Франкенштейн

Волны продолжали реветь и швырять лодку, как щепку. Я находился в море уже много часов и чувствовал жгучую жажду – первый предвестник грядущих страданий. Тучи стремительно неслись по небу, гонимые ветром, море почернело и покрылось разводами пены. Я думал об Элизе, о своем отце и об Анри Клервале; всех их я покидал, и чудовище, утратив меня в качестве объекта мести, могло со всей кровавой жестокостью обрушиться на них. Эта мысль привела меня в такое отчаяние, что я до сих пор не могу вспомнить о нем без дрожи.

Так проходил час за часом, однако, когда солнце начало клониться к западу, ветер внезапно стих, превратившись в легкий бриз. Постепенно волнение на море улеглось. Лишь мертвая зыбь мерно колыхала лодку. У меня начался приступ морской болезни, от тошноты я едва мог удерживать руль. Но я позабыл обо всем в одно мгновение – далеко на юге показались в дымке очертания высокого берега.

Я спасен! От этой мысли радость теплой волной подступила к моему сердцу и слезы потекли из моих глаз.

Повторяю: странное существо человек! Он не теряет привязанности к жизни даже в минуты самого тяжкого горя и крайних бедствий. Я тотчас соорудил из своего плаща еще один парус в дополнение к тому, что был у меня, и стал править к берегу. Спустя некоторое время я уже мог различить, что он крутой и скалистый, но, к счастью, обитаемый. В бухте виднелись силуэты небольших судов, а вскоре из-за мыса показался шпиль – не то церкви, не то мэрии.

Я решил плыть прямо туда и, обогнув мыс, увидел небольшой уютный городок с хорошо обустроенной гаванью. Ветер нес меня прямиком в гавань, и я вспомнил, что, к счастью, у меня с собой достаточно денег, чтобы оплатить ночлег и еду, в которой я очень нуждался. Сердце мое сильно билось, радуясь нежданному спасению.

Пока я спускал паруса и привязывал лодку у причала, меня окружило несколько местных жителей. Вели они себя довольно странно. Казалось, они были поражены моим появлением здесь и, вместо того чтобы предложить помощь, стояли поодаль, перешептываясь и сопровождая свои переговоры такой жестикуляцией, которая при других обстоятельствах заставила бы меня встревожиться. Тем не менее я разобрал, что они говорят по-английски, и обратился к ним на этом же языке.

– Друзья мои, не могли бы вы сообщить мне название этого города и пояснить, где я нахожусь?

– Сейчас узнаешь, – хрипло произнес один из горожан. – И думаю, наши места не придутся тебе по вкусу. Да только вкусы твои здесь никого не интересуют, уж будь уверен!

Я был поражен грубостью незнакомца. Да и лица его спутников выглядели хмурыми и ожесточенными.

– Почему вы так отвечаете? – спросил я. – Это не похоже на англичан – так обращаться с чужестранцами.

– Не знаю, – отвечал он, – как там у англичан, но у ирландцев негодяев и преступников не жалуют.

Я заметил, что, пока продолжался этот странный разговор, толпа вокруг быстро росла. Лица собравшихся выражали смесь любопытства и гнева, в конце концов это рассердило и встревожило меня. Я спросил, как пройти к гостинице, но мне никто не ответил. Тогда я двинулся наугад, а толпа последовала за мной, окружая все теснее. Наконец какой-то человечек довольно гнусного вида подступил ко мне, хлопнул по плечу и проговорил:

– Пойдемте-ка, сэр, к мистеру Кирвину – там обо всем и расскажете.

– Кто такой мистер Кирвин? О чем я должен ему рассказать? Разве здесь не свободная страна?

– Ваша правда, сэр. Свободная, да только для честных людей. Мистер Кирвин – наш судья. А отчитаться перед ним вам придется, потому что один джентльмен найден здесь мертвым прошлой ночью.

Эти слова поразили меня, но я тут же успокоился. Я-то был невиновен, и это можно было доказать с легкостью. Поэтому я молча последовал за провожатым, который привел меня в один из лучших домов города. Я едва мог стоять от усталости и голода, но крепился, чтобы мою слабость не приняли за страх или чувство вины. Мне и в голову не приходило, что, пока я находился в море, здесь случилась такая беда, перед которой и боязнь позора, и страх смерти не значат ровным счетом ничего.

Сейчас мне придется прервать мой рассказ. Я должен собраться с силами, чтобы вспомнить и передать подробности тех жутких событий.

2

Итак, меня привели к судье, пожилому и весьма благодушному на вид человеку. Манеры его отличались мягкостью и спокойствием. Тем не менее встретил он меня довольно сурово, а затем обратился к тем, кто меня сопровождал, с вопросом, не желает ли кто выступить свидетелем по делу.

Человек шесть изъявили желание. Первый же свидетель показал, что минувшей ночью он отправился на рыбную ловлю вместе с сыном и зятем Дэном Ньюгентом. Около десяти часов вечера поднялся сильный северный ветер, и они решили вернуться в гавань. Ночь была темная, луна еще не взошла. Они пришвартовались не в гавани, до которой нужно было бы грести еще две мили, а в ближайшей бухте. Свидетель сошел на берег первым, неся рыболовные снасти, а его спутники последовали за ним. Шагая по рыхлому песку, он споткнулся обо что-то и упал. Спутники бросились к нему, чтобы помочь, и при свете фонаря обнаружили, что свидетель споткнулся о человеческое тело, судя по всему, мертвое. Поначалу они решили, что это утопленник, выброшенный волнами, однако, осмотрев труп, убедились, что его одежда совершенно суха, а сам он еще не успел остыть. Они тут же перенесли тело в хижину одной старой женщины, жившей неподалеку. Покойный оказался красивым молодым человеком лет двадцати пяти. Должно быть, его задушили, так как не было обнаружено никаких следов насилия, кроме фиолетовых следов от пальцев на шее.

Большая часть этих показаний ничего для меня не значила, но, когда свидетель упомянул о следах пальцев, я тотчас вспомнил убийство моего маленького брата, и меня охватило волнение. Ноги мои задрожали от слабости, глаза застлал туман. Я был вынужден прислониться к стене в поисках опоры. Судья пристально наблюдал за мной, и моя реакция произвела на него самое неблагоприятное впечатление.

Сын подтвердил показания отца; а когда допросили Дэна Ньюгента, он присягнул, что незадолго до высадки на берег заметил на воде неподалеку лодку. И насколько он мог видеть при свете звезд, это была лодка того же вида и размера, как и та, на какой я только что прибыл в гавань.

Одна из женщин-свидетельниц заявила, что живет у самого берега и примерно за час до того, как был обнаружен труп молодого человека, стояла у дверей своего дома, поджидая возвращения рыбаков. Как раз в это время она заметила лодку, а в ней человека, который поспешно греб, удаляясь от бухты, где была сделана страшная находка.

Пожилая женщина подтвердила рассказ рыбаков, которые ночью принесли тело в ее дом. Поскольку оно было еще теплым, рыбаки уложили его на кровать и принялись растирать, пытаясь вернуть к жизни, а Дэн Ньюгент побежал в город за лекарем. Но все было напрасно – молодой человек был уже мертв.

Еще несколько горожан поведали об обстоятельствах моего появления в гавани. Все они считали, что при том резком северном ветре, который дул минувшей ночью, мне пришлось бороться со стихией на протяжении многих часов и в конце концов вернуться к тому месту, от которого я отчалил. А поскольку я не был местным жителем, то плохо знал побережье и не имел представления о расстоянии от злополучной бухты до городской гавани. Поэтому и не опасался, что меня заподозрят в совершении преступления.

Выслушав все это, мистер Кирвин распорядился, чтобы меня отвели туда, где лежало тело убитого, приготовленное для погребения. Ему хотелось видеть, какое впечатление произведет на меня его вид. Должно быть, эту мысль подсказало ему мое неожиданное волнение, когда я узнал, каким способом было совершено убийство. Меня повели в комнату, где лежал покойный, а судья и еще несколько человек последовали за мной. Разумеется, меня поразил ряд странных совпадений, случившихся в эту бурную ночь, однако я твердо знал, что, независимо от того, что происходило на этом побережье, на острове, где я жил до сих пор, примерно в то же время, когда здесь был обнаружен труп, меня видели несколько человек. Поэтому я был совершенно спокоен в отношении исхода этого недоразумения.

Я переступил комнату, где лежал убитый, и меня подвели к гробу. Крышка была снята – и какими словами мне описать то, что случилось со мной при виде этого трупа?! Я и сейчас не могу вспомнить без дрожи тот кошмарный миг. Передо мной лежало бездыханное тело Анри Клерваля.

Я задохнулся от ужаса. Забыв о присутствии судьи и свидетелей, я пал ему на грудь, хрипло крича: «Праведный Бог! Мой Анри! Неужели мои проклятые затеи лишили жизни и тебя? Двоих я уже погубил, другие ждут своей очереди, но ты, мой единственный друг, моя опора…»

Человеческий разум не в силах вынести такие потрясения. Людям, сопровождавшим судью, пришлось вывести меня из комнаты – мое тело корчилось в жестоких конвульсиях.

На смену конвульсиям и помутнению сознания пришла жестокая лихорадка. В течение двух месяцев я пребывал между жизнью и смертью. Бредил я беспрерывно, и этот бред наводил ужас на всех, кому доводилось его слышать. Я называл себя убийцей Уильяма, Жюстины и Анри Клерваля. Я умолял присутствующих помочь мне разделаться с дьяволом, который меня терзал, а иной раз, чувствуя, как лапы чудовища смыкаются на моем горле, испускал отчаянные крики ужаса. К счастью, я бредил на родном языке, и смысл моих речей мог понять только мистер Кирвин; но одних моих жестов и воплей было достаточно, чтобы испугать кого угодно.

3

Почему я не умер тогда? Почему не впал в забытье и не обрел вечный покой? Смерть уносит столько цветущих детей, столько невест и юных возлюбленных, столько молодых людей в расцвете сил и надежд! Из какого же материала я скроен, если смог выдержать такие удары судьбы, такие ужасающие душевные пытки, рядом с которыми пытка на колесе и дыбе может показаться невинной забавой?

Однако мне было суждено выжить. Минуло два месяца, и я, словно очнувшись от нескончаемого тяжкого сна, обнаружил себя в тюремной камере, на убогой койке, в окружении тюремщиков, надзирателей, решеток и запоров – всего, что является непременными атрибутами жизни в заточении. Стояло хмурое утро, когда сознание вновь вернулось ко мне. Я начисто забыл все, что со мной произошло, и помнил только то, что на меня обрушилось какое-то огромное горе. Но, когда я осмотрелся, увидел железные прутья на окнах и грязную камеру, память вернулась, и я глухо застонал.

Мой стон разбудил старуху, которая дремала в кресле рядом со мной. Это была жена одного надзирателя, которую наняли мне в сиделки. Черты ее лица были топорны и грубы – эта женщина была из тех, кто привык без всякого сочувствия видеть чужое горе. Она равнодушно обратилась ко мне по-английски, и я узнал голос, который не раз чудился мне во время болезни:

– Вам, должно быть, малость полегчало, сэр?

Я едва слышно ответил:

– Кажется, да. Но если то, что я вижу, явь, а не сон, остается только пожалеть, что я еще живу и кое-что чувствую.

– Ваша правда, сэр, – сказала старуха, – если вы имеете в виду того джентльмена, которого вы придушили. Пожалуй, оно бы и лучше, если б вы померли; а так вам придется туго. Но это не мое дело. Меня приставили ходить за вами и поднять вас на ноги. А уж это я делаю на совесть.

Я с отвращением отвернулся, не желая больше ее слушать. Но я был еще слишком слаб, чтобы вполне разобраться в происходящем. Здесь, на тюремной койке, вся моя жизнь казалась мне сновидением. Порой я начинал сомневаться, было ли все это в действительности.

Когда возникавшие передо мной смутные образы стали более отчетливыми, у меня начался жар и мое сознание помутилось. Возле меня не было никого, ничья дружеская рука не могла поддержать меня. Пришел врач и прописал лекарство; старуха приготовила его и дала мне. Но оба они относились ко мне с полным безразличием и пренебрежением. Кому мог понадобиться убийца, кроме палача, спешащего сделать свое дело?

Так я думал поначалу. Но вскоре мне довелось убедиться, что мистер Кирвин обошелся со мной очень гуманно. Та жалкая камера, в которой я находился, считалась лучшей в тюрьме, судья также позаботился о враче и сиделке для меня. Навещал он меня нечасто – стремясь облегчить мою участь, он в то же время не хотел выслушивать мой бред и быть свидетелем моих мучений. Его краткие посещения сводились к тому, чтобы проследить, выполняются ли его указания.

Как-то раз, когда я уже начал выздоравливать, я сидел на стуле. Глаза мои были полузакрыты, а лицо имело бледно-зеленоватый цвет, как у покойника. Я постоянно думал о том, не свести ли мне счеты с жизнью, – это гораздо проще, чем продолжать бесконечную череду мучений, выпавших на мою долю. Для этого достаточно было бы признать свою вину и подняться на эшафот, хотя в смерти Анри я был не более виновен, чем несчастная Жюстина в смерти моего брата. Об этом я думал в тот момент, когда дверь камеры распахнулась и вошел мистер Кирвин. Лицо его выражало сочувствие; он придвинул стул, сел рядом и обратился ко мне по-французски:

– Я вижу, как вам тяжело здесь. Не мог бы я чем-нибудь облегчить вашу участь?

– Благодарю, – отвечал я. – Все это мне безразлично; нет на свете ничего, что могло бы доставить мне облегчение.

– Я знаю, что сочувствие на словах едва ли поможет тому, кого постигла столь тяжкая беда. Но я полагаю, что вы довольно скоро покинете эту камеру. Я склоняюсь к мысли, что вам будет несложно найти доказательства вашей невиновности и обвинение будет с вас снято.

– Это меня заботит меньше всего. Я оказался вовлечен в череду необычайных событий, что сделало меня несчастнейшим из смертных. После того что я пережил и продолжаю переживать, смерть больше не кажется мне злом.

– Да, недавние события действительно выглядят странно и прискорбно. Вы случайно оказались на нашем побережье, были схвачены и обвинены в убийстве. И первое, что предстало перед вами, было тело вашего близкого друга, убитого при загадочных обстоятельствах и словно подброшенное именно вам каким-то демоном.

Несмотря на глухое волнение, охватившее меня при упоминании о случившемся, я был удивлен словами мистера Кирвина. Казалось, он знает обо мне больше, чем я мог успеть рассказать до того, как меня сразила лихорадка. Возможно, это удивление отразилось на моем лице, и судья поспешно проговорил:

– Как только вы заболели, мне доставили все находившиеся при вас бумаги и документы. Я внимательно просмотрел их, стремясь найти какие-то указания, где искать ваших близких, чтобы известить их о вашем положении. Среди прочего я обнаружил несколько писем, одно из которых было написано вашим отцом. Я тотчас написал в Женеву. С тех пор прошло почти два месяца… Прошу вас, успокойтесь, волнение может вам повредить!

– И вы получили ответ? – уже не владея собой, вскричал я. – Скажите же скорее, какая новая беда там приключилась и чью смерть теперь я должен оплакивать?

– В вашей семье все благополучно, – проговорил мистер Кирвин. – А один из ваших близких прибыл вас навестить. Я полагаю, молодой человек, что присутствие вашего отца поддержит вас и поможет…

– Неужели он здесь! – перебил его я. – Мой отец? О, как он добр, как бесконечно великодушен! Но почему его не впускают ко мне?

Вместо ответа судья поднялся и покинул камеру, с ним вышла и сиделка. А в следующую минуту я увидел отца. Ничто на свете не могло бы доставить мне большей радости. Я простер к нему руки и только смог воскликнуть:

– Так, значит, вы живы, и Элиза, и Эрнест тоже?

Отец обнял меня и успокоил, заверив, что у нас все обстоит благополучно. Мы стали беседовать, и он всячески старался развеселить и ободрить меня. Однако и отец вскоре почувствовал, что тюремная камера – неподходящее место для шуток и веселья. Удрученно оглядевшись вокруг, он сказал:

– Так вот в каком жилище ты оказался, сын мой! Ты отправился на поиски счастья, но тебя, должно быть, преследует по пятам нечто роковое. А бедный Анри…

При упоминании о моем несчастном друге я не смог сдержаться и заплакал.

– Увы, – с глубокой горечью проговорил я, – надо мной тяготеет проклятье; но я должен жить, чтобы совершить то, что мне предначертано судьбой, иначе мне следовало бы умереть еще тогда, когда я стоял перед гробом Анри.

Вскоре нашу беседу прервали, ибо действовало предписание врача всячески оберегать меня от сильных волнений. Отцу пришлось покинуть камеру, но его появление было для меня целительнее любых снадобий: с того дня я начал быстро поправляться и силы мои прибывали.

Но едва я одолел недуг, как мною овладела черная меланхолия, которую ничто не могло прогнать. Образ убитого друга, словно призрак, постоянно витал передо мной, и отец уже начал опасаться возвращения болезни.

Зачем он тревожился, зачем пытался сберечь мою несчастную жизнь, ненавистную мне самому? Затем, чтобы я все вынес до конца? Но мой конец уже близок. Очень скоро смерть положит предел всем волнениям и скорбям и освободит меня от тягостного гнета. Приговор будет приведен в исполнение, и я наконец-то обрету покой.

Порой я часами сидел в камере неподвижно, устремив взгляд в одну точку и безмолвно шевеля губами. Про себя я молил Всевышнего, чтобы разразилась какая-нибудь гигантская катастрофа, которая похоронила бы под обломками меня самого и созданное мною безжалостное чудовище.

4

Приближался день, на который был назначен суд.

Я находился в заключении уже три месяца; и хоть все еще был слаб, мне пришлось проделать путь почти в сто миль до главного города графства – именно там должно было состояться судебное заседание. Мистер Кирвин позаботился о том, чтобы все свидетели вовремя оказались на месте, в том числе и те, которые видели меня в тот роковой вечер на острове. Мне был предоставлен опытный защитник, а главное – я был избавлен от позорного публичного появления в зале суда в качестве преступника. Такова уж английская судебная система: дело мое было передано не в тот суд, который выносит приговор и назначает наказания, а в тот, который решает вопрос о том, виновен или невиновен подозреваемый.

Присяжные, решавшие вопрос о передаче меня уголовному суду, выслушав показания свидетелей, отвергли все обвинения против меня, ибо было безоговорочно доказано, что в тот час, когда было обнаружено тело Анри Клерваля, я находился на Оркнейских островах. Спустя несколько дней после того, как меня перевезли в главный город графства, я оказался на свободе.

Отец был счастлив, что с меня сняты тягчайшие обвинения, что я снова смогу дышать вольным воздухом и вернуться на родину. Но я не разделял его восторга. Все, что прежде доставляло мне радость, было навек отравлено, и хотя солнце по-прежнему сияло над моей головой, мне казалось, что меня постоянно окружает завеса непроглядной тьмы, в которой горит багровым светом только одна пара глаз, устремленных на меня. Это были водянистые, мутные глаза чудовища, которые я впервые увидел в своей потаенной лаборатории в Ингольштадте.

Отец пытался возродить во мне любовь и привязанность к близким. Он без умолку говорил о Женеве, куда нам предстояло вернуться, об Элизе и Эрнесте. Но его слова заставляли меня только тяжело вздыхать. Я с нежностью думал о своей кузине и возлюбленной, порой мне мучительно остро хотелось снова увидеть синее Женевское озеро и быструю Рону, дорогие мне с детства, но гораздо чаще мною владела апатия. Мне было все равно – в тюрьме ли я или среди прекрасной природы. Это настроение перемежалось приступами слепого отчаяния. В такие минуты меня снова охватывало неудержимое желание положить конец своему отвратительному существованию, и за мной приходилось бдительно следить, чтобы я не наложил на себя руки.

Но долг в конце концов взял верх над отчаянием, к которому примешивалась немалая доля себялюбивого эгоизма. Я был обязан как можно скорее вернуться в Женеву, чтобы оберегать жизнь тех, кого я любил. Мне предстояло выследить убийцу и, если удастся обнаружить его убежище или он сам рискнет снова появиться передо мной, сразить его без промаха.

Отец медлил и все откладывал наш отъезд, опасаясь, что мне не перенести трудностей далекого путешествия. Ведь я теперь был сущей развалиной – тенью прежнего крепкого и физически сильного молодого человека. От меня остался один скелет; днем и ночью мое тело сжигала лихорадка, силы были на исходе.

Однако я так тревожился и так настаивал на скорейшем отъезде из Ирландии, что отец счел за благо уступить мне. Мы договорились с капитаном судна, направлявшегося в Гавр, и с попутным ветром покинули берега Северной Ирландии.

В полночь, улегшись на палубе, я глядел на звезды и прислушивался к мирному плеску волн. Я радовался темноте, закрывшей от меня ирландскую землю; сердце мое сжималось от радости, что скоро я увижу Женеву. Прошлое вновь стало казаться ужасным сновидением.

Но и судно, на котором мы плыли, и ветер, уносивший нас от ненавистного ирландского берега, и море, окружавшее нас, ясно свидетельствовали: нет, это не было сном, и Анри Клерваль, мой единственный друг, погиб из-за меня, а убило его чудовище, созданное моим разумом и моими руками.

Вся прежняя жизнь прошла перед моим внутренним взором: тихое счастье детства в Женеве, в семейном кругу, смерть матери, мой отъезд в Ингольштадтский университет… Я с содроганием вспомнил безумный энтузиазм, ту адскую энергию, которая словно гнала меня вперед, побуждая как можно быстрее сотворить самому себе смертельного врага. Наконец я вызвал из памяти ночь, когда монстр впервые начал дышать и двигаться. Смешанные чувства захлестнули меня, и я дал волю слезам.

Со времени выздоровления от злокачественной горячки у меня появилась привычка принимать на ночь небольшое количество настойки опия. Только с помощью этого средства мне удавалось достичь покоя, необходимого для поддержания жизни. Раздавленный воспоминаниями о своих бедах, я и сейчас принял двойную дозу и вскоре забылся. Но сон не принес мне облегчения: мне снились одни кошмары. Мне чудилось, что демон хватает меня и сжимает мое горло, я никак не могу освободиться, а в моих ушах беспрестанно звучат стоны и крики боли. Я так метался во сне, что отец разбудил меня.

Вокруг катились волны, над нами нависало хмурое небо, видения рассеялись. На какое-то время я почувствовал, что я в безопасности. Между жестоким прошлым и неизбежно ужасным будущим наступила некая передышка.

Но я не был склонен обманываться: едва ли эта передышка окажется долгой.

Глава 8

Брачная ночь

1

Недолгое морское путешествие подошло к концу. Мы высадились на берег и направились в Париж. Однако вскоре я убедился, что переоценил свои силы и мне требуется отдых, прежде чем продолжить путь.

Отец ходил за мной, как за больным ребенком, – с неутомимой заботой и вниманием. Но то, чем он пытался меня излечить, было бессильно против моей болезни, поскольку отцу были неведомы ее причины. Он полагал, что меня может развлечь шумное общество, но я не мог спокойно смотреть на человеческие лица. Нет, они не казались мне отталкивающими, наоборот, любой из тех, с кем мне приходилось сталкиваться, казался мне чуть ли не ангелом. Но мне чудилось, что я потерял право общаться с людьми, – ведь я породил врага, которому доставит наслаждение пролить кровь любого из них и насладиться их стонами и муками. Как возненавидели бы меня все эти люди, если бы знали о моих противоестественных делах и о злодеяниях, причиной которых я стал!

Заметив мое стремление избегать людей, отец уступил ему, но по-прежнему прилагал все мыслимые усилия, чтобы вернуть мне радость жизни. Порой ему казалось, что причина всему – унижение, связанное с обвинением в убийстве, которое мне довелось испытать, и он пытался доказать мне, что все дело в моей преувеличенной гордости и щепетильности.

– Увы, батюшка, – говорил я, – мало же вы меня знаете! Настоящие люди, их подлинные чувства и стремления действительно были бы унижены, если бы такой законченный негодяй, как я, посмел гордиться. Бедная Жюстина была виновна не больше, чем я, но ее осудили и приговорили к позорной смерти. Она погибла, а причина ее смерти – во мне; я убил ее. Уильям, Жюстина и Анри – все они пали от моей руки.

Во время моего заключения в ирландской тюрьме отец часто слышал от меня подобные слова, и всякий раз, когда я винил себя, ему наверняка хотелось бы получить хоть какое-то объяснение, попытаться понять, в чем причина. В конце концов он решил для себя, что мои слова – это болезненный бред; дескать, навязчивая мысль, возникшая у меня во время болезни, каким-то образом сохранилась и продолжала меня донимать и после выздоровления.

Я же всячески уклонялся от объяснений. Слова, какими бы убедительными они ни были, ничем помочь не могли, так как я был убежден, что все вокруг считают меня частично повредившимся в рассудке. Одно это было способно навеки сковать мой язык. Даже если бы это было не так и отец верил бы каждому моему слову, я не мог заставить себя раскрыть ужасную тайну, сулившую тому, кто ею обладает, отчаяние и леденящий ужас.

Вот почему я молчал, лишая себя понимания и сочувствия, а между тем я был бы готов отдать все на свете за то, чтобы разделить с любой живой душой это роковое бремя. Лишь изредка из глубины моей души вырывались бессвязные слова, лишенные, с точки зрения окружающих, какого-либо смысла. Я и сам не решался дать им объяснение, но правдивость этих слов, вырываясь наружу, облегчала мою душевную боль.

Так и в этот раз отец заметил с едва сдерживаемым удивлением:

– Виктор, дорогой мой, что за нелепости? Сделай милость, исполни мою просьбу: никогда больше не вздумай утверждать ничего подобного, иначе люди сочтут тебя душевнобольным.

– Я в здравом уме, – с негодованием воскликнул я, – небо, которому известны мои дела, может засвидетельствовать, что я говорю совершенную правду. Я – убийца этих невинных, они погибли из-за меня и моих дел. Я тысячу раз по капле отдал бы свою кровь, лишь бы спасти их жизнь; но я не мог этого сделать, отец, иначе пришлось бы пожертвовать всем родом человеческим.

Последние слова окончательно убедили отца, что мой рассудок помрачен; он немедленно сменил тему разговора, чтобы отвлечь меня и заставить сосредоточиться на совершенно посторонних вещах. С тех пор он больше не возвращался к событиям, разыгравшимся в Ирландии, и не позволял говорить о перенесенных мною невзгодах, словно хотел, чтобы все это бесследно стерлось в моей памяти.

Однако время шло, и я стал гораздо спокойнее; горе беспрестанно точило мое сердце, но теперь я уже не позволял себе бессвязных речей и самообличений, мне было достаточно сознавать тяжесть содеянного мною. Совершив над собой сверхчеловеческое усилие, я заставил умокнуть голос страдания, которое стремилось заявить о себе всему миру. Теперь я настолько владел собой, что мог трезво оценить все обстоятельства того, что произошло со мной на Оркнейских островах и впоследствии.

За несколько дней до отъезда из Парижа в Швейцарию я получил следующее письмо от Элизы. Вот что она писала:

«Дорогой друг! Я с едва сдерживаемой радостью прочитала письмо дяди, отправленное из Парижа. Оказывается, тебя уже не отделяет от меня огромное расстояние и морской простор, и я надеюсь взглянуть в твои глаза через каких-нибудь две недели. Бедный мой друг, сколько же тебе пришлось выстрадать! Я боюсь, что ты чувствуешь себя теперь еще хуже, чем когда покидал Женеву. Эта зима оказалась полной уныния и постоянных терзаний из-за абсолютной неизвестности – где ты и что с тобой. Но я не теряю надежды увидеть тебя спокойным и умиротворенным, с наполненным миром и любовью сердцем.

И все же я подозреваю, что тревога, которая причиняла тебе такую мучительную боль год тому назад, существует и теперь, а может быть, и стала со временем сильнее. Мне не хочется расстраивать тебя именно сейчас, когда на тебя обрушилось разом столько бед; однако один разговор, который произошел между мною и моим дядей накануне его отъезда, требует, чтобы я объяснилась еще до того, как мы увидимся.