Социальное насилие

Я – сторонник либерализма, свободной торговли, laissez faire – все чаще сталкиваюсь с разумным неприятием капитализма. Коллеги – криминологи давно пишут о капиталистических общественных отношениях как источнике преступности и иных негативных девиантных проявлений (пьянство, наркотизм, коррупция, проституция и т. п.).

Это основатели «радикальной» («критической») криминологии – Я. Тэйлор, П. Уолтон, Дж. Янг[249].

Это многочисленные труды Н. Кристи, доступные на русском языке. В одной из своих работ Н. Кристи обращает внимание на «образ новой действительности, где участие в трудовой деятельности – привилегия, где работа становится статьей дефицита… Теперь привилегия – это не свободное от работы время, а возможность найти применение своей жизни (курсив мой – Я.Г.)»[250].

Это работы немецкого представителя «критической криминологии» Ф. Зака. В опубликованной на русском языке статье Ф. Зак, критикуя современный капиталистический мир, с его индивидуализмом, бесперспективностью для «исключенных», не имеющих даже шансов принадлежать «резервной армии индустриального труда», пишет: «Примат экономики губителен для общества в целом и криминологии в частности… В обществе с приматом экономики не мораль, а деньги играют главенствующую роль в регулировании поведения… Чем больше социальная среда перерождается в экономическую, тем более она поражена преступностью»[251].

Один из крупнейших современных социологов И. Валлерстайн полагает, что мир разделен на «центр» и «периферию», между которыми существует неизменный антагонизм. При этом государства вообще теряют легитимность, поскольку либеральная программа улучшения мира обнаружила свою несостоятельность в глазах подавляющей массы населения Земли[252]. В другой работе он приходит к убеждению, что капиталистический мир вступил в свой терминальный, системный кризис[253].

Все основательнее вырисовываются два лица свободной экономики, свободных рыночных отношений.

С одной стороны – безусловный экономический рост; повышение уровня жизни и расширение возможностей «включенных» жителей развитых стран; фантастическое развитие техники и новейших технологий.

С другой стороны – растущее социальное и экономическое неравенство; экономические преступления; формирование организованной преступности как криминального предпринимательства; все возрастающий удельный вес теневой («серой», «неформальной», «второй», «скрытой», «подпольной») экономики[254]; растущее недовольство большинства населения господствующим в политике и экономике меньшинством и др.

Н. Луман называет два принципиальных, как мне кажется, следствия развития современного капитализма. Во – первых, «невозможность для мировой хозяйственной системы справиться с проблемой справедливого распределения достигнутого благосостояния»[255]. С проблемой, когда «включенные» имеют почти всё, а «исключенные» – почти ничего. И, соответственно, во-вторых, «как индивид, использующий пустое пространство, оставляемое ему обществом, может обрести осмысленное и удовлетворяющее публично провозглашаемым запросам отношение к самому себе»[256].

Все это способствует эскалации насилия во всех его проявлениях. Так, для наиболее тяжких насильственных преступлений характерно пренебрежение к жизни и здоровью других людей, обесценение чужой жизни как следствие крайней степени отчуждения. Это особенно ярко (и страшно) проявляется в так называемых «безмотивных» жестоких преступлениях, когда уничтожение себе подобных, глумление, издевательство, истязание, мучительство становятся самоцелью (что – подчеркну еще раз – совершенно неизвестно миру животных).

Автор «индустриального общества», Джон Гэлбрейт писал еще в 1967 г.: «Для рабочего, лишившегося заработка на джутовой фабрике в Калькутте, так же как и для американского рабочего в период великой депрессии, вероятность найти когда-нибудь другую работу очень мала… Альтернативой его существующему положению является, следовательно, медленная, но неизбежная голодная смерть»[257]. Позднее, в 1973 г., Дж. Гэлбрейт напишет об экономических лишениях – голоде, позоре, нищете, «если человек не хочет работать по найму и тем самым принять цели работодателя»[258]. Не выступают ли, следовательно, «цели работодателя» фактором насилия?

Экономическая теория развивалась сама по себе. Экономическое насилие и его жертвы существовали сами по себе. И «в результате экономическая теория незаметно превратилась в ширму, прикрывающую власть корпорации»[259]. Если это было ясно для Дж. Гэлбрейта к 1973 г., то дальнейшее развитие экономики и ее главных субъектов – банков и ТНК лишь подтвердили диагноз… Не случайно на смену классической либеральной теории приходят неоавстрийская школа, праксиология Л. фон Мизеса[260], ордо – либерализм[261] и др. Поиском компромиссного выхода занимаются и отечественные экономисты[262].

Но действительность развивается в параллельном мире. «Именно организованная без всякого внешнего принуждения метафизическая пляска всесильного Капитала служит ключом к реальным событиям и катастрофам. В этом и заключается фундаментальное системное насилие капитализма, гораздо более жуткое, чем любое прямое докапиталистическое социально – идеологическое насилие: это насилие больше нельзя приписать конкретным людям и их «злым» намерениям; оно является чисто «объективным», системным, анонимным»[263].

Повторюсь: у меня давно сложилась уверенность в принципиальной невозможности создать благополучное общество, без массового насилия, без страшного неравенства, без «войны всех против всех». Род Homo Sapiens, в отличие от всех остальных биологических видов и родов, утратил заложенный природой запрет на убийство себе подобных.

Идеалом для меня всегда были государства Западной Европы, где я чувствую себя «свободным человеком в свободной стране», и, не боясь, хожу по улицам в любое время суток. Но что – то стало меняться…

Конечно, насытившись развитым и недоразвитым социализмом, плановой экономикой, уголовным запретом частнопредпринимательской деятельности и коммерческого посредничества (ст. 153 УК РСФСР), «валютных операций» (ст. 88 УК РСФСР) и – как следствие – пустыми полками магазинов, при непременной оглядке на КГБ, я с понятной радостью встретил горбачевскую «перестройку», частную собственность, рыночную экономику, свободу слова и зарубежных поездок. Я и сейчас принципиальный, категорический противник возврата к «социалистическому» прошлому. Я и сейчас уверен, что М. С. Горбачев совершил чудо, повернув историю России в либерально – демократически – прогрессивном направлении.

Современный отечественный опыт свидетельствует о том, что безусловно прогрессивный переход от казарменного полуголодного социализма с постоянным «дефицитом» всего и вся к рыночной экономике принес не только переполненные товаром магазины, заполненные иномарками улицы, возможность путешествовать по всему миру и обучать детей в Оксфорде или Гарварде, но и значительные негативные последствия: беспрецедентный разрыв между богатым меньшинством и бедным большинством населения (что отражается динамикой соответствующих экономических показателей – децильного коэффициента и индекса Джини); господство масскульта; призыв «обогащайтесь!» и воцарившуюся мораль «все на продажу» и «деньги не пахнут» с закономерным возрастанием негативных девиантных проявлений – преступности, коррупции, алкоголизации населения, наркотизма, торговли людьми, суицида[264].

Ю. В. Кузовков различает четыре основных типа социально – экономических систем[265]. Две из них основаны на рыночной экономике: глобальный олигархический капитализм и национально – демократический капитализм (или национальная демократия). Отличием второй системы от первой является то, что: а) в правящей верхушке общества преобладает не олигархия, а национальная элита, думающая об интересах всего общества; б) в экономике основную роль играет средний и малый бизнес при отсутствии частнокапиталистических монополий; в) сформирован национальный (или региональный) рынок, защищенный от мирового рынка и глобализации посредством таможенных пошлин или, как это бывало ранее в истории, посредством естественных барьеров (горы, участки суши, большие расстояния). Две другие системы связаны с ограничением товарно – денежных отношений и с преобладанием не торговли, а распределения произведенных товаров. Это социализм и режим восточной деспотии. При социализме доминируют государственная и общественная собственность на средства производства, которыми управляет бюрократия. В режимах восточной деспотии средствами производства владеет олигархия, но ее рыночная свобода сильно ограничена со стороны государства (монарха или диктатора).

Так вот, «можно считать доказанным тот факт, что наибольший экономический и технический прогресс общества, равно как и наибольшая социальная гармония, достигается в условиях режима национальной демократии… Этот режим существовал в США в эпоху «американского экономического чуда» (1865 г. – начало XX в.) и в Западной Европе в эпоху «послевоенного экономического чуда» (1946 – 1967 гг.), и во всех этих случаях привел к беспрецедентному экономическому росту, низкой безработице (или к полному ее отсутствию) и социальному миру»[266]. Возможно, это были счастливые минуты истории человечества…

Вместе с тем, «глобальный олигархический капитализм – наиболее распространенная социально – экономическая система, встречавшаяся в истории. Эта система преобладала… в современном мире, начиная с последней трети XX в. В ее основе всегда лежала глобализация, а необходимым ее условием была свободная внешняя торговля, которая, по определению И. Валлерстайна, служила «максимизации краткосрочной прибыли классом торговцев и финансистов», то есть классом олигархии. Эта система вначале, как правило, приводила к товарному изобилию и кажущемуся процветанию общества. Но побочным эффектом всегда становился разгул товарных спекуляций, за счет которых обогащалась и приобретала все бо́льшую силу олигархия, захватывая власть над обществом. Все эти явления вызывали рост коррупции в обществе, падение нравов, обнищание населения и прочие явления, приводившие к кризису коррупции. Таким образом, глобальный олигархический капитализм всегда неизбежно приводил к кризису, и в ряде случаев имел следствием разрушение государств и крах цивилизаций, в которых установилась эта социально – экономическая система»[267].

Пожалуй, никогда в человеческой истории деньги не имели такого значения. Принцип «обогащайтесь!» стал доминирующим. Тотальная коррупция, «теневая» экономика, глобальная организованная преступность, бесконечные убийства – и все из – за денег, ради денег. Деньги любой ценой! Да, всегда были «скупые рыцари», убивали из – за денег и раньше. Но это не носило столь массовый, тотальный характер. И главное – никакого просвета: богатые становятся сверхбогатыми, бедные беднеют, а относительно благополучный «средний класс» – опора «включенных» стран «золотого миллиарда» – теряет свои позиции, относительно беднеет, сокращается количественно, утрачивает веру в светлое будущее… Отсюда движение среднего класса «Occupy Wall Street!».

Особенно задуматься над «прекрасным новым миром» заставляют труды С. Жижека. В «Размышлениях в красном цвете» (явный намек на коммунистическую доктрину), С. Жижек демонстрирует фактически завершенный раскол мира на два полюса: «новый глобальный класс» – замкнутый круг «включенных», успешных, богатых, всемогущих, создающих «собственный жизненный мир для решения своей герменевтической проблемы»[268] и – большинство «исключенных», не имеющих никаких шансов «подняться» до этих новых «глобальных граждан».

С. Жижек называет несколько антагонизмов современного общества. При этом «противостояние исключенных и включенных является ключевым»[269]. В другой своей работе, посвященной насилию, С. Жижек утверждает: «В этой оппозиции между теми, кто «внутри», последними людьми, живущими в стерильных закрытых сообществах, и теми, кто «снаружи», постепенно растворяются старые добрые средние классы»[270]. Происходит раскол общества на две неравные части: «включенное» меньшинство и «исключенное» большинство. При этом оба мира неразрывно связаны между собой. Точно так же, как «пороки» капиталистических отношений с их «достоинствами»: «Парадокс капитализма заключается в том, что невозможно выплеснуть грязную воду финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет «кровеносную систему» здорового ребенка»[271]. Поэтому (и не только) – «даже во время разрушительного кризиса никакой альтернативы капитализму нет». В результате автором предлагается «расширенное понятие кризиса как глобального апокалиптического тупика, в который мы зашли»[272].

Либеральная, неолиберальная идеология (и практика, реальность!) оказывается столь же утопической, сколь утопическими были многочисленные разновидности социалистической (коммунистической) идеологии (и практики, реальности!). С. Жижек прекрасно это понимает, как предвидит и попытку представителей глобальных граждан обосновать капитализм «с человеческим лицом». «Следовательно, пользуясь старомодной марксистской терминологией, главная задача правящей идеологии в нынешнем глобальном кризисе состоит в том, чтобы навязать нарратив, который будет возлагать вину за него не на глобальную капиталистическую систему как таковую, а на ее второстепенные случайные отклонения (слишком слабое правовое регулирование, коррупция крупных финансовых институтов и т. д.). Во времена реального социализма просоциалистические идеологи пытались спасти идею социализма, говоря, что провал «народных демократий» означает провал неподлинной версии социализма, так что социализм нуждается в радикальной реформе, а не в отказе от него. Забавно, что (зачастую те же самые) идеологи, которые высмеивали эту критическую защиту социализма как иллюзию и настаивали на том, что нужно винить саму идею, теперь обращаются к той же самой линии защиты: банкротство потерпел не капитализм как таковой, а его искаженная реализация…»[273].

В развитом капиталистическом обществе все большему числу людей угрожает маргинализация на рынке труда, полное исключение возможностей найти работу и общественная изоляция[274].

Можно, конечно, отмахнуться от трудов С. Жижека и его сторонников как «пережитков социализма / коммунизма», но как пренебречь современными реалиями: растущим и принимающим катастрофические масштабы социально – экономическим неравенством, миллионами «исключенных» и соответствующей реакцией – от «цветных революций» и «арабской весны» до массового осеннего движения 2011 г. «Оккупировать Уолл – Стрит» (движение поддерживают от 40 % до 60 % американцев!), перекинувшегося на Великобританию, Италию, Испанию и ряд других европейских государств, а также Японию, Корею, Австралию.

В результате, в частности, «британцы убедились, что в их стране образовался многочисленный и весьма пассионарный слой молодежи, Полностью отчужденный от остального общества и не испытывающий пиетета к либеральным, гуманистическим ценностям Соединенного Королевства. Общество не желало задуматься над тем, что творится в головах у людей, не знающих, что такое работа и зарплата, и чьи родители тоже никогда не работали…»[275].

И не является ли это следствием того, что, по Н. Луману, «эксклюзия интегрирует гораздо сильнее, чем инклюзия… Следовательно, общество… в самом нижнем слое интегрировано сильнее, чем в верхних слоях»[276]. Думается, это важно учитывать при оценке как девиантных проявлений, так и иных социальных феноменов.

Лауреат Нобелевской премии по экономике И. Стиглиц (Joseph Stiglitz) так характеризует, в частности, сегодняшнюю проблему: «Существует глобальный кризис неравенства. Проблема заключается не только в том, что финансовая верхушка получает непропорционально большую часть экономических благ, но и в том, что средний класс не разделяет экономического роста, а доля бедняков во многих странах растет… Экономическая и политическая системы, которые не удовлетворяют большинство граждан не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе. В конце концов, вера в демократию и рыночную экономику будет разрушаться, а легитимность существующих институтов и механизмов будет ставиться под вопрос»[277].

Двуликость свободной экономики, особенно в российских условиях, начинает все больше осознаваться отечественными учеными, журналистами, вообще мыслящими людьми. «Рабство якобы отменено, а на самом деле присутствует в нашей жизни в полной мере. Только на место личной зависимости встала зависимость экономическая или социальная… Из шести миллиардов людей, живущих сегодня на планете, лишь самое малое меньшинство имеет право на индивидуальность… Остальные превращены в безликую массу, которая используется в экономике, как мясной фарш в кулинарии… Родившийся рабом, на всю жизнь остается рабом промышленности, которая забирает его тело взамен на уголь или кирпич; родившийся среди серых заборов и фабричных корпусов навсегда остается в этом пейзаже, как раб… Различие между реальным социализмом и реальным капитализмом меньше их основного сходства в отношении к человеку как к рабу на промышленной плантации… Управляющему меньшинству принадлежат не только деньги и не только собственность, но и свобода… Колесо социального прогресса застряло в исторической грязи. Оно крутится на месте… Рабство остается рабством, даже если рабы ездят на работу в собственных автомобилях и отдыхают в Египте в отелях all inclusive»[278]. Последняя фраза – не про нас ли с вами, уважаемые читатели?

Ясно, что необходимы нетривиальные идеи и решения сложнейших мировых социально – экономических проблем, связанных со «вторым лицом» современного капитализма. Но надежды на своевременность таких неординарных ходов (как создать не социализм и не капитализм!) невелики. «Хозяева мира» вполне удовлетворены status quo. «Исключенные» либо безмолвствуют, либо способны на «беспощадный бунт», не меняющий принципиально порождающих его отношений. Включенный «средний класс» и его идейные представители – либералы и либертарианцы – психологически не готовы отказаться от «благ» рынка и свободной экономики. Тем более, что им есть что терять, и не ясно, что они приобретут со сменой парадигмы и ее практических воплощений.

Между тем, «формирующаяся мировая экономика должна привести к положению, при котором для выполнения всей необходимой работы потребуется всего 20 процентов рабочей силы, а 80 процентов людей окажутся не у дел, т. е. бесполезными потенциальными безработными»[279].

Итак, пралюди начали трудиться, чтобы выжить. Теперь, для человечества оказались «лишними» 80 % населения…

У автора нет рецептов. Есть уверенность в необходимости принципиальных изменений российского и мирового социального, экономического, политического status quo. И – большое сомнение в реализации этой необходимости (до наступления возможного омницида…).

Об этом же говорилось на 42-ой сессии Всемирного экономического форума в Давосе (2012), прошедшего под лозунгом «Великая трансформация: формирование новых моделей»: «Международное сообщество должно сформировать новые модели управления и предпринимательства, которые были бы направлены на решение проблем, волнующих сегодня людей… Англо-саксонский финансовый капитализм сегодня не в моде»[280].Как на один из примеров понимания ситуации и попытки предложить некие решения сошлюсь на программу «Огосударствление с предохранителями» Г. Попова, изложенную им в интервью «Голосу Америки» в связи с движением «Оккупируй Уолл-Стрит»[281]. Прошу извинения за длинную цитату. «Средний класс – это хребет современного общества. И его выступления – несогласие не монополистов, не пролетариев, а главной части, сердцевины общества. Это не безработные. Не обездоленные. Не пролетарии. Протестует средний слой. Хребет американского общества… На штурм Уолл-стрит идет Большинство. Оно не желает жить в мире финансовых пузырей и пирамид, наполняющих рынок не реальными деньгами, а разного рода фантиками… Движение еще не вполне осознало, что разгром финансового капитала неизбежно изменит все постиндустриальное общество. Превратит – говоря словами Ибсена – общество троллей в общество людей. Но первый тайм борьбы оно очертило правильно – финансовый капитал. Вот уже двадцать лет мы видим, как финансовые гении спасают нас и весь мир от катастроф. Но с железной неизбежностью возникают все те же повторяющиеся кризисы… Финансово-номенклатурная олигархия с ролью руководителя цивилизации XXI века не справляется… Не справляется – несмотря на то, что обеспечила себе уровень жизни в сотни, тысячи раз превышающий то, что имеют остальные члены общества. Моя идея состоит в том, что общество может существовать без частных банков и бирж. А ключевым звеном финансовой структуры становятся государственные банковские системы, а также системы обществ взаимного кредита и народных сберкасс… Финансовый капитал себя исчерпал потому, что все его концепции были использованы и все не смогли обеспечить выход из перманентного кризиса. Исчерпан весь потенциал денег и денежных механизмов, потенциал монетаризма. Более того, исчерпываются возможности и резервы вообще всего экономического подхода… Поэтому изгнание финансового капитала с его финансово – олигархическими и номенклатурными лидерами – потребность человечества в наступившем XXI веке. Взамен финансового капитала мною предложены два комплекса мер. Внизу и в середине – укрепление среднего и малого бизнеса, обеспечение реальной конкуренции, возвращение рынка. Вторая группа мер – создание государственного банковского сектора, преодолевающего все минусы частного финансового центра… меры по вытеснению финансового капитала обязательно должны согласовываться с мерами по обузданию бюрократии… Опасность огосударствления я полностью признаю и предлагаю целый комплекс мер, систему «предохранителей»… В России, с одной стороны, наиболее разнузданно господствуют и номенклатура, и олигархия. Но, с другой стороны, нет того среднего класса, который составил базу протеста против Уолл – стрит… Народ наш деморализован и дезорганизован. Уже не государственным социализмом, а двумя десятилетиями номенклатурно – олигархического командования в экономике, в культуре, в системе средств информации. Но я вижу и другое. Как растет в массе простых людей России ненависть ко всей системе жизни. Вот почему я думаю, что идеи «Захвати Уолл – стрит» не окажутся в России чем – то чуждым. В конце казавшегося тупиком тоннеля появился просвет. Какая – то Надежда. И я говорю: нам надо идти путем, на который вступает лучшая часть народных масс развитых стран. Лучшая часть интеллигенции. Дальновидная часть бизнеса. Захвати Уолл – стрит – и спаси в XXI веке и себя, и детей, и народ, и Россию, и человечество».

Нельзя сказать, что мнение Г. Попова единственно возможное и единственно правильное. Важно другое: надо обсуждать сложившуюся мировую социальную и экономическую ситуацию и «коллективным разумом» искать пошаговый и некровавый путь выхода из нее.

Думаю, что это останется благим пожеланием… Тем, кто это смог бы – это невыгодно, те, кому могло бы быть выгодно – не могут… Социальное насилие, во всех его формах и проявлениях, остается имманентно присущим человечеству…

Глава 9. Политическое насилие

Чудище обло, огромно, стозевно и лаяй.

А. Радищев

В нашем мире немного простых и незыблемых истин:

Кони любят овес.

Сахар бел.

Государство – твой враг.

Ю. Нестеренко

Когда речь заходит о насилии, прежде всего, возникают образы убийцы, насильника, реже – палача, заплечных дел мастера… Между тем, нет более страшного субъекта насилия, нежели государство и его органы.

Столетиями философы, правоведы видели в государстве результат «общественного договора», орган, объединяющий людей, должный способствовать всеобщему процветанию и благоденствию. Лишь со временем наступило понимание того, что быть может государство и необходимый институт, но отнюдь не выполняющий свои «миротворческие» функции.

Томас Гоббс (1588 – 1679) сравнивал государство с Левиафаном – ветхозаветным чудовищным морским змеем, нередко отождествляемым с сатаной. Правда, сам Т. Гоббс, говоря современным языком, был «государственником». Тем не менее, жутковатый образ Левиафана до сих пор служит символом государства. Позднее Левиафана дополнил образ Паноптикума (или Паноптикона) – «идеальной тюрьмы» И. Бентама (1748 – 1832). Последний выдвинул идею «открытой тюрьмы», когда стражник находится в центре, но невидим для заключенных. Узники не знают, в какой именно момент за ними наблюдают, и у них создается впечатление постоянного контроля. Кстати говоря, автор этих строк видел некое подобие воплощения замысла И. Бентама в одной из нью – йоркских тюрем…

М. Фуко назвал И. Бентама «Фурье полицейского государства». Его Паноптикум стал антиутопией тоталитаризма и перекликается с образом «Большого Брата», который «все видит», из романа – антиутопии «1984» Дж. Оруэлла.

Сам Мишель Фуко (1926 – 1984) ставил перед собой «скромную» задачу «расшифровать генеалогию современной власти и всей современной западной цивилизации». Он считал, что власть разлита по всему телу общества. «Отношения власти проникают в самую толщу общества; они не локализуются в отношениях между государством и гражданами или на границе между классами и не просто воспроизводят – на уровне индивидов, тел, жестов и поступков – общую форму закона или правления… Отношения власти не однозначны; они выражаются в бесчисленных точках столкновения и очагах нестабильности, каждая из которых несет в себе опасность конфликта, борьбы и по крайней мере временного изменения соотношения сил»[282].

Власть – «порядок» – насилие, – вот неизменные атрибуты государства. «Порядок «отводит» каждому индивиду его место, его тело, болезнь и смерть, его благосостояние посредством вездесущей и всеведущей власти, которая равномерно и непрерывно подразделяется вплоть до конечного определения индивида: того, что характеризует его, принадлежит ему, происходит с ним»[283].

Власть обтесывает каждого до состояния «дисциплинарного индивида», «послушного тела», исключая, элиминируя тех, кто упорно не становится таковыми, в том числе, посредством смертной казни или помещения в уже известный нам Паноптикум…

Паноптизм гораздо шире представления о тюрьме. Паноптизм – характеристика современного (только ли?) общества. «Установление «надзора» за индивидами является естественным продолжением правосудия, пропитанного дисциплинарными методами и экзаменационными процедурами… Удивительно ли, что тюрьмы похожи на заводы, школы, казармы и больницы, которые похожи на тюрьмы?»[284]. В большинстве своих трудов М. Фуко рассматривает различные ипостаси Паноптикума, различные проявления паноптизма[285].

В этой связи из современных отечественных авторов нельзя не назвать А. Н. Олейника. В своей монографии «Тюремная субкультура в России: от повседневной жизни до государственной власти» (М., 2001)[286] он противопоставляет «маленькое» (немодернизированное) и «большое» общества. Примерами «маленького общества» могут служить мафия и… тюрьма. С точки зрения А. Н. Олейника, современная Россия, не является «большим обществом», представляя собой совокупность «маленьких обществ».

Позднее об этом же напишут Р. Ромашов и Е. Тонков[287]. Тюрьма, как элемент (и средство) социального контроля олицетворяет монополию власти на насилие. «Только благодаря идее тюрьмы можно осуществлять тотальный контроль за всеми гражданами… Тюрьма становится универсальной государственной лабораторией по выработке средств для поддержания дисциплины среди подчиненного населения»[288]. И хотя «наказание есть реакция на совершенное зло, но в этом смысле наказание – то же зло»[289].

О тесной, неразрывной связи власти и насилия пишет Н. Луман: «Насилие всегда сохраняло и продолжает сохранять свою специфическую, соотнесенную с властью природу… Распространенное представление о противоположности или одномерной полярности между легитимностью и насилием либо между консенсусом и принуждением ошибочно»[290]. Власть и насилие едины или, более корректно – дополнительны (в боровском смысле).

Н. Смелзер определяет государство как «часть общества, которая обладает властью, силой и авторитетом для распределения ресурсов и средств социальной системы»[291].

Вопреки надеждам на сокращение роли власти в современном мире, в действительности происходит «нарастающий характер власти в различных типах общества»[292]. Авторитарные ресурсы растут и крепнут вслед за аллокативными (так Э. Гидденс именует материальные свойства окружающей среды, производство, товары).

С другой стороны, по мнению И. Честнова, «для «постсовременного» государства… свойственно снижение управляемости, рост социальных рисков, постепенной потери суверенитета и легитимности вследствие отчуждения населения от государственной власти, а также утраты государством сакральности и монополии на рациональность управления»[293].

Впрочем, одно не исключает другого. На примере современной России (и не только) можно наблюдать, как снижение управляемости, потеря суверенитета и легитимности ведут к усилению репрессивности…

Не вдаваясь в политико – правовые дискуссии о сущности и функциях государства, посмотрим, какие основные виды политического насилия осуществляются государством и его органами.

Войны

Давно подмечено, что во всех странах есть министерства обороны, но ни в одной стране нет министерства нападения. А войны, между тем, происходят на протяжении всей истории человечества – от межплеменных до мировых…

Война одного государства против другого может быть развязана в целях расширения собственных границ; захвата рабочей силы (рабов), источников сырья, энергии, продуктов; ради «наказания» несговорчивого соседа; удовлетворения тщеславия главы государства; «восстановления исторической справедливости»; предупреждения возможного нападения (превентивная война) и т. п. Захватнические инстинкты глав государств, вождей, «элиты» часто совпадают с «чаянием народа»… Историки, политики отмечают, что нередко «застоявшееся» подросшее поколение жаждет «повторить подвиги» предков, «наказать» реальных или вымышленных «обидчиков»…

Да, конечно, если есть государства – агрессоры, то будут и государства, защищающиеся от нападения, ведущие справедливые войны. Но история учит, что одно и то же государство нередко выступает то в одной, то в другой роли. Нападая в одних случаях, обороняются в других. «Святых» государств что – то немного в истории человечества. Надо ли говорить, что тысячи, миллионы, десятки миллионов людей гибнут как в захватнических, так и в освободительных войнах. А на идейных пацифистов косо смотрят, как на недостаточных патриотов. Еще и еще раз: насилие в умах и поступках людей, правителей, государств. И в этом отношении народ и власть едины…

Действительно, «в свете того, что жизнь среднего человека скучна, однообразна и лишена каких бы то ни было приключений, становится понятнее его готовность идти на войну… Война несет с собой серьезную переоценку всех ценностей. Она будоражит такие глубинные аспекты человеческой личности, как альтруизм, чувство солидар ности… Классовые различия почти полностью и немедленно исчезают. На войне человек снова становится человеком, у него есть шанс отличиться…»[294]. Печальной иллюстрацией тому служат многие оставшиеся в живых участники Второй мировой войны в России. Для них время этой страшной бойни – лучшие годы жизни, по их собственному признанию…

Уже поэтому надежда второй половины XX столетия на то, что наличие ядерного оружия и трансконтинентальных ракет приведет к «концу мировых войн», ибо каждая из них станет угрозой существования человечества, – иллюзорна. Взбесившиеся власти и народы «за ценой не постоят»… Об этом свидетельствуют и сегодняшние демарши российских властей: от публикаций данных о бомбоубежищах и запасах хлеба (по 300 г на человека) в случае ядерной войны до бесконечной демонстрации наших ядерных сил.

Нет ничего страшнее войны – и агрессивной, и оборонительной. Вместе с тем война выступает всеобщим безумием. «В поиске морального оправдания в жерлах стреляющих пушек насилие придает смерти характер ритуальной жертвы, превращает мучения в доказательство. Когда смерть становится мерилом преданности благородному делу, даже жертвы становятся соучастниками насилия, если они принимаю это как некую историческую необходимость. Это один из путей обрести для политического насилия свою легитимность» (Д. Эптер)[295]. Не так ли свою легитимность пытаются «доказать» российские власти в локальных войнах в Афганистане, Чечне, Грузии, Украине, Сирии?…

Другое дело, что за каждой войной стоят, как правило, отнюдь не психологические мотивы, а вполне «рациональные» факторы – экономические, политические, социальные. Прав Э. Фромм, когда утверждает: «Мировые войны нашего времени, так же как все малые и большие войны прошлых времен, были обусловлены не накопившейся энергией биологической агрессивности, а инструментальной агрессией политических и военных элитарных групп»[296].

Политическое насилие государства

История – это кошмар, от которого я стараюсь пробудиться.

Д. Джойс

Как говорится, «интересное кино»: государство по всем доктринам и законам призвано служить гражданам (подданным), обеспечивать их безопасность, содействовать процветанию, сплачивать классы, этносы, его составляющие и т. п. В реальности государство, власть, охраняя свои собственные интересы – будь то монархия, военная хунта, тоталитарный вождь или «демократический» парламент – в большей или меньшей степени, более или менее жестоко преследует политических противников, недовольных, несогласных, диссидентов, «врагов народа», и несть им числа…

Жестокое подавление восстаний рабов (классический пример – восстание Спартака) и крестьянских восстаний, революций и мятежей – азбучные исторические примеры. Но это можно хотя бы понять: государство (власть, режим, правящая элита) защищают свое status quo. А чем объяснить гитлеровский Холокост и физическое уничтожение цыган, геев? Они – то чем провинились? Чем провинились немецкие евреи, давшие Германии врачей, ученых, да и свои капиталы? А чем объяснить уничтожение миллионов своих граждан сталинским режимом? Режимом Пол Пота? Создается впечатление, что государство готово уничтожать своих подданных или граждан, «а просто так, для интереса» (еще раз к вопросу об отличии социального насилия от инструментальной агрессии животных).

Действительно, «имеется нечто такое, что, в самом деле, возможно в середине ХХ века уловить только с чувством некоего нравственного изумления; в этой своеобразной перверсии рационализма, в том, как Гитлер использовал свои грузовики не столько для того, чтобы воевать, сколько для уничтожения евреев, а Сталин обезглавил советскую армию накануне нападения Гитлера, в адской машине чисток 1930-х годов,… во всем этом есть некая смесь магии, безумия, бюрократического и технократического рационализма и доведенной до предела иррациональности…»[297].

Политические репрессии, уничтожение инакомыслящих и инакодействующих, бесконечные бессмысленные запреты («сухие законы», запреты однополых браков, эвтаназии, табакокурения, абортов, «смешанных» браков, занятия проституцией, и несть им числа[298]), вторжение в частную жизнь, регламентация одежды – все это направлено на защиту интересов правящего меньшинства путем как прямых репрессий, так и зарегламентированности жизни, демонстрации силы, массового изготовления подданных – «дисциплинарных индивидов» (М. Фуко).

У государства имеется и множество косвенных способов насилия de facto: необеспечение населения продовольствием (голод в одних странах, «дефицит» в других); необеспечение населения надлежащей медицинской помощью; необеспечение населения образовательными услугами (в России еще в 20-е – 30-е годы минувшего столетия была массовая безграмотность); цензура, как способ лишения объективной политической информации, да и научной (запрещенные в СССР генетика, социология, кибернетика, криминология как «буржуазные лженауки»).

Тема «власть и физическое насилие» рассматривается Н. Луманом в одном из разделов его книги, посвященной власти[299]. Вообще «власть устанавливает специфические отношения с физическим насилием»[300]. И хотя «властитель, прежде чем применять насилие, всегда должен заботиться о консенсусе»[301], и «опираясь на физическое насилие, нельзя достичь всего, но насилие почти не нуждается ни в каких условиях для того, чтобы быть мотивированным»[302]. Что уж говорить о психическом насилии, регулярно осуществляемом властью (государством) и, как правило, даже не замечаемом населением.

Д. Норт, Дж. Уоллис и Б. Вайнгост рассматривают историю человечества через… историю государственного насилия[303]. Ими различаются два основных типа государственного устройства: естественное государство и государство открытого доступа (есть, разумеется, и переходные формы). «Естественное государство снижает проблему повсеместного распространения насилия путем создания господствующей коалиции, члены которой обладают особыми привилегиями… Элиты – члены господствующей коалиции – соглашаются уважать привилегии друг друга… Господствующая коалиция состоит из членов, которые специализируются на определенных военных, политических, религиозных и экономических видах деятельности»[304]. Что касается государств открытого доступа, то они, согласно веберовскому принципу монополии государства на легитимное применение насилия, «создают мощные, консолидированные военные и полицейские организации, подвластные политической системе… Консолидация насилия опасна тем, что государство будет использовать насилие для своих собственных целей». Правда, «политическая система должна быть ограничена набором институтов и стимулов, ограничивающих нелегитимное применение насилия»[305]. Как видим, государственное насилие неизбежно. Вопрос в условиях, методах, возможностях его применения.

Политическому насилию посвящены многочисленные труды. Помимо названных отошлем заинтересованного читателя к монографии А. Дмитриева и И. Залысина[306].

Социальный контроль над преступностью

Надо избавиться от иллюзии, будто уголовно – правовая система является главным образом средством борьбы с правонарушениями.

Мишель Фуко

Во все времена общество, государство старались минимизировать («ликвидировать», «преодолеть») нежелательные для общества виды поведения и их носителей. В каждом государстве в этих целях создается система социального контроля над преступностью и иными проявлениями девиантности (пьянство, наркотизм, проституция, коррупция и т. п.).

Социальный контроль представляет собой совокупность средств и методов воздействия общества на нежелательные формы девиантного поведения, включая преступления, с целью их элиминирования (устранения) или сокращения, минимизации.

Контроль над преступностью – один из видов социального контроля. Поскольку преступность издавна воспринималась как самая опасная форма девиаций («отклонений»), постольку и средства воздействия на лиц, признанных преступниками, применялись самые жесткие (жестокие), включая квалифицированные виды смертной казни – сожжение, четвертование, заливание раскаленного свинца в глотку, замуровывание заживо и т. п.[307] С описания беспримерно жестокой казни Р. – Ф. Дамьена, ударившего ножом Людовика XV, начинается упомянутая книга М. Фуко «Надзирать и наказывать».

Контроль над преступностью включает: установление того, что именно в данном обществе государство, власть, режим расценивают как преступление (криминализация деяний); установление системы санкций (наказаний) и конкретных санкций за определенный вид преступлений; формирование институтов социального контроля над преступностью (полиция, прокуратура, суды, органы исполнения наказания и т. п.); определение порядка деятельности учреждений и должностных лиц, представляющих институты контроля над преступностью; деятельность этих учреждений и должностных лиц по выявлению и регистрации совершенных преступлений, выявлению лиц, их совершивших, назначению наказаний в отношении таких лиц, исполнению назначенных наказаний; а также – в более поздние времена – деятельность многочисленных институтов, учреждений, должностных лиц, общественных организаций по профилактике (предупреждению) преступлений.

Остановимся лишь на одном из элементов социального контроля над преступностью – наказании. Хотя, и так называемая «профилактика» несет заряд насилия. Существует серьезная опасность вырождения профилактики в попрание элементарных прав человека, ибо превенция всегда есть интервенция в личную жизнь. Проводя связь между «инструментальной рациональностью» превенции и Аушвицем (Освенцимом), H. Steinert заметил в 1991 г.: «Я вижу в идее превенции часть серьезнейшего заблуждения этого столетия»[308].

Наказание в системе социального контроля над преступностью[309]

Всякое наказание преступно.

Л. Толстой

Наказание виновного есть зло.

Ф. Дзержинский

Тяжесть предусматриваемых законом наказаний, так же как масштабы криминализации, существенно зависят от степени цивилизованности общества, менталитета населения, политического режима. Роль последнего особенно велика[310].

В наиболее общем виде политический режим означает реальный механизм функционирования власти, форму государственного правления (Regierungsform[311]), его стиль, проявляющийся в совокупности методов и приемов осуществления государственной власти.

В современной отечественной государственно – правовой литературе различаются два основных вида политического режима: демократический и тоталитарный. Нередко в качестве «промежуточного», переходного называется авторитарный режим. Фашистский режим рассматривается как разновидность тоталитарного[312]. При всех многочисленных определений тоталитаризма, его суть – тотальный контроль государства (режима) над всеми проявлениями жизни общества, включая личную жизнь граждан.

Однако все это не охватывает возможные разновидности режимов.

Важно, что политический режим, независимо от формы организации власти (республика президентская или парламентская, монархия абсолютная или ограниченная), определяет, в конечном счете, политическую жизнь страны, реальные права и свободы граждан (или же их бесправие), терпимость или нетерпимость к различного рода «отклонениям», включая преступность и реальную политику в отношении «девиантов» (преступников).

Именно режим конструирует различные виды девиантности, включая преступность[313], определяет санкции в отношении девиантов (преступников), формирует отношение к ним населения, обеспечивает исполнение наказания.

Одним из наиболее значимых показателей цивилизованности/ нецивилизованности современного общества, демократичности / авторитарности (тоталитарности) политического режима служит сохранение смертной казни в системе наказаний или же отказ от нее.

Еще Ч. Беккариа в книге «О преступлениях и наказаниях (1764 г.) писал о неприемлемости смертной казни, ее неэффективности и «зловредности»: «Смертная казнь не может быть полезна, потому что она подает пример жестокости… Мне кажется нелепым, что законы, которые запрещают и карают убийство, сами совершают его и для отвращения граждан от убийства сами предписывают совершение его»[314].

Смертная казнь, как умышленное лишение жизни человека, сама есть убийство. Об этом говорил Б. Шоу: «Худший вид убийства – убийство на эшафоте». Это утверждал известный российский ученый М. Н. Гернет: смертная казнь – «институт легального убийства». Да и вся российская профессура до 1917 г. выступала против смертной казни.

Многолетняя практика показала, что применение смертной казни не только не предупреждает тягчайшие преступления, а, наоборот, способствует их совершению. Так, К. Маркс в статье 28.01.1853 г. показал, что после каждой казни резко возрастает число тех преступлений, за которые казнили преступника. В Австрии, Аргентине, ряде других стран после отмены смертной казни сократилось число тех преступлений, за которые она могла быть назначена. В 1965 г. в Великобритании был проведен уникальный эксперимент – наложен мораторий на смертную казнь сроком на пять лет. В результате количество тех преступлений, за которые назначалась смертная казнь до моратория, не увеличилось, и смертная казнь была отменена.

Смертная казнь является необратимым наказанием. Это означает, что в случае судебной ошибки приговор к смертной казни, приведенный в исполнение, не сможет быть «исправлен» при выяснении ошибки. А судебные ошибки неизбежны в любом государстве, при любой судебной системе.