

– Признайте, что пришлось долго ожидать.

Любезный ответ, и в то же время критический, потому что обнажает надуманность моего комплимента. Он показал мне свои опубликованные творения. Он спросил меня, отведал ли я французских спектаклей, и я ответил, что видел в Опере «Тетис и Пелея», его вещь, и поскольку я воздал ей хвалы, он сказал, что голова его была лысая (une tête pelée).

– В пятницу в «Комеди франсез», – сказал я, – я видел «Аталию».

– Это шедевр Расина, сударь, и Вольтер ошибается, обвиняя меня в том, что я ее критиковал, и приписывая мне эпиграмму, автора которой никто не знает, и последние два стиха которой очень плохи:

Pour avoir fait pis qu'Esther Comment diable as-tu pu faire?[44]

Мне сказали, что г-н де Фонтенель был нежным другом м-м де Тансэн, и что г-н Даламбер явился плодом этой связи. Ле Рон было имя его приемного отца. Я познакомился с Даламбером у м-м де Графиньи. Этот великий философ постиг секрет, как не выглядеть ученым, потому что окружал себя приятной компанией людей, далеких от науки. Он обладал также искусством прибавлять ума тем, кто разговаривал с ним.

Когда я во второй раз приехал в Париж, бежав из тюрьмы Пьомби, я устроил себе праздник, снова увидевшись с Фонтенелем, и он умер через две недели после моего приезда, в начале 1757 года.

Когда я в третий раз вернулся в Париж с намерением оставаться в нем до самой смерти, я рассчитывал на дружбу г-на Даламбера, но он умер через две недели после моего прибытия, в конце 1783 года. Я не увижу больше ни Парижа, ни Франции; я слишком опасаюсь расправ обезумевшего народа.

Г-н граф де Лоц, посол короля Польского, выборщика короля Саксонского, в Париже, поручил мне в том 1751 году перевести на итальянский французскую оперу, наполненную превращениями и большими балетами, вплетенными в сюжет оперы, и я выбрал «Зороастр» г-на де Каюзак. Я должен был адаптировать итальянские слова к французской музыке хоров. Музыка сохранилась прекрасно, но итальянская поэзия не блистала. Несмотря на это, я получил от щедрого монарха прекрасную золотую табакерку и доставил большое удовольствие своей матери.

В это же время прибыла в Париж м-ль Весиан вместе со своим братом, молодая, хорошего происхождения и образованная, красивая, нетронутая и любимая до последней степени. Ее отец, служивший военным во Франции, умер у себя на родине в Парме; его дочь осталась сиротой и, не имея, на что жить, последовала чьему-то совету продать все и пробраться со своим братом в Версаль, чтобы прибегнуть к состраданию военного министра и что-нибудь получить. Сойдя с дилижанса, она сказала кучеру фиакра отвезти ее в меблированную комнату по соседству с Итальянским театром, и фиакр отвез ее в Бургундский отель на улице Моконсей, где жил я.

Утром мне сказали, что на моем последнем этаже поселились двое новоприбывших молодых итальянцев, брат и сестра, очень красивые, но не имеющие с собой ничего, кроме маленького саквояжа. Итальянцы, вновь прибывшие, красивые, бедные и мои соседи – пять поводов, чтобы пойти лично посмотреть, что это. Я стучу, снова стучу, и вот – мальчик в рубашке открывает мне дверь и просит извинения, что он в рубашке.

– Это я должен извиниться. Я пришел в качестве итальянца и вашего соседа предложить вам свои услуги.

Я вижу матрас на полу, на котором в качестве брата спит этот мальчик, и кровать, закрытую занавесками, где должна находиться, как я понимаю, его сестра, и говорю, не видя ее, что если бы я подумал, что они в девять часов утра еще в постели, я бы не осмелился стучать к ним в дверь. Она отвечает, не показываясь, что она спала больше, чем обычно, так как устала с дороги, и что она сейчас встанет, если я буду любезен дать ей минутку.

– Я вернусь в свою комнату, мадемуазель, и вы будьте добры известить меня, когда будете готовы принять мой визит. Я ваш сосед.

Четверть часа спустя, вместо того, чтобы меня позвать, она входит сама и, исполнив изысканный реверанс, говорит, что пришла вернуть мне визит, и что ее брат придет, когда будет готов. Я благодарю ее, приглашаю сесть, искренне объясняю интерес, который она мне внушает; она этим польщена и, не дожидаясь дальнейших расспросов, рассказывает мне всю короткую и простую историю, которую я выше описал; Она заканчивает ее, сказав, что должна подумать, чтобы найти за день менее дорогое жилье, потому что у нее осталось только шесть франков и ей нечего продать. Ей надо платить на месяц вперед за ту комнату, что она занимает. Я спрашиваю, есть ли у нее рекомендательные письма, она достает из кармана пакет, и я вижу семь или восемь сертификатов со службы ее отца, выписку из свидетельства рождения его, ее и ее брата, свидетельство о смерти, свидетельства о добром поведении, о бедности и паспорта, и это все.

– Я представлюсь вместе с братом, – говорит она, – военному министру, и я надеюсь, что он сжалится над нами.

– Вы никого не знаете?

– Никого. Вы первый человек во Франции, которому я рассказала мою историю.

– Мы соотечественники. Вас рекомендует ваше положение и ваше лицо, я хочу быть вам советчиком, если позволите. Дайте мне ваши бумаги, я с ними ознакомлюсь. Не говорите никому, что вы находитесь в нищете, не выходите из отеля, и вот вам от меня два луи.

Она принимает их с благодарностью.

М-ль Весиан была брюнетка шестнадцати лет, очень интересная, хотя и не настоящая красавица. Хорошо говоря по-французски, она рассказала мне о своих плачевных обстоятельствах без заискивания и без той робости, которая исходит из опасения, что лицо, которое это слушает, может воспользоваться бедствиями, о которых ему поведали. У нее был вид ни гордый, ни униженный, она не теряла надежды и не хвалилась своей храбростью: с благородной сдержанностью и без малейших признаков желания выставить напоказ свою добродетель, она являла, однако, нечто, что обезоруживало развратника; ее глаза, ее красивое лицо, белизна ее кожи, ее свежесть, ее небрежный наряд, – все меня искушало, но, несмотря на то, что она привлекла меня с первого момента возникновения чувства, я не только не предпринял ничего относительно нее, но положительно решил, что я не буду первым, кто толкнет ее на дурную дорожку. Я отложил на другое время разговоры, которые могли бы прозондировать ее на эту тему и, быть может, склонить ее к другим отношениям; Но в этот первый момент я сказал ей лишь, что она прибыла в город, где ее судьба должна свершиться и где все ее качества, данные ей природой, казалось бы, чтобы ей помочь, могут стать причиной безвозвратных потерь.

Вы приехали в город, – сказал я ей, – где богатые мужчины презирают свободных женщин, кроме тех, которые пожертвовали им свою добродетель. Если вы такая, как я думаю, и если вы решились ее сохранить, готовьтесь терпеть нужду, и если вы чувствуете в себе дух, свободный от предрассудков и готовый согласиться на все ради достижения обеспеченного состояния, постарайтесь, по крайней мере, не дать себя обманывать. Не верьте позолоченным словам, которые вам будет говорить воспламененный мужчина, чтобы добиться ваших милостей; доверяйте ему лишь тогда, когда факты будут предшествовать словам, потому что после наслаждений пламя угаснет, и вы окажетесь обмануты. Остерегайтесь также предполагать бескорыстные чувства в тех, кого видите очарованным вашими прелестями: они вам воздадут фальшивой монетой за ваши полноценные сокровища. Не будьте легкомысленны. Что касается меня, я не сделаю вам дурного, и надеюсь, что смогу сделать что-то доброе, я уверяю вас, что воспринимаю как свою сестру, потому что слишком молод, чтобы сойти за отца; я не говорил бы так, если бы не находил вас очаровательной.

Вошел ее брат, и я увидел красивого мальчика восемнадцати лет, хорошо сложенного, но без всякого блеска, говорящего очень мало и с невыразительным лицом. Мы позавтракали, и когда я захотел узнать от него, чем бы он хотел заняться, он ответил, что чувствует себя готовым делать все, чтобы устроить прилично свою жизнь.

– Есть ли у вас какие-либо таланты?

– Я неплохо пишу.

– Это уже кое-что. Остерегайтесь, если будете выходить, всех, не ходите ни в какие кафе, на прогулках ни с кем не разговаривайте. Ешьте у себя со своей сестрой, и скажите, чтобы вам выделили маленький кабинет на четвертом этаже. Напишите сегодня что-нибудь на французском и отдайте мне завтра утром, и надейтесь на лучшее. Что касается вас, мадемуазель, вот для вас книги, выберите. У меня есть ваши бумаги, я смогу сказать вам что-то завтра, потому что вернусь сегодня очень поздно.

Она взяла книги и с благодарным видом ушла, сказав, что вполне мне доверяет.

Очень желая оказаться полезным этой девушке, я целый день говорил везде, где только не был по этому делу, и слышал повсюду от мужчин и женщин, что если она в какой-то мере красива, она не пропадет, и ей надо действовать, а относительно ее брата меня уверили, что, если он хорошо пишет, ему найдут место в какой-нибудь конторе. Я подумал найти какую-нибудь светскую женщину, которая могла бы рекомендовать ее г-ну д’Аржансону и представить ему. Это был правильный путь, я чувствовал, что смогу пока ее поддержать, и я попросил Сильвию поговорить с мадам де Монконсей, которая имела большое влияние на военного министра. Она мне обещала, но захотела перед этим посмотреть на девушку.

Я вернулся к себе в одиннадцать часов и, увидев свет в комнате Весиан, постучался туда, и она мне открыла, сказав, что не ложилась, в надежде меня увидеть. Я дал ей отчет в том, что сделал для нее, и нашел ее готовой ко всему и полной благодарности. Она говорила о своем положении с видом гордого безразличия, призванным сдержать слезы, которые она не хотела показывать, но я видел ее глаза, которым сдерживаемые рыдания придали особый блеск; это зрелище исторгло из меня вздох, которого я устыдился. Наши разговоры продолжались два часа. Объяснение, изложенное в приличных выражениях, дало мне понять, что она никогда не любила, и, соответственно, заслуживает любовника, который достойным образом вознаградил бы ее за принесенную ему в жертву невинность. Вряд ли можно рассчитывать, что это был бы брак; юная Весиан никогда бы не пошла на неверный шаг, но она не выглядела недотрогой, и не старалась внушить мне, что не пошла бы на него за все золото мира; она хотела только не отдаваться из каприза или какого-то пустяка.

Я вздыхал, слушая эти рассудительные речи, не по возрасту искренние, и распалялся. Я вспоминал бедную Люси из Пасеан, мое раскаяние, мою вину в том, что я поступал с ней так, как я поступал, и чувствовал, что сижу рядом с овечкой, которая вот-вот станет добычей некоего голодного волка, которая была выращена не для этого и воспитана с чувством добродетели и чести. Я вздыхал о том, что не в силах был ни составить ее счастье в незаконном соединении, ни быть ее защитником. Я видел, что, защищая ее, я принесу ей больше вреда, чем пользы, и вместо того, чтобы помочь ей в обретении честной судьбы, я, может быть, приведу к ее утрате. Я сидел возле нее, говоря ей о чувствах, но никогда о любви, целуя, возможно слишком часто, ее руку, но никогда не переходя к разрешению, и даже к началу, которое слишком быстро переходит к завершению, и от которого я обязан был ее охранить; не было бы в таком случае никакой надежды на удачу у нее, ни возможности освободиться от обязательств у меня. Я любил женщин до безумия, но всегда предпочитал им свою свободу. Когда появлялась опасность ее утерять, спастись я мог только случайно.

Было три часа ночи, когда я раскланялся с м-ль Весиан, которая, естественно, не могла отнести мою сдержанность на счет моего чувства чести, по-видимому, приписав ее либо моей стыдливости, либо бессилию, либо какой-нибудь секретной болезни, но никак не недостатку желания, так как моя страсть достаточно виделась в моих глазах, в той смешной жадности, с которой я целовал ее руки и пальцы. Таков я был с этой очаровательной девушкой, и в чем раскаялся впоследствии. Я сказал, пожелав ей приятных снов, что завтра мы пообедаем вместе.

Мы пообедали очень весело, и ее брат пошел пройтись после обеда. Окна моей комнаты, откуда виделась вся Французская улица, позволяли видеть все экипажи, подъезжающие к дверям Итальянского театра, где происходило в этот день большое стечение народа. Я спросил у своей соотечественницы, не хочет ли она, чтобы я отвел ее на комедию; она с радостью согласилась; я посадил ее в амфитеатре и оставил там, сказав, что мы вернемся домой в одиннадцать часов. Я не хотел находиться возле нее, чтобы избежать возможных вопросов, потому что чем проще она выглядела, тем больший интерес вызывала.

Поужинав у Сильвии, я вернулся к себе и увидел у дверей очень элегантный экипаж; мне сказали, что он принадлежит молодому сеньору, который ужинал с м-ль Весиан и находится еще там. Ну вот она и на тротуаре. Я посмеялся над собой и пошел спать.

Я просыпаюсь назавтра, вижу фиакр, останавливающийся у дверей отеля, молодого мужчину, одетого в легкое платье, который выходит из него, поднимается и заходит к моей соседке. Мне все равно. Я одеваюсь, чтобы выйти, и тут – Весиан, который входит и говорит мне, что не заходит к сестре, так как там находится сеньор, который ужинал с ней накануне.

– Это нормально.

– Он богат и в высшей степени вежлив. Он хочет проводить нас по Версалю, и намерен найти мне должность.