История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 3

– Кто он?

– Я не знаю.

Я беру их бумаги в пакете и отдаю ему, чтобы он вернул их своей сестре; затем ухожу. Я возвращаюсь в три часа, и консьержка передает мне записку от мадемуазель, которая уехала и просила мне ее передать. Я иду в свою комнату, вскрываю записку и нахожу там два луи и такие слова: «Я возвращаю вам деньги, которые вы мне одолжили, и благодарю вас. Граф де Нарбонн заинтересовался мной и хочет только добра мне и, разумеется, моему брату, и я напишу вам обо всем из дома, где он хочет, чтобы я поселилась, и где мне не надо будет ни о чем заботиться; однако я высоко ценю вашу дружбу и прошу вас сохранить ее для меня. Мой брат оставит за собой кабинет на четвертом этаже, а моя комната остается за мной весь месяц, потому что я ее оплатила».

Отделение брата сказало все. Она проделала все очень быстро. Я решил больше с этим не связываться и переосмыслил свое решение оставить ее нетронутой для этого юного графа, который сделает с ней бог знает что. Я оделся, чтобы пройтись по Французской улице и разузнать об этом Нарбонне, потому что, хотя и раздраженный, я хотел все знать. В Комеди-Франсез первый встречный мне рассказал, что Нарбонн сын богатого отца, от которого он зависит, что он погряз в долгах и что он обегал всех девок Парижа.

Я бывал все дни на двух-трех спектаклях, скорее для того, чтобы познакомиться с Нарбонном, чем чтобы повидаться с Весиан, которую, я полагал, я презираю, и прошло восемь дней без того, чтобы я мог что-то узнать, либо повидать этого юного сеньора; я начал забывать об этом приключении, когда Весиан вошел в мою комнату в восемь часов утра и сказал, что его сестра находится в своей и хочет со мной говорить. Я пошел, не теряя ни минуты, и нашел ее очень грустной и с огромными глазами. Она сказала брату пойти пройтись рассказала мне следующее:

– Г-н де Нарбонн, которого я полагала порядочным, потому что мне нужно было, чтобы он был таковым, подсел ко мне там, где вы меня оставили, и сказал, что мое лицо его заинтересовало, и спросил меня, кто я. Я сказала ему то же, что и вам. Вы обещали мне подумать обо мне; но Нарбонн сказал, что ему нет нужды думать об этом, и что он все сделает быстро. Я ему поверила; я оказалась дурой. Он меня обманул, он – мошенник.

Поскольку она не могла сдержать больше слез, я отошел к окну, чтобы дать ей время вытереть их, и несколько минут спустя вернулся к ней.

– Расскажите мне все, дорогая Весиан, и облегчите себе душу. Не считайте себя виноватой передо мной, потому что, в сущности, я причина вашего несчастья. У вас бы не было теперь горя, которое отягчает вашу душу, если бы я не проявил неосторожность и не отвел вас в комедию.

– О, месье! Не говорите этого; должна ли я пенять вам за то, что вы сочли меня умной? Коротко. Он предложил мне свое попечение при условии, что я дам ему твердый знак своего доверия к нему; этим знаком было поселиться у одной приличной женщины в маленьком доме, который он снимает, и при том без своего брата, потому что злословие может счесть его моим любовником. Я дала себя уговорить. Несчастная! Могла ли я туда поехать, не спросив у вас совета? Он сказал мне, – и обманул меня, – что респектабельная особа, к которой он меня привел, отведет меня в Версаль, где появится и мой брат, и мы оба будем представлены министру. После ужина он ушел, сказав, что приедет за мной завтра в фиакре, и дал мне два луи и золотые часы, думаю, чтобы внушить мне, что он богатый сеньор, который взялся заботиться обо мне без всяких задних мыслей.

Приехав в свой домик, он представил меня женщине, которая по своему виду не показалась мне респектабельной, и держал меня там все эти восемь дней, приходя, уходя и возвращаясь и ни на что не решаясь, пока, наконец, сегодня, в семь часов утра, эта женщина не сказала мне, что по семейным соображениям г-н граф должен уехать в деревню, и что у дверей стоит фиакр, который отвезет меня в отель «Бургундия», откуда он меня привез, и куда он ко мне вернется в свое время. Она сказала с грустным видом, чтобы я отдала ей золотые часы, которые он мне дал, поскольку она должна вернуть их часовщику, которому месье забыл заплатить. Я сразу ей их вернула, не говоря ни слова, завернула в платок все, что со мной было, и полчаса назад вернулась сюда.

Через минуту я спросил у нее, надеется ли она его увидеть при его возвращении из деревни.

– Мне его увидеть! С ним разговаривать!

Я быстро вернулся к окну, чтобы еще дать место ее слезам, потому что она всхлипнула. Никогда еще несчастная девушка в плачевной ситуации меня так не трогала. Жалость пришла на место нежности, которую она мне внушала восемь дней назад, и, несмотря на то, что она меня не обвиняла, я ощущал себя главной причиной ее несчастья; соответственно, я считал себя обязанным вернуть ей прежнюю дружбу. Бесчестное поведение Нарбонна возмутило меня до того, что, если бы я знал, где мне найти его одного, наверное, я бы, не говоря Весиан, напал на него.

Я воздержался расспрашивать ее в деталях об истории этих восьми дней, которые она провела в этом домике. Это была история, которую я знал сердцем, не нуждаясь в том, чтобы она терпела унижение, непосредственно рассказывая ее. В отобранных назад часах я видел бесчестье, низкий обман, скаредность, позор этого несчастного. Я дал ей более четверти часа, простояв у окна; я вернулся, когда она меня позвала, и нашел ее менее печальной. В великом горе слезы – незаменимое облегчение. Она просила меня отнестись к ней как к дочери, заверила, что больше не проявит себя недостойно, и просила сказать, что она должна делать.

Сейчас вы должны, – сказал я, – не только забыть вину Нарбонна, но забыть также ошибку, которую вы допустили. Что сделано, то сделано, дорогая Весиан; вы должны вернуть себе самоуважение и снова принять тот вид, который блистал на вашей прекрасной физиономии восемь дней назад. В вас видны были честность, искренность, прямодушие и та гордая уверенность, которая пробуждает симпатию в тех, кто с ними сталкивается. Все это снова должно возродиться в вашем лице, потому что именно эти качества способны заинтересовать порядочных людей, а вы в этом должны быть сейчас заинтересованы больше, чем всегда. Что касается меня, моя дружба мало что значит, но я предлагаю вам ее в полной мере, заверяя, что теперь вы можете ей располагать даже в большей мере, чем восемь дней назад. Обещаю, что я вас не покину, пока вы не станете уверены в своем будущем. Я не знаю, что вам сейчас сказать, но будьте уверены, что я о вас думаю.

– Ах, дорогой друг! Если вы обещаете думать обо мне, я больше ни о чем не прошу. Несчастная! Нет больше никого, кто бы обо мне думал.

Это заключение так ее затронуло, что я увидел, как задрожал ее подбородок и у нее перехватило дыхание. Я позаботился о ней, не прибегая ни к чьей помощи, пока не увидел, что она снова успокоилась. Я рассказал ей истории, частью реальные, частью выдуманные, о мошенничествах тех, кто только и занимается в Париже тем, что обманывает девушек; я рассказал также несколько забавных историй, чтобы ее развеселить, и закончил тем, что она должна возблагодарить небеса за то, что приключилось у нее с Нарбонном, потому что это несчастье было ей необходимо, чтобы она стала более осмотрительна в будущем.

Все время, пока длилась эта беседа вдвоем, во время которой я воистину проливал бальзам на свою душу, я воздерживался от того, чтобы брать ее за руку и подавать ей малейшие знаки своей нежности, потому что единственным чувством, которое владело мной, была жалость. Я почувствовал настоящее удовольствие, когда, по истечении двух часов, я увидел, что она приободрилась и прониклась решимостью героически пережить свое горе. Она встала, посмотрела на меня одновременно с доверием и сомнением и спросила, нет ли у меня неотложных дел, которые должны занять меня днем; я ответил, что нет.

– Ладно, – сказала она, – проводите меня куда-нибудь в окрестности Парижа, где бы я могла, подышав свежим воздухом, обрести тот вид, который вы считаете необходимым для меня, чтобы я могла снискать расположение тех, кто меня увидит. Если я смогу хорошо поспать этой ночью, я чувствую, что смогу еще снова быть счастливой.

– Я благодарен вам за это доверие, я пойду оденусь, и мы куда-нибудь поедем, когда вернется ваш брат.

– При чем тут мой брат?

– Подумайте, дорогая, о том, что вы должны внушить Нарбонну стыд и сожаленье на всю жизнь своим поведением. Представьте себе, что он узнает, что в тот же день, как он вас выгнал, вы пошли на прогулку вдвоем со мной, – он восторжествует и скажет, что поступил с вами, как вы того заслуживаете. В то же время, идя с братом, вы не дадите никакой пищи для злословия или клеветы.

Хорошая девочка покраснела и согласилась подождать брата, который вернулся через четверть часа, и я отправил его искать фиакр. К моменту, когда мы поднялись, появился Баллетти, который пришел меня проведать. Я пригласил его присоединиться, представив предварительно девушке, он согласился, и мы отправились в Грос Кэй[45] – есть матлот, тушеную говядину, омлет, голубей на вертеле; девушка заметно повеселела в беспорядке этого обеда.

Весиан пошел после обеда пройтись в одиночку, и его сестра осталась с нами. Я с удовольствием увидел, что Баллетти находит ее привлекательной, и, не советуясь с ним, задумал привлечь моего друга к обучению ее танцам. Я рассказал ему о ее ситуации, об основаниях, по которым она покинула Италию, о слабой надежде, что она получит какой-то пенсион при дворе, и о необходимости приобрести какую-то профессию, соответствующую ее полу, чтобы иметь, на что жить. Балетти думает и говорит, что готов все сделать, и, хорошо рассмотрев ее телосложение и физическое состояние девушки, заверяет ее, что найдет способ заставить Лани[46] принять ее в балетную труппу Оперы.

– Тогда надо, – говорю я ему, – завтра начать давать ей уроки. Мадемуазель живет в комнате, соседней с моей.

План сложился в течение часа, и Весиан разразилась смехом от мысли, что станет танцовщицей – вещь, которая никогда не приходила ей в голову.

– Но можно ли научиться танцевать так наспех? Я умею танцевать только менуэт и охотно участвую в контрдансах, но не знаю ни одного па.

– Фигуранты Оперы, – ответил ей Баллетти, – знают не больше вашего.

– И сколько я могу попросить у г-на Лани, потому что, мне кажется, я не могу претендовать на много.

– Нисколько. В Опере не платят фигурантам.

– На что же мне жить?

– Об этом не заботьтесь. Такая как вы найдет с десяток богатых сеньоров, которые предложат вам свои подношения. Вам останется только хорошо выбрать. Мы увидим вас осыпанной бриллиантами.

– Теперь я понимаю. Меня туда примут и будут содержать в качестве любовницы.

– Именно так. Это гораздо лучше, чем четыреста франков пенсиона, которых вы, быть может, добьетесь после долгих усилий.

Она смотрела на меня в удивлении, стараясь понять, серьезно ли все это, или это просто шутка, и когда Баллетти отошел, я уверил ее, что это наилучшее для нее решение, по крайней мере, если она не предпочтет ему печальную участь горничной какой-нибудь гранд-дамы, которуюудастся найти. Она сказала, что не хотела бы быть горничной даже у королевы.

– А фигуранткой Оперы?

– Это лучше.

– Вы смеетесь?

– Умираю от смеха. Содержанкой большого сеньора, который покроет меня бриллиантами! Я постараюсь выбрать самого старого.

– Прекрасно, дорогой друг; но остерегитесь наставить ему рога.

– Обещаю, что буду ему верна. Но он найдет должность моему брату.

– В этом не сомневайтесь.

– Но в ожидании, пока меня примут в Оперу и представится мой престарелый влюбленный, кто даст мне, на что жить?

– Я, Баллетти и все мои друзья, и все это без всякого другого интереса, кроме, чтобы смотреть в ваши прелестные глаза, и быть уверенными, что вы ведете себя разумно, и заботиться о вашем благополучии. Я убедил вас?

– Вполне убедили; я буду делать только то, что вы мне велите. Будьте только всегда мне другом.

Мы вернулись в Париж, когда уже стемнело. Я отправил Весиан в отель и пошел ужинать с моим другом, который за столом попросил свою мать поговорить с Лани. Сильвия сказала, что это будет лучше, чем ходатайствовать о нищенской пенсии в военном ведомстве. Говорили о проекте, который обсуждался в совете Оперы, который состоял в том, чтобы сделать платными все места фигуранток и певиц хоров в Опере; хотели даже сделать их дорогостоящими, потому что, чем они будут дороже, тем больше девицы, их занимающие, будут стимулированы. Этот проект, в ряду других скандальных мер, имел, однако, видимость разумности. Он должен был некоторым образом облагородить положение мерзавцев, продолжавшее быть презираемым. Я отметил в то время несколько фигуранток и певиц, некрасивых и бесталанных, и, несмотря на это, живущих вполне благополучно; считалось, что девица в этом статусе должна проявлять то, что в народе называют благоразумием, хотя на самом деле каждый, кто захотел бы жить благоразумно, умер бы с голоду. Однако если новенькой удастся продержаться благоразумно хотя бы месяц, очевидно, что ее судьба сложится удачно, потому что в таком случае сеньоры, которые вознамерятся завладеть этой респектабельной разумницей, – самые респектабельные. Большой сеньор очарован, когда публика, при появлении опекаемой им девицы, называет его имя. Он спускает ей даже некоторую неверность, при условии, что она не отбрасывает то, что он ей дает, и дело при этом не выглядит слишком скандальным; наличие альфонса редко вызывает возражения, и, впрочем, содержатель не приходит ужинать к своей содержанке без того, чтобы заранее не оповестить ее об этом. Побуждало французских знатных сеньоров иметь на содержании девиц из Оперы то, что все эти девицы принадлежали королю в качестве членов его Королевской Академии музыки.

Я вернулся в одиннадцать часов и, видя комнату Весиан приоткрытой, вошел в нее. Она была в постели.

– Я сейчас встану, потому что хочу поговорить с вами.

– Оставайтесь в постели и разговаривайте так. Я нахожу вас так более прекрасной.

– Это мне приятно.

– О чем вы хотите со мной говорить?

– Ни о чем; только поговорить о том, что я собираюсь сделать. Я сохраняю целомудрие лишь с той целью, чтобы найти человека, ценящего его лишь для того, чтобы разрушить.

– Так и есть; и поверьте мне, все в этой жизни устроено так же. Мы примеряем все на себя, и каждый из нас тиран. Вот почему лучшее существо – это то, которое терпит. Мне нравится, что вы становитесь философом.

– Как можно им стать?

– Надо думать.

– Как долго?

– Всю жизнь.

– И это никогда не кончится?

– Никогда; но получаешь то, что можешь, и доставляешь себе такую порцию счастья, какую можешь.

– И это счастье, в чем оно состоит?

– Его ощущаешь во всех удовольствиях, что доступны философу – и когда он думает, что доставил их себе, и когда чувствует, что подавил в себе предрассудки.

– Что есть удовольствие? И что есть предрассудок?

– Удовольствие это радость чувств; это полное удовлетворение их потребностей; когда чувства, исчерпав себя, или утомившись, хотят отдыха, чтобы перевести дух, или возродиться вновь, удовольствие переходит в воображение, ему нравится размыслить о счастье, что доставляет ему успокоение. Или иначе, философ – тот, кто не отвергает никаких удовольствий, если они не порождают при этом еще больших страданий, и умеет их себе доставить.

– И вы говорите, что это зависит от способности подавить в себе предрассудки. Что такое предрассудки, и как можно их подавить, откуда взять силы на это?

– Вы задаете мне, дорогой друг, вопрос, который моральная философия считает самым великим: это урок, который дает нам вся жизнь. Но скажу вам коротко, что предрассудок – это все, вроде обязанности, которой не находится объяснения в природе.

– Философ, стало быть, должен сделать своим основным занятием изучение природы?

– Это все, что он должен делать. Самый ученый это тот, кто меньше ошибается.

– Кто же из философов, по-вашему, меньше ошибается?

– Это Сократ.

– Но он ошибся.

– Да, в метафизике.

– Ох! Мне это не интересно. Мне кажется, можно обойтись без этой науки.

– Вы ошибаетесь, потому что сама мораль есть метафизика физики, потому что все есть природа. Поэтому можете считать глупцом любого, кто скажет вам, что сделал новое открытие в метафизике. Но здесь я должен оставить вас без объяснения. Продвигайтесь потихоньку. Думайте, делайте заключения в зависимости от верного суждения, имейте всегда в виду ваше благополучие, и будете счастливы.

– Ваше поучение мне нравится гораздо больше, чем урок танца, который мне даст завтра Баллетти, потому что я предвижу, что я от него устану, в то время как сейчас я с вами совсем не устала.

– Отчего вы решили, что не устали?

– Из-за того, что не хочу, чтобы вы уходили.

– Чтобы мне умереть, дорогая Весиан, если когда-нибудь философ определял усталость лучше, чем вы. Какое удовольствие! Отчего я хотел бы продемонстрировать его, обняв вас?

– Это оттого, что наши души могут обрести счастье, только находясь в согласии с нашими чувствами.

– Как, божественная Весиан, выкристаллизовался ваш ум!

– Это вы, мой божественный друг, явились его акушером, и я понимаю вас, поскольку почувствовала ваше желание.

– Удовлетворим же наши желания, дорогой друг, и обнимем друг друга.

В этих рассуждениях мы провели всю ночь, и на рассвете наша радость стала полной, в чем мы уверились, поскольку и не подумали о том, что дверь комнаты была открыта, – признак того, что нам и не пришло в голову пойти ее закрыть.

Баллетти дал ей несколько уроков, она была принята в Оперу, и в течение двух – трех месяцев продержалась там, руководствуясь теми правилами, которые я ей преподал и которые ее замечательный ум воспринял как необходимые. Она избегла всех, кто пытался ее завоевать, потому что они казались ей в чем-то похожими на Нарбонна. Тот, кого она выбрала, был сеньор, отличающийся от других, потому что сделал для нее то, что не делал ни один из прочих. Он предложил ей покинуть театр. Он снял для нее маленькую ложу, в которой она проводила все дни оперы, где она принимала своего содержателя и его друзей. Это был г-н граф де Трессан, если не ошибаюсь, или де Треан – в этом моя память колеблется. Она сделала его счастливым и оставалась с ним до самой его смерти. Она живет еще в Париже, ни в ком не нуждаясь, потому что ее любовник ее обеспечил. О ней больше нет речи, потому что женщина пятидесяти шести лет, живущая в Париже, как бы уже и не существует. После ее ухода из отеля де Бургонь я больше с ней не разговаривал: когда я видел ее в бриллиантах, и когда она видела меня, наши души приветствовали друг друга. Ее брат был устроен, но он не достиг ничего больше, чем женился на Пульчинелле, которая уже, возможно, умерла.

Глава XI

Прекрасная О’Морфи. Художник-обманщик. Я творю каббалу у графини Шартрской. Я покидаю Париж. Мое пребывание в Дрездене и отъезд из этого города.

Моему другу Патю на ярмарке Сен-Лорен пришло на ум поужинать с фламандской актрисой по имени Морфи, и он пригласил меня поучаствовать в этой затее; я согласился. Сама Морфи меня не трогала, но все равно: интерес друга – достаточная причина. Он предложил два луи, которые были приняты, и мы отправились после оперы в дом красотки на улице Deux-Portes-St-Sauveur[47]. После ужина Патю возымел желание лечь с ней, и я попросил для себя кушетку в каком-нибудь уголке дома. Маленькая сестра Морфи, хорошенькая грязная шлюшка, сказала, что предоставит мне свою кровать, но хочет малый экю; я согласился. Она отвела меня в комнату, где я увидел лишь соломенный тюфяк на трех-четырех досках.

– Это ты называешь кроватью?

– Это моя кровать.

– Я ничего не хочу и ты не получишь свой малый экю.

– А вы думали раздеться полностью, чтобы здесь спать?

– Конечно.

– Странное дело. Но у нас нет простыней.

– Так ты спишь одетая?

– Отнюдь нет.

– Ладно. Ложись сама спать, и получишь свой малый экю. Я хочу на тебя посмотреть.

– Ладно. Но вы мне ничего не сделаете.

– Ничегошеньки.

Она раздевается, ложится и укрывается старой занавеской. Ей было тринадцать лет. Я смотрел на эту девушку; я смахнул с себя всякое предубеждение, я не видел больше в ней шлюшку в лохмотьях: она была совершенной красоты. Я захотел рассмотреть ее всю, она отбивалась, смеялась, она не хотела, но шестифранковый экю сделал ее покорной как овечка; она не имела других недостатков, кроме того, что была грязна; я вымыл ее всю своими руками; мой читатель знает, что любование неразрывно связано с другими апробациями, и я увидел, что маленькая Морфи расположена позволить мне делать все, что хочу, за исключением того, что делать мне не хотелось. Она предупредила, что этого она мне не позволит, потому что это, по мнению ее старшей сестры, должно стоить двадцать пять луи. Я сказал ей, что мы поторгуемся об этом другой раз; впрочем, она выдала мне все знаки своей будущей благосклонности в этом, продемонстрировав в наибольшем изобилии все, чего бы я ни захотел.

Маленькая Елена Прекрасная, которую я оставил нетронутой, отдала своей сестре шесть франков и сказала ей, чего она ждет от меня. Та позвала меня, перед тем, как я ушел, и сказала, что, нуждаясь в деньгах, немного уступит. Я ответил, что приду завтра поговорить об этом. Я захотел, чтобы Патю посмотрел на нее такой, как я увидел, чтобы и он убедился, что невозможно найти красоты более совершенной. В этой Елене, белой, как лилия, собралось все, что природа и искусство художников могли собрать самого красивого. Плюс к этому, красота физиономии, которая говорила о душе, созерцающей мир с самым дивным спокойствием. Она была блондинка. Я пришел туда вечером, и, не договорившись в цене, предложил ей двенадцать франков, с тем, чтобы сестра предоставила свою кровать, и, наконец, мы договорились, что я буду давать ей каждый раз двенадцать франков за то, за что я готов был бы заплатить и шесть сотен. Лишек был велик, но Морфи была из породы греков, и в этом вопросе не проявляла никакой щепетильности. Было ясно, что я никогда не решусь потратить двадцать пять луидоров и лучше соглашусь ее потерять. Старшая Морфи сочла меня самым большим дурнем, потому что за два месяца я потратил три сотни франков даром. Она отнесла это на счет моей скупости. Какая там скупость! Я заплатил шесть луи, чтобы заказать ее портрет обнаженной немецкому художнику, который изобразил ее как живую. Она лежала на своем матрасе, закинув руки и шею на подушку и откинув голову назад. Искусный художник изобразил ее ноги и бедра таким образом, что глаз не мог представить ничего лучше. Я сказал подписать внизу: О’Морфи. Имя не из Гомера, но, тем не менее, греческое, означающее «Прекрасная».

Но таковы тайные пути могучей судьбы. Мой друг Патю захотел иметь копию этой картины. Разве можно отказать другу? Тот же художник сделал копию, отправился в Версаль, показал ее, вместе с несколькими другими портретами, г-ну де Сен-Квентин, а тот показал их королю, который захотел проверить, верен ли оригиналу портрет «Гречанки». В случае, если это так, монарх изъявил желание, чтобы оригинал загасил пламя, зажженное в его душе.