Социальное насилие

Сохранение смертной казни во многих штатах США и в Японии (правда, чрезвычайно редко в ней применяемой) свидетельствует, с моей точки зрения, о недостаточной (неполной) их цивилизованности.

Другим важным элементом системы наказания, свидетельствующим о большей или меньшей цивилизованности общества и государства, является лишение свободы, точнее, его место в системе наказания, масштабы применения, предельные сроки, условия отбывания.

Ко второй половине ХХ века становится ясно, что наказание и, прежде всего, лишение свободы не выполняет свою функцию сокращения преступности. В настоящее время в большинстве цивилизованных стран осознается «кризис наказания», кризис уголовной политики и уголовной юстиции, кризис полицейского контроля[315]. Благодаря книгам известного норвежского криминолога Н. Кристи, изданным на русском языке, можно подробнее ознакомиться с этой проблемой[316].

«Кризис наказания» проявляется, во-первых, в том, что после Второй мировой войны во всем мире наблюдался рост преступности, несмотря на все усилия полиции и уголовной юстиции. Во – вторых, человечество перепробовало все возможные виды уголовной репрессии (включая квалифицированные виды смертной казни – четвертование, заливание расплавленного свинца в глотку, замуровывание заживо, сожжение на костре и т. п.) без видимых результатов (неэффективность общей превенции). В-третьих, как показал в 1974 г. Т. Матисен, уровень рецидива относительно стабилен для каждой конкретной страны и не снижается, что свидетельствует о неэффективности специальной превенции[317]. В – четвертых, по мнению психологов, длительное (свыше 5 – 6 лет) нахождение в местах лишения свободы приводит к необратимым изменениям психики человека[318]. Впрочем, о губительном (а отнюдь не «исправительном» и «перевоспитательном») влиянии лишения свободы на психику и нравственность заключенных известно давно. Об этом подробно писал еще М. Н. Гернет[319]. Никогда и никого не удавалось еще «исправить» тюремным заключением. Совсем наоборот. Тюрьма служит школой криминальной профессионализации, а не местом исправления.

Как заметил А. Э. Жалинский, «Реализация уголовного закона может стать совершенно непереносимой для общества, заблокировав иные процессы…Наказание – это очевидный расход и неявная выгода… Следует учитывать хорошо известные свойства уголовного права, состоящие в том, что оно является чрезвычайно затратным и весьма опасным средством воздействия на социальные отношения»[320].

Осознание неэффективности традиционных средств контроля над преступностью и негативных последствий такого распространенного вида наказания как лишение свободы, приводит к поискам альтернативных решений.

Во-первых, при полном отказе от смертной казни, как ведущей мировой тенденции последних десятилетий, лишение свободы становится «высшей мерой наказания», применять которую надлежит лишь в крайних случаях, в основном при совершении насильственных преступлений и только в отношении взрослых преступников. Так, в Германии доля приговоренных к реальному лишению свободы составляла лишь 10 – 15 % от общего числа осужденных, тогда как штраф – 80 – 85 %. В Японии к лишению свободы приговаривались лишь 4 – 5 % осужденных, к штрафу же – свыше 90 %.

Расширяется применение иных – альтернативных лишению свободы – мер наказания (ограничение свободы, в том числе, с применением электронного слежения; общественные, исправительные, принудительные работы и др.)[321].

К сожалению, репрессивное сознание населения (особенно «среднего класса») даже развитых, цивилизованных стран привело к некоторому росту абсолютного и относительного (уровень в расчете на 100 тыс. жителей) числа заключенных в конце XX в. – начале XXI в. (см. Табл. 6).

Во-вторых, в странах Западной Европы, Австралии, Канаде, Японии преобладает краткосрочное лишение свободы, исчисляемое чаще всего неделями и месяцами. Во всяком случае – до 2 – 3 лет, т. е. до наступления необратимых изменений психики. Так, в Германии осуждались на срок до 6 месяцев 20 % всех осужденных к лишению свободы, на срок от 6 до 12 месяцев – еще 25 % (т. е. всего на срок до 1 года – около половины всех приговоренных к тюремному заключению). На срок от 1 до 2 лет были приговорены около 40 % осужденных. Таким образом, в отношении 85 % всех осужденных к лишению свободы срок наказания не превышал 2-х лет, на срок же свыше 5 лет были приговорены всего 1,2 %. В Японии из общего числа приговоренных к лишению свободы на срок до 1 года – 17 %, до 3 лет – 69 %, а свыше 5 лет – 1,3 %.

В-третьих, поскольку сохранность или же деградация личности существенно зависят от условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях, постольку в цивилизованных государствах поддерживается достойный уровень существования заключенных, устанавливается режим, не унижающий их человеческое достоинство, а также существует система пробаций (испытаний), позволяющая строго дифференцировать условия отбывания наказания в зависимости от его срока, поведения заключенного и т. п.[322].

Автору этих строк довелось посещать тюрьмы и другие пенитенциарные учреждения многих зарубежных стран Азии, Америки, Европы и, конечно же, бывшего СССР и России. В тюрьмах Западной Европы убеждаешься, что можно вполне сочетать надежность охраны (с помощью электронной техники, без автоматчиков и собак) и режимные требования с соблюдением прав человека, уважением его личности. В одной из посещенных мною тюрем г. Турку (Финляндия) заключенным… выдаются ключи от камеры, чтобы человек, уходя из нее, мог закрыть дверь в «свою комнату» и открыть, возвращаясь. По мнению начальника тюрьмы, это позволяет заключенным сохранять чувство собственного достоинства. В Хельсинки (Финляндия), Фрайбурге (Германия) заключенные проживают по одному – два человека в камере и днем свободно гуляют по коридору, заходят в гости друг к другу. При мне в тюрьме Хельсинки осужденные на кухне блока готовили торт ко дню рождения одного из заключенных. В камерах находятся телевизоры, компьютеры, прохладительные напитки. В Дублине (Ирландия) начальник тюрьмы долго не мог понять мой вопрос о количестве заключенных, содержащихся в одной камере. Наконец, он ответил: «Конечно, по одному человеку. Не могут же незнакомые люди проживать вместе». Замечу, это не страшное «одиночное заключение», поскольку заключенные свободно общаются между собой, а лишь обеспечение достойных условий отбывания наказания.

В – четвертых, все решительнее звучат предложения по формированию и развитию альтернативной, не уголовной юстиции для урегулирования отношений «преступник – жертва», по переходу от «возмездной юстиции» (retributive justice) к восстановительной юстиции (restorative justice)[323]. Суть этой стратегии состоит в том, чтобы с помощью доброжелательного и незаинтересованного посредника (нечто в роде «третейского судьи») урегулировать отношения между жертвой и преступником. В целом речь идет о переходе от стратегии «войны с преступностью» (War on crime) к стратегии «сокращения вреда» (Harm reduction)[324].

Вообще проблемы социального контроля над преступностью в связи с очевидным «кризисом наказания» выходят на первый план уголовной политики государств и становятся приоритетной темой криминологических исследований и дискуссий.

Российская уголовная политика

Очень тревожную тенденцию постперестроечного режима в области социального контроля над преступностью отражает Уголовный кодекс РФ (1997) и ряд федеральных законов. Уголовный кодекс провозглашает основной целью наказания «восстановление социальной справедливости» (ст. 43 УК РФ). Это что – возврат к идее мести? Сохраняя смертную казнь (ст. 59 УК), несовместимую с цивилизованностью, УК вводит пожизненное лишение свободы (ст. 57 УК), которое могло бы быть отчасти оправданным только как альтернатива отмененной раз и навсегда смертной казни. Лишение свободы предусматривается до 20 лет, по совокупности преступлений – до 25 лет, а по совокупности приговоров – до 30 лет (ст. 56 УК). Ни пожизненного лишения свободы, ни 30 – летнего срока не знало даже сталинское уголовное законодательство (оставляем в стороне массовые внесудебные расправы и иезуитские «десять лет лишения свободы без права переписки», что фактически означало смертную казнь). Более того, законодателям показалось «мало» 25 – ти и 30 – летнего срока при рецидиве, и в 2014 г. эти сроки были увеличены соответственно до 30 и 35 лет… Законодатель отказался и от института отсрочки исполнения приговора (за исключением очень ограниченных случаев), который ранее широко применялся, особенно в отношении несовершеннолетних.

С моей точки зрения, в России отсутствует реалистическая, научно – обоснованная уголовная политика в виде обсужденной и принятой концепции, программы. Те документы, которые время от времени принимаются ad hoc, не могут обозначить целостную уголовную политику государства[325]. Если же исходить не из провозглашаемых лозунгов, а из реальной законодательной и правоприменительной практики, то прослеживается приоритет традиционного «усиления борьбы» с преступностью. Бесперспективность и зло такого подхода для многих специалистов очевидны.

Тюрьма (лишение свободы) никого не исправляет; она служит школой повышения криминального мастерства, профессионализма; она калечит людей психически, а то и физически. Содержание пенитенциарной системы требует огромных финансовых затрат, ложась тяжким грузом на налогоплательщиков. Лишение свободы – неэффективная мера наказания с многочисленными негативными побочными последствиями. При этом тюрьма «незаменима» в том отношении, что человечество не придумало пока ничего иного для защиты общества от тяжких преступлений. «Известны все недостатки тюрьмы. Известно, что она опасна, если не бесполезна. И все же никто «не видит» чем ее заменить. Она – отвратительное решение, без которого, видимо, невозможно обойтись»[326].

Задачи, выдвигаемые российским законодателем перед уголовным законом, вполне приемлемы (п.1 ст.2 УК РФ). Осуществляться эти широко сформулированные задачи должны посредством (а) установления перечня деяний, признаваемых преступными и (б) установления наказаний за совершение этих деяний (п. 2 ст. 2 УК РФ).

И вот здесь начинаются проблемы.

Во – первых, какие деяния столь «общественно опасны», что должны быть криминализированы (возведены в статус преступления)? Насколько мне известно, четких критериев тому нет ни в отечественной, ни в мировой практике. Законодатель по собственному разумению (точнее, под давлением интересов власти, режима, учитывая исторический опыт, «требования народа», СМИ и т. п.) криминализирует те или иные деяния. И сразу же возникают вопросы de lege lata. Почему в России уголовным преступлением до последнего времени считалось «оскорбление» (ст. 130 УК)? Неужели это столь общественно опасное деяние, что заслуживает уголовного наказания и последующей судимости? А вот то, что криминализация оскорбления делало почти всех граждан России старше 16 лет, включая автора этих строк, уголовными преступниками – очевидно. Почему «уничтожение или повреждение имущества по неосторожности» (ст. 168 УК, выделено мною) признается преступлением? Административный проступок, гражданско – правовой деликт – да, но причем здесь уголовное право? А многие «преступления» главы 22 УК РФ (ст. ст. 171, 171.1, 174.1, 176, 177, 180, 190, 193, 198, 199.1 и др.), которые не случайно оказались «мертвыми», не применяемыми на практике? Так, в России за 2005 – 2010 годы были зарегистрированы «преступления», предусмотренные ст. 170 УК – от 1 до 11; ст. 184 УК – от 0 до 1; ст. 185 УК – от 0 до 6; ст. 185.1 УК – от 0 до 1; ст. 190 УК – 0 (за все шесть лет) и т. п.[327]

Во – вторых, еще проблематичнее вопрос о наказании, его целях и их реализации. Согласно п. 2 ст. 43 УК РФ целями наказания являются: восстановление социальной справедливости, исправление осужденного и предупреждение совершения новых преступлений.

Что касается «восстановления социальной справедливости», то абстракт ной «социальной справедливости» не существует. Справедливость с чьей точки зрения? Власти? Потерпевших? Обвиняемых? «Народа»? «Восстановление социальной справедливости» либо красивые слова, либо возвращение к принципу талиона: «око за око, зуб за зуб».

Если говорить об исправлении осужденного, то никогда еще не удавалось никого «исправить» путем наказания. Это хорошо известно педагогам, психологам, да и практическим работникам правоохранительных и уголовно – исполнительных органов. Только очень наивные люди надеются на «исправление» осужденного в тюрьме (колонии). Тюрьма служит школой криминальной профессионализации, а не местом исправления.

Известно, что под предупреждением совершения новых преступлений понимается как частная превенция (чтобы осужденный не совершал новых преступлений), так и общая («дабы другим неповадно было»). Большие сомнения вызывает успешность достижения обеих превентивных функций.

О неэффективности частной превенции, как отмечалось выше, свидетельствует относительно постоянная доля рецидивной преступ ности. Именно на этом основании Т. Матисен провозгласил «кризис наказания». И в России уровень рецидивной преступности относительно устойчив: за период 1987 – 2007 гг. – от 20,9 % в 1994 г. до 29,1 % в 2007 г. без выраженной тенденции.

Неэффективность общего предупреждения подтверждается динамикой преступности во всем мире (включая Россию): чем больше «предупреждали» преступления путем наказания осужденных, тем больше совершалось преступлений (с 1950-х до конца 1990-х годов). А с конца 1990-х – начала 2000-х годов уровень преступности снижается во всем мире (включая Россию) при относительном сокращении числа осужденных… Известно также, что после отмены столь «эффективной» и желанной для многих граждан и коллег смертной казни, количество преступлений, за которые она могла быть назначена, сокращается или остается неизменным (Австрия, Аргентина, Великобритания, Россия и др.).

В результате то, на что, прежде всего, нацелено уголовное право (уголовный закон): сокращение преступности путем частной и общей превенции, а также достижение «социальной справедливости» – не срабатывает. Цели и задачи уголовного законодательства в принципе не достижимы. «Действующая в современных условиях система уголовного права… не способна реализовать декларированные цели, что во многих странах откровенно определяется как кризис уголовной юстиции»[328].

Единственный реальный эффект – избежать совершения нового преступления тем лицом, которое находится в пенитенциарном учреждении. Но только пока оно там находится. Ибо из уголовно – исполнительных учреждений общество получает назад либо того, кто и без лишения свободы не совершил бы нового преступления, либо человека озлобленного, искалеченного психически, а то и физически, утратившего навыки свободной жизни и готового к новым преступлениям. «Лица, в отношении которых было осуществлено уголовно – правовое насилие – вполне законно или в результате незаконного решения, образуют слой населения с повышенной агрессивностью, отчужденный от общества»[329].

В чьих интересах устанавливается уголовный закон?

Хотя власти всех стран утверждают, что уголовный закон охраняет интересы всех граждан, в действительности он в первую очередь служит интересам правящей верхушки и лишь во вторую – интересам населения. В еще большей степени это относится к правоприменению. Селективность полиции и уголовной юстиции во всем мире давно не является секретом.

Повторюсь: именно политический режим, независимо от формы организации власти, определяет, в конечном счете, политическую жизнь страны, реальные права и свободы граждан, терпимость или нетерпимость к различного рода «отклонениям», включая преступность и реальную политику в отношении «преступников». Именно режим конструирует различные виды девиантности, включая преступность, определяет санкции в отношении девиантов (преступников), формирует отношение к ним населения.

Иначе говоря:

• в большинстве современных государств власть, режим (через законодательный орган) решает, что именно здесь и сейчас следует считать преступлением[330];

• власть, режим определяет задачи, которые должно решать уголовное право (уголовный закон);

• власть, режим «рекомендуют» законодателю структуру и объем деяний, подлежащих уголовному преследованию;

• власть, режим убеждают население – через СМИ, парламентские дебаты, выступления политиков – в целесообразности и полезности такого именно уголовного закона;

• власть, режим осуществляют через «правоохранительные» органы и уголовную юстицию «правильную» правоприменительную деятельность.

А как же «всеобщая» польза уголовного права? А также как равенство всех перед законом, гуманизм, справедливость и прочие красивые принципы российского (и не только) уголовного закона…

Пенитенциарная практика

Наказание отнюдь не сводится к лишению свободы. Но именно оно в наибольшей степени затрагивает (ограничивает) права и свободу осужденных. Именно оно, его продолжительность, условия отбывания составляет основу деятельности органов исполнения наказания. Поэтому далее мы ограничимся рассмотрением лишения свободы в системе наказания и деятельности органов исполнения наказания.

Одним из интегральных показателей жесткости уголовной юстиции служит уровень заключенных на 100 000 жителей. Сравнительные данные по ряду стран за несколько лет[331] представлены в табл. 6.

Мы видим, во-первых, что во многих странах прослеживается тенденция к росту тюремного населения. К сожалению, это реакция на популистски раздуваемый все возрастающий страх населения, прежде всего «среднего класса», перед преступностью (fear of crime), «мафией». Во – вторых, Россия и США упорно сражаются за 1 – 2 место в этом позорном списке[332]. Это вторая причина, наряду с сохранением смертной казни, по которой я не могу отнести США ко вполне цивилизованным странам. В-третьих, существенно различны показатели уровня заключенных по странам: от 50 – 70 в Дании, Норвегии, Финляндии, Японии до 600 – 700 в России и США. Близки к ним показатели Белоруссии (400 – 500).

Для оценки тяжести такого наказания, как лишение свободы, большое значение имеют реальные условия отбывания наказания. «Масштабы лишений, которым подвергает людей тюрьма, существенно разнятся. Одни заключенные живут в комнатах на одного с индивидуальным умывальником и туалетом, телевизором и персональным компьютером, возможно, проходя заочно университетский курс и раз в неделю встречаясь в приватной обстановке с супругами или парт нерами. Другие живут в спартанских хижинах в лагере и трудятся на тюремных фабриках, внося свой вклад в экономику страны. Третьим просто нечего делать – только изо всех сил стараться выжить в грязном, лишенном необходимых санитарных условий тюремном бараке, не имея никакой другой пищи и лекарств, кроме тех, о которых могут позаботиться их семьи»[333]. По этому критерию существуют огромные различия между странами. Наиболее благополучное положение – в странах Западной Европы и Японии, существенно хуже – в США (автор был в тюрьме Нью – Йорка, следственном изоляторе г. Блумингтона и видел это своими глазами), самые неблагоприятные условия в пенитенциарных учреждениях ряда стран Юго – Восточной Азии, Латинской Америки, Африки.

Российская пенитенциарная система

О состоянии тюремных учреждений царской России мы можем получить достаточно полное представление из работ отечественных авторов (С. Гогель, А. Кистяковский, Д. Тальберг) и прежде всего – М. Гернета, а также из обширной мемуарной и художественной литературы.

Что касается советского периода российской истории, то длительное время единственным доступным источником информации о пенитенциарных учреждениях (под страхом оказаться там же) был «самиздат» авторов – «диссидентов», начиная с «Одного дня Ивана Денисовича» и «Архипелага ГУЛАГ» А. И. Солженицына, а также «Колымских рассказов» В. Шаламова.

Официальная и научная информация появилась первоначально с грифом «ДСП» («Для служебного пользования»)[334], а затем в открытой печати в 70–80-е годы ХХ столетия. Ценные материалы представлены в результатах периодических специальных переписей осужденных, проводимых НИИ МВД совместно с органами, исполняющими наказание[335].

Обширная литература, освещающая ситуацию в российских пенитенциарных учреждениях, издается Общественным Центром содействия реформе уголовного правосудия (основатель и руководитель до безвременной кончины – В. Абрамкин)[336].

Немало данных о российских «зонах» имеется в материалах «Международной Амнистии», «Международной тюремной реформы», «Международного Общества Прав Человека», Московской Хельсинкской Группы. С 2004 г. выходит альманах «Неволя», содержащий огромный фактический материал о состоянии российской пенитенциарной системы.

Общая динамика количества заключенных в пенитенциарных учреж дениях СССР представлена в табл. 7.

Отчетливо видны максимумы 1938 – 1942 гг. и 1948 – 1953 гг. («благодарность» Сталина советскому народу за его победу), минимумы 1960 – 1966 гг. и 1990 – 1991 гг. (отчасти совпадающие с хрущевской «оттепелью» и горбачевской «перестройкой», т. е. периодами либерализации в стране).

Динамика количества и уровня заключенных в современной России представлены в табл. 8 (данные получены из различных источников и усреднены).

Таким образом, тенденция сокращения контингента заключенных в 1998 – 2004 гг. сменилась ростом этого показателя в 2005 – 2008 гг. с последующим существенным сокращением.

На 1 июня 2015 г. в пенитенциарных учреждениях России всех типов содержались 656,6 тыс. человек или около 449 на 100 000 населения. Кроме того, в ведомстве Министерства обороны находятся дисциплинарные батальоны, в которых отбывают наказание военнослужащие, осужденные за совершение преступлений, а под эгидой Министерства здравоохранения – специальные психиатрические больницы (СПБ) для осужденных, признанных психическими больными.

Таблица 6. Уровень заключенных (на 100000 населения) в некоторых странах (1990-2012)

Таблица 7. Динамика численности заключенных в СССР (1936-1991 гг.)

Таблица 8.. Динамика численности заключенных в России (1989-2015)

Условия нахождения в следственных изоляторах и отбывания наказания в виде лишения свободы

Реальная строгость уголовного наказания в виде лишения свободы зависит не только от срока наказания, но и от условий его отбывания. В этом отношении система колоний – основных пенитенциарных учреждений России – существенно хуже, нежели тюремное заключение в странах Западной Европы. Это относится к питанию, медицинскому обслуживанию, санитарно-гигиеническим условиям, и к самому факту проживания сотен людей в одном бараке.

Особенно остро стоит проблема ненадлежащих условий содержания в СИЗО подследственных – людей не признанных еще виновными. Гибель в СИЗО Сергея Магнитского, Веры Трифоновой и многих других, безвестных заключенных – преступление руководства пенитенциарных учреждений и системы ФСИН.

Вот что говорится, в частности, в письме Председателя Постоянной палаты по правам человека В. В. Борщева Председателю Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека М. А. Федотову: «Смерть в СИЗО Сергея Магнитского обострила одну из важнейших проблем сегодняшней пенитенциарной системы: неправомерное, зачастую просто незаконное влияние следователя на условия содержания подследственного в СИЗО… Влияние следствия на условия содержания подследственного и оказание медицинской помощи имело трагические последствия и в деле Веры Трифоновой… Увы, смерть в СИЗО г. Москвы С. Магнитского и В. Трифоновой не заставила сделать необходимые выводы руководство и врачей „Матросской тишины“. И если в „Бутырке“ все камеры, где сидел Магнитский были признаны непригодными для содержания подследственных и ремонтируются сейчас. Как впрочем, и другие камеры – сборное отделение, многоместные камеры… И новый начальник „Бутырки“ СМ. Телятников действительно реагирует на острые ситуации… В „Матросской тишине“ прежде всего в её больнице отношение к тяжело больным, умирающим не изменилось…»[337].

Лишение свободы – само по себе тяжкое наказание и усугублять его неудобоваримым питанием, неэффективной медицинской помощью, нередко прямыми издевательствами над заключенными абсолютно недопустимо в цивилизованном государстве. В тюрьмах европейских государств меня нередко угощали из общего для осужденных и персонала (!) котла. Это была вполне достойная пища. В Германии заключенным выдают меню на неделю вперед. И если салат из огурцов, например, заменяется на салат из редиса или помидор, – вносятся соответствующие изменения в меню. В Ирландии при мне провезли полдник для заключенных. Он включал кашу, хлеб, два яйца, апельсин и что – то молочное.

В России сложившаяся со сталинских времен система лагерей для бесплатной рабочей силы переросла в современную систему колоний. И та, и другая не могут обеспечить нормальных условий содержания лиц, осужденных за преступления. Поэтому, с моей точки зрения, планируемый отказ от колоний и переход на тюремное содержание является положительным. Если, конечно, в тюрьмах будут соблюдены требования, соответствующие мировым и, прежде всего, европейским стандартам. Правда, события 2014 – 2015 гг. сделали невероятным даже этот предполагавшийся шаг по нормализации условий отбывания наказания в пенитенциарных учреждениях России. А наличие «пыточных колоний», «пресс – хат» в СИЗО, сложившейся повсеместно пыточной практики ставят Россию в один ряд с худшими афро – азиатскими вариантами.

Не следует забывать:

• Чем больше и на больший срок мы отправляем соотечественников в пенитенциарные учреждения, тем больше получим их «на выходе» – обозленных, с искалеченной психикой, вооруженных криминальной профессией. И, соответственно, «все опять повторится сначала», но на более опасном уровне.

• Чем больше людей проходит через «зону», тем сильнее и масштабнее «призонизация» («отюрьмовление») сознания и поведения сограждан. Общество впитывает криминальную, тюремную субкультуру, когда она достаточно обширна. Отсюда, кстати, всенародная любовь к «блатным» песням. Отсюда же – жизнь «по понятиям» в быту, бизнесе, политике.

• Миллионы искалеченных «зоной» судеб виновников в краже велосипеда, банки огурцов, дюжины бутылок пива (это все реальные факты нашего «правосудия»), а также их родителей, супругов, детей. Не говоря уже о предпринимателях, оказавшихся за решеткой по воле конкурентов в содружестве (не бескорыстном) с сотрудниками «правоохранительных» органов.

• Чем более жестоки условия содержания заключенных, тем выше их злоба и ненависть, которые проявятся при выходе на свободу.

Может быть, пора перейти от провозглашаемых принципов справедливости и гуманизма (ст. ст. 6, 7 УК РФ) к реальному практицизму и целесообразности: во избежание вредных для общества последствий «сажать» надо минимально, в исключительных случаях, за действительно тяжкие и особо тяжкие насильственные преступления. Лишение свободы – исключительная мера наказания в цивилизованном мире.

А условия отбывания этого наказания должно максимально гарантировать честь, достоинство, здоровье осужденных, по возможности воспитывать их, а не унижать (тоже ведь упомян уто в ст. 7 УК), морить голодом, издеваться над ними.

К сожалению, я не вижу пока реальных шагов по гуманизации наказания.

Пытки, как насилие государства и его представителей

Пытки практиковались во все времена и во всех государствах[338]. И если в современных европейских странах они представляют собой редчайшее исключение, то во многих государствах с авторитарным режимом, включая Россию, они достаточно широко распространены.

В современной России, во-первых, сами условия нахождения в СИЗО, а то и в исправительных колониях, нередко носят пыточный характер (о чем говорил начальник ГУИН МВД РФ, а затем ГУИН МЮ и ФСИН генерал Ю. Калинин: «Условия в наших следственных изоляторах по международным нормам можно квалифицировать как пытки. Это лишение сна, воздуха, пространства»). В летнее жаркое время в петербургских «Крестах», московской «Матросской тишине», ряде других СИЗО ежегодно фиксируются случаи смерти от тепловых ударов. Объективности ради следует заметить, что в связи с сокращением за последние годы контингента подследственных и осужденных, эта ситуация несколько улучшилась.

Во – вторых, в пенитенциарных учреждениях имеют место пытки для получения «признательных показаний» от подследственных в СИЗО, и для наказания «злостных нарушителей режима» в исправительных колониях. В СИЗО существуют так называемые «пресс-хаты» – камеры, в которые помещают подследственных, не признающих свою вину, и где роль палачей выполняют другие заключенные, разумеется, за определенные льготы[339]. Страшную известность приобрели «Белые Лебеди» – пыточные колонии, куда направляются «злостные нарушители режима» из других ИК. Факты пыток многократно зафиксированы в прорвавшихся на волю жалобах заключенных, представителями отечественных и международных правозащитных организаций. Некоторые виды пыток распространены в различных регионах России и подробно описаны в прессе («слоник» – применение противогаза с прерыванием дыхания, «ласточка» – растяжка на веревках, «распятие Христа» – название говорит за себя, «конвертик» – пытаемого складывают как конверт для отправки). За последние годы к «традиционным» российским пыткам добавились новые, применение которых началось в Чечне и распространилось по стране, включая последние события в полицейском участке Казани.

Вот лишь некоторые факты, «капля» в страшном море пыток[340].

Смерть 11 марта 2012 г. в результате жестоких пыток задержанного Сергея Назарова в Казани подчеркнула нелепость надежд на перемены в МВД (после так называемой «реформы»). После информационного взрыва, последовавшего за смертью Назарова, достоянием гласности стали факты истязаний в отделе полиции «Дальний». Те, кто раньше боялся говорить, пришли с заявлениями к следователям. Как оказалось, изнасилования с применением бутылок из – под шампанского были привычным делом для сотрудников ОВД.

Житель Казани Булат Ихсанов рассказал, что его племянника тоже изнасиловали бутылкой. Молодой человек остался жив, но добиться наказания для насильников не удалось. Торговец с Приволжского рынка Альберт Загитов рассказал, что полицейские задержали его за отказ уйти с торговой точки. «По приезде в отделение меня завели в кабинет, где было четверо человек, и мне стали угрожать изнасилованием», – сообщил Загитов.

Опять бутылка из – под шампанского фигурировала в рассказе 20 – летней Алии Садыковой. У девушки, работавшей в букмекерской конторе, требовали признаться в хищении 70 тыс. рублей. «Марат схватил за волосы и головой бил об стены, буквально таскал за волосы по кабинетам. Бил и Рамиль, он угрожал: „Не будешь признаваться, мы тебя изнасилуем в задницу бутылкой“» – рассказывала Садыкова.

Другие пострадавшие в «Дальнем» приводили примеры других пыток: удушение полиэтиленовым пакетом и т. п.

Жертвой произвола может стать любой гражданин. Подтверждением этому стала, в частности, история о гибели замдиректора железнодорожного техникума Павла Дроздова, задержанного за мелкое правонарушение. Мужчина скончался в казанском отделении полиции «Юдино» от пытки «ласточка» и отсутствия врачебной помощи.

Похожий скандал случился весной и в Кемеровской области. Московскими следователями были возбуждены уголовные дела в отношении полицейских отделов «Южный» в Анжеро – Судженске, «Новобайдаевский» в Новокузнецке и «Заводской» в Кемерове. «Стражи порядка» были уличены в изнасиловании, зверских пытках и убийствах задержанных.

Резонанс от вскрытых преступлений вынудил руководителей полицейских главков в Татарстане Асгата Сафарова и Кемеровской области Александра Елина написать рапорты об отставке. Летом их судьбу разделил начальник УМВД по Рязанской области Анатолий Агошков. В других регионах случаи выявления пыток задержанных были разрозненными, общероссийского резонанса не получали. Но это, конечно, не значит, что полицейских пыток в других регионах меньше. Просто общество о них меньше знает.

Жертвами полицейского насилия могут стать не только задержанные и подозреваемые, но и потерпевшие, пришедшие к правоохранителям за помощью. Например, было возбуждено дело против трех участковых в городе Батайск Ростовской области. Горожанин позвонил в полицию и пожаловался, что у него украли мобильный телефон. Приехавшие на Рабочую улицу нетрезвые полицейские сказали заявителю, что им «надоело» разбирать происшествия, происходящие по данному адресу. Полицейские избили потерпевшего.

Пожалела, что вызвала полицейских и жительница города Ясного Оренбургской области. Разнимая драку в квартире, полицейские избили 20 – летнюю девушку руками и ногами. Потом привезли ее в отделение и продолжили экзекуцию.

Избиением женщин прославилась и татарстанская полиция. 23 апреля участковый МО МВД «Высокогорский» Ильдар Фазырахманов попытался усадить в машину 16 – летнюю потерпевшую, сказав девушке, что намерен отвезти ее для проведения судмедэкспертизы. Когда она отказалась ехать без матери, полицейский пытался затащить ее, выкручивая руку. Прибежавшую на шум мать девушки участковый ударил металлической тростью.

В результате нашего эмпирического исследования применения пыток в пяти регионах России (Санкт – Петербург, Псковская, Нижегородская, Читинская области и Коми Республика) в 2004 – 2005 гг., было установлено, что если среди населения этих регионов подвергались пыткам со стороны сотрудников правоохранительных органов в течение года 3,4 – 4,6 % жителей, то среди осужденных к лишению свободы еще до приговора суда пыткам подвергались 40 – 60 % обвиняемых[341].

В результате необоснованного, а часто и незаконного усиления режима, 2006 – 2015 годы ознаменовались значительным ростом числа массовых волнений и бунтов в ИК и тюрьмах страны[342].

Насилие медицинское