Франкенштейн

Итак, передо мной была открыта дорога в Англию. Вместе с тем было решено, что наше бракосочетание с Элизой совершится, как только я вернусь. Отец не желал больше ждать, ссылаясь на свой преклонный возраст. Я же хотел лишь одного: покончить с ненавистным трудом и дождаться того светлого дня, когда, освободившись от гнусного рабства, смогу с чистой совестью взять руку Элизы в свои и вместе с ней навек забыть мрачное прошлое.

Я занялся подготовкой к поездке. Однако меня продолжала тревожить одна мысль. Я покидал своих близких, не подозревающих о существовании врага и не защищенных от него, на продолжительное время. А ведь мой отъезд мог привести его в ярость. Я помнил о том, что он обещал последовать за мной, куда бы я ни направился, но будет ли он сопровождать меня и в Англии? Если так, то безопасность моих близких обеспечена; гораздо хуже, если все сложится наоборот. Но интуиция настойчиво подсказывала: демон последует за мной, оставив мою семью в покое.

В конце сентября я покинул родину.

Элиза не возражала против моего намерения, но ее переполняла тревога при мысли о том, что на чужбине уныние снова овладеет мною, а она окажется далеко. Лишь благодаря ее заботливости у меня был спутник, но мужчины обычно не замечают житейских мелочей, требующих внимания женщины. Элизе хотелось умолять меня вернуться как можно скорее, но она не проронила ни слова, и мы простились со слезами на глазах.

Я сел в дорожный экипаж; мой багаж состоял в основном из тщательно упакованных химических приборов и реактивов. Мысли мои были заняты только одним, глаза устремлены в одну точку, и я проехал немало прекраснейших мест, даже не заметив их. Я думал о цели своего путешествия и плане работы, которой предстояло поглотить все мое время.

Спустя несколько дней я прибыл в Страсбург[35]. Тут я должен был некоторое время дожидаться приезда Анри Клерваля. Когда же он появился, я был поражен контрастом, который мы являли собой. Анри с восторгом ожидал наступления каждого нового дня, радовался красоте закатов и восходов, сменяющиеся один за другим ландшафты наполняли его вдохновением. «Вот ради чего стоит жить! – восклицал он. – Вот истинное наслаждение! Но что с тобой, Виктор, почему ты так подавлен и печален?»

А как могло быть иначе, если моя голова была занята мрачными мыслями, о которых Анри не имел ни малейшего представления? Поэтому я не видел ни ясной вечерней звезды, ни восхода солнца, отраженного гладью могучего Рейна. Надо мной каждое мгновение тяготело проклятие, закрывшее для меня все пути к радости.

Мы приняли решение спуститься вниз по течению Рейна от Страсбурга до Роттердама[36], а затем из роттердамского порта отплыть в Лондон. Во время этого путешествия мы миновали множество живописнейших островов и прибрежных долин, повидали несколько красивых городов. В Мангейме мы провели целый день, а на пятый день после отплытия из Страсбурга прибыли в Майнц[37]. Ниже Майнца берега Рейна еще красивее. Течение реки становится быстрее, ее русло вьется между крутыми зелеными холмами. На неприступных обрывах над рекой высятся руины многочисленных замков, окруженных темнеющими лесами. В этой части долины Рейна ландшафты невероятно разнообразны. То перед вашим взором возникает крутой холм, то средневековые руины, висящие над пропастью, то просторный виноградник с зелеными пологими склонами или многолюдный город в излучине.

Наше путешествие совпало со временем сбора винограда. До нас доносились песни виноградарей, и даже я, несмотря на тоску и предчувствия, прислушивался к ним с удовольствием. Лежа на дне большой лодки и глядя в безоблачное небо, я словно впитывал в себя покой, которого так долго был лишен.

Что касается моего Анри, то он чувствовал себя так, словно оказался в стране чудес, и упивался таким счастьем, какое редко доводится испытывать человеку.

– Я видел, – говорил он мне, – самые прекрасные пейзажи моей родины, я побывал на озерах Люцерн и Ури, где снежные склоны отвесно спускаются к воде, я видел эти озера в бурю, когда ветер поднимает и кружит водяные вихри, я побывал в горах Ла Вале и Пэ де Во. И все же, Виктор, здешний край мне больше по душе, чем все наши альпийские чудеса. Швейцарские горы величественны и причудливы; но берега этой реки полны тайны и очарования, я не могу сравнить их ни с чем. Взгляни-ка на замок вон там над обрывом или на тот, что на острове, прячущийся в листве; а вот и крестьяне, возвращающиеся со своих виноградников в деревню, кровли которой виднеются в складках горы! Я думаю, что дух – хранитель этих мест – наделен более созвучной человеку душой, чем те могучие духи, что громоздят ледники и обитают на неприступных горных вершинах!

Анри, мой бесценный друг! Мне и сейчас доставляет наслаждение повторять его слова. Это был человек, чувствовавший каждое биение сердца природы. Его бурная фантазия сдерживалась только чувствительностью его сердца. Он был способен горячо любить и в дружбе проявлял необычайную преданность.

Я невольно задаюсь вопросом: где же он теперь? Неужели этот прекрасный во всех отношениях человек исчез без следа? Этот высокий ум, это богатство мыслей, это причудливое и неистощимое воображение, создававшее целые миры, – не может быть, чтобы все это погибло вместе с ним! Его тело превратилось в прах, но дух продолжает являться, неся утешение своему несчастному другу…

Надеюсь, вы простите мне эти скорбные речи. Слова мои – лишь жалкая дань редкостным достоинствам Анри Клерваля, но они хотя бы немного утоляют боль, которую причиняют мне воспоминания о нем. Поэтому я продолжу свое повествование.

За Кёльном Рейн выходит на равнины Нидерландов. Последнюю часть нашего пути мы решили проделать по суше, так как постоянно дул встречный ветер, а течение было настолько медленным, что мы почти не продвигались вперед.

С этого места красоты природы пошли на убыль, но низменные земли не успели нам наскучить, так как всего через несколько дней мы были в Роттердаме. Там мы погрузились на каботажное судно, отплывавшее в Англию, и одним ясным утром в конце декабря на горизонте показались белые скалы Дувра[38].

Берега Темзы развернули перед нами совершенно иные ландшафты: они были плоскими, но плодородными, а каждый из городов и городков, которые нам приходилось миновать, был овеян преданиями седой старины. Мы повидали форт Тильбюри и вспомнили испанскую Армаду; затем перед нами предстали Грэйвсенд, Вулвич и Гринвич – места, о которых я немало слышал еще на родине.

Наконец нашим взорам открылись бесчисленные шпили лондонских церквей, старинные мосты через Темзу, знаменитый замок Тауэр и словно парящий над городом купол собора Святого Павла.

3

Лондон был конечным пунктом нашего путешествия: мы решили провести в этом прославленном городе несколько месяцев. Анри спешил познакомиться с литературными знаменитостями того времени, мне же это занятие казалось второстепенным и легковесным. Для меня главным было – получить сведения, необходимые для благополучного завершения предстоящей работы. В этом я полагался на целый ряд имевшихся у меня рекомендательных писем, которые были адресованы самым выдающимся британским естествоиспытателям.

Если бы я предпринял это путешествие в те счастливые дни, когда был еще студентом, оно принесло бы мне неописуемую радость. Но теперь моей целью было не познание, а отчаянная попытка избавиться от лежащего на мне и моих близких проклятия. Поэтому я посещал ученых мужей только ради того, чтобы получить сведения о вещах, имевших для меня роковое значение.

Светское общество меня тяготило; в одиночестве я хотя бы мог обмануть себя краткой иллюзией покоя и безмятежности. Лица же других людей, кроме моего Анри, озабоченные, равнодушные или самодовольные, вновь пробуждали во мне отчаяние. Я чувствовал, что между мной и ими высится какая-то непреодолимая стена. Кладка кирпичей этой стены была скреплена кровью малыша Уильяма и несчастной Жюстины; воспоминания о событиях, связанных с ними, были хуже всякой пытки.

Анри… В нем я видел собственного двойника, отражение моего я, каким оно было прежде. Он был любознателен и жадно стремился получить опыт и новые знания. Нравы и обычаи англичан, которые ему приходилось наблюдать, он находил занимательными и поучительными. Кроме того, он делал все, чтобы достичь цели, которую давно наметил, – посетить Индию. Анри был убежден, что при его знании восточных языков, истории и культуры этой страны он мог бы способствовать развитию торговли и ее разумной европейской колонизации. Только в Англии он мог сделать решительные шаги к осуществлению своего плана. Вот почему он был постоянно занят и почти не имел свободного времени.

Единственное, что огорчало моего друга, – моя хандра, которую он называл английским словечком «сплин». Я старался скрывать свою подавленность, чтобы не отравлять ему удовольствия от новизны ощущений и впечатлений, такого естественного для человека, чья совесть не отягощена горькими воспоминаниями. Однако все чаще я отказывался сопровождать его под различными вымышленными предлогами, чтобы остаться в одиночестве.

Уже тогда я начал накапливать материалы, которые были мне необходимы, чтобы произвести на свет мое новое создание. Этот процесс был для меня столь мучителен, что напоминал китайскую пытку водой, когда капля за каплей равномерно падают на выбритую макушку жертвы. Любая мысль, связанная с моей задачей, причиняла мне настоящую боль; я испытывал острую нервную дрожь, а сердце начинало учащенно биться.

Спустя два месяца после прибытия в Лондон мы с Анри получили письмо от человека, который в недавнем прошлом гостил у нас в Женеве. Он был шотландцем, с глубокой любовью описывал свой край и настойчиво звал нас, хотя бы ради красот горной Шотландии, продолжить наше путешествие на север, до города Перт, где он жил.

Анри был не прочь принять приглашение, да и мне захотелось вновь взглянуть на горы, потоки и прочие удивительные творения, которыми природа украшает свои излюбленные уголки.

Мы прибыли в Лондон в начале октября, но сейчас стоял февраль. Поэтому было решено, что мы отправимся на север в конце следующего месяца. Вместо того чтобы проследовать прямо в Эдинбург, мы решили по пути посетить Виндзор, Оксфорд, Мэтлок и Камберлендские озера – с таким расчетом, чтобы прибыть в Перт в конце июля. Я тщательно упаковал химические приборы, оборудование и собранные материалы, надеясь завершить работу в одном из уединенных селений на плоскогорьях Хайленда.

Покинув Лондон 27 марта, мы провели несколько дней в Виндзоре, прогуливаясь по прекрасному лесу. Для нас, жителей горной страны, природа этих мест казалась на редкость непривычной: рощи могучих дубов, влажные низины, заросшие орешником, стада величавых оленей – все было нам в диковинку.

Из Виндзора мы направились в Оксфорд. При въезде в город невольно приходят на ум события, происходившие в нем более полутора столетий назад. Здесь Карл I[39] собирал свои силы, так как Оксфорд оставался верен своему королю, когда вся страна отшатнулась от него и встала под знамена свободы. Здесь витал дух прошлого, и мы с наслаждением отыскивали следы пребывания короля, королевы и их сподвижников. Но и без того город настолько красив, что не может не вызывать восхищения. Здания колледжей дышат стариной и невероятно живописны; улицы великолепны, а часть Темзы, текущая близ города по восхитительным зеленым лугам и по традиции называемая здесь Айзис, широко и спокойно несет свои воды, в которых отражается ансамбль башен, шпилей и куполов, окруженный вековыми вязами.

Я наслаждался этой мирной картиной, но мою радость поминутно омрачали воспоминания и мысли о будущем. Я был создан для мирного счастья. И хотя иногда меня охватывала грусть, созерцание красот природы или прекрасных творений человеческого гения всегда находило отклик в моем сердце и укрепляло мой дух. Теперь я походил на дерево, в которое ударила молния. Все во мне было выжжено, я представлял собой жалкое подобие человека – зрелище, невыносимое в первую очередь для меня самого.

Мы провели довольно много времени в Оксфорде, желая посетить каждый уголок города и блуждая по его окрестностям. Наши экскурсии часто затягивались из-за все новых достопримечательностей, открываемых нами. Мы посетили могилу славного Хемлдена и поле боя, на котором пал этот герой. На миг моя душа вырвалась из оков унизительного страха, чтобы проникнуться мыслями о свободе и самопожертвовании. Я стряхнул свои цепи и огляделся вокруг, но ржавое железо уже разъело мою душу, и я снова погрузился в прежние переживания.

Не без сожаления мы покинули Оксфорд и направились в Мэтлок – к следующей цели нашего путешествия. Окрестности этого селения напоминают швейцарские пейзажи, но как бы в уменьшенном масштабе – здешним зеленым холмам недостает высоты, чтобы увенчать себя снежными коронами наподобие Альп. Мы посетили удивительную местную пещеру и небольшие музеи естественной истории, где образцы расположены по тому же принципу, что и в собраниях Серво и Шамони. Но стоило Анри произнести вслух название этого городка, близ которого произошла моя встреча с монстром, как меня начало лихорадить. Я стал торопить друга покинуть Мэтлок, словно и с ним у меня было связано ужасное воспоминание.

Из Дерби мы двинулись дальше на север и провели два месяца в Камберленде и Вестморленде. Там я чувствовал себя почти так же, как в горах Швейцарии. Даже летом здесь сохранялись участки снега на северных склонах гор, повсюду встречались озера, бурные реки – все это было мне привычно и дорого. Здесь мы также обзавелись некоторыми знакомствами. Анри буквально блистал в кругу людей талантливых и влиятельных, обнаруживая в себе все новые возможности и способности. «Я мог бы провести здесь целую жизнь, – не раз говорил он мне. – Среди этих гор я бы ни на минуту не пожалел о Швейцарии и немецких поэтах».

После посещения озер Камберленда и Вестморленда подошел срок встречи с нашим шотландским другом. Мы покинули новых знакомых и продолжили свое путешествие. Меня это не огорчило – ведь я до сих пор не взялся за дело, и демон мог решить, что я пренебрег своим обещанием. Это было чревато ударом по моим близким. Возможно, он даже остался в Швейцарии ради этого.

Основания думать так у меня были – за все эти месяцы чудовище ни разу не дало знать о себе. А ведь это должно было обязательно случиться, если бы оно добралось до Англии. Эта мысль преследовала меня даже в часы отдыха и покоя. Я ждал писем из дома с лихорадочным нетерпением. Если они запаздывали, я рисовал себе кошмарные картины и терзался; когда же они прибывали, я медлил, не решаясь их распечатать, словно там заключался приговор, решавший мою судьбу.

Но временами мне чудилось, что монстр здесь, совсем рядом, и в ответ на мою медлительность замышляет убийство моего друга и спутника. Тогда я ни на мгновение не покидал Анри и следовал за ним повсюду как тень, надеясь в решающий момент защитить его от ярости чудовища. Одним словом, я чувствовал и вел себя как человек, совершивший тяжкое преступление.

В Эдинбург я прибыл в состоянии полного изнеможения, а ведь этот город мог очаровать самого мрачного мизантропа. Клервалю он понравился меньше, чем Оксфорд: тот привлекал его своей древностью. Однако красота Эдинбурга, его романтический замок на утесе над городом и восхитительные окрестности – причудливые скалы, источник Святого Бернарда и Пентландские высоты – привели его в восторг. Я же с нетерпением ждал конца путешествия.

Через неделю мы покинули столицу Шотландии и через Кьюпар и Сент-Эндрюс направились в Перт, где нас уже ожидали. По прибытии туда я объявил Анри, что хотел бы совершить небольшую поездку по Шотландии, так как мне наскучила роль гостя и светские разговоры. «Развлекайся сам, – сказал я другу. – Я буду отсутствовать пару месяцев. Пойми меня правильно – мне нужно на некоторое время остаться в одиночестве, а когда я вернусь, все станет на свои места, надеюсь, я буду таким же, как прежде, – свободным и веселым».

Анри взялся было меня отговаривать, но, убедившись, что мою решимость ему не поколебать, не стал настаивать, лишь попросил писать ему как можно чаще и возвращаться поскорее, поскольку только в моем присутствии он чувствует себя как дома, где бы ни находился.

Расставшись с другом, я принялся искать как можно более глухое место, чтобы, уединившись там, завершить начатое. Теперь я больше не сомневался, что монстр следует за мной по пятам, следит за каждым моим шагом и, едва я закончу работу, явится, чтобы получить свою долгожданную невесту.

В своих поисках я пересек Северное нагорье и в конце концов решил перебраться на один из отдаленных островов Оркнейского архипелага. Это было самое подходящее место для дела, которое я затевал, – почти голый утес, о подножие которого день и ночь бились холодные волны. Почва там настолько бесплодна, что травы, которую она родит, хватает лишь для нескольких тощих коров да полусотни овец, принадлежащих местным жителям, которых насчитывается пять человек. Эти люди должны обладать недюжинным мужеством, чтобы вести столь суровую и скудную жизнь. Овощи и хлеб для них – настоящая роскошь; как и питьевую воду, их лишь изредка доставляют с лежащего в пяти милях отсюда большого острова.

Добравшись туда на рыбацкой шхуне, я обнаружил, что из построек на всем острове имеется лишь три убогие хижины. Одна из них оказалась пустующей, и я снял ее у хозяев за какие-то гроши. Внутри было две комнаты с неоштукатуренными стенами. Сломанная дверь болталась на сорванных петлях, а соломенная крыша насквозь прогнила.

Я нанял рыбака починить хижину, купил стол, скамью, некое подобие кровати и вступил во владение этим «имением». Все это наверняка должно было бы вызвать изумление обитателей острова, но чувства этих людей были до крайности притуплены нуждой, голодом и беспрерывной борьбой за существование. Поэтому я мог жить здесь, не опасаясь помех и любопытных взглядов, и заниматься чем угодно и сколько угодно.

Утренние часы я напряженно работал; ближе к вечеру, если позволяла погода, переменчивая здесь, как нигде, я совершал длинные прогулки по каменистому берегу, вслушиваясь в грохот прибоя, разбивавшегося у самых моих ног. Здесь я невольно вспоминал свою Швейцарию, столь непохожую на этот неприветливый и безрадостный ландшафт. Ее предгорья покрыты виноградниками, в долинах разбросаны селения. Хрустальные озера отражают темную голубизну неба, а когда ветер поднимает на них волну, то это всего лишь веселая мальчишеская забава по сравнению с глухим ревом холодного океана.

В первое время все шло, подчиняясь заведенному мною распорядку. Но сама работа становилась для меня с каждым днем все более тягостной. Порой я по нескольку дней не мог заставить себя войти в оборудованную мною лабораторию и прикоснуться к реактивам и приборам. Но бывало и так, что я лихорадочно работал день и ночь напролет, стремясь приблизить конец своих мучений.

И действительно – дело, которым я занимался сейчас, было отвратительно по любым меркам. В ходе первого безумного эксперимента меня ослепляло честолюбие, которое не давало почувствовать всю противоестественность моих научных исканий, а весь мой рассудок был поглощен стремлением к цели. Теперь же я действовал хладнокровно и вполне осознавал мрачный ужас того, что совершаю.

Я оказался в полном одиночестве, ничто внешнее не отвлекало меня ни на миг от моей задачи, но с каждым днем я становился все более нервным и беспокойным. Кроме того, меня преследовал страх. Порой я часами сидел, устремив неподвижный взгляд в землю, потому что боялся, подняв глаза, увидеть того, кто меня неотступно преследовал. Что, если он явится прежде того, как я закончу, и потребует свою невесту?

Между тем работа моя продвигалась довольно успешно.

Я ожидал результата с суеверной и трепетной надеждой, но к этой надежде примешивалось отчетливое предчувствие беды, от которого холодело и замирало мое сердце.

4

Однажды вечером я находился в своей лаборатории. Солнце недавно зашло, но сумерки быстро сгущались. Света было недостаточно, чтобы продолжать работу, и я сидел, раздумывая, отложить ли начатое до утра или зажечь лампу и попытаться закончить намеченное на сегодня.

Внезапно ход моих мыслей изменился: я отчетливо представил возможные последствия моего очередного эксперимента. Тремя годами раньше я шел по тому же пути, был занят тем же делом и в результате создал сущего дьявола, способного на любое злодеяние. Я тысячу раз раскаялся в сделанном, душа моя полна слез и горечи, но теперь я создаю новое существо, о котором точно так же ничего не знаю. А что, если оно окажется во много раз свирепее первого монстра и будет получать наслаждение от убийств и кровопролития? Тот, кто нетерпеливо ожидал появления на свет своей невесты, поклялся покинуть населенные места и удалиться в глухие дебри; но ведь она такой клятвы не давала! Создаваемая мною женщина будет существом мыслящим, а со временем и разумным; она может отказаться выполнять договор, заключенный до ее появления на свет.

А что, если монстры возненавидят друг друга? Ведь первое созданное мною существо ненавидит собственное безобразие. Не испытает ли оно еще большее отвращение, когда его собственное уродство предстанет перед ним в женском обличье? Да и его будущая невеста может отвернуться от него – ведь перед глазами у нее окажутся люди, существа, внешне гораздо более совершенные. Она может покинуть того, кому предназначалась, и он снова окажется одиноким, униженным и вдвойне разъяренным.

Еще одно обстоятельство я совершенно упустил из виду. Допустим, монстры каким-то образом сумеют покинуть Европу и добраться до Южной Америки. Но в каких бы дебрях они не поселились, будь это хоть вершины Анд, одним из первых результатов их взаимной привязанности станет потомство, дети. На земле с течением времени возникнет новая раса – раса демонов, которая может представлять серьезную опасность для всего рода человеческого.

Какое я имею право ради собственного спокойствия и безопасности двух-трех близких мне людей поставить под угрозу жизнь многих поколений? Да, монстру на какое-то мгновение удалось растрогать меня и убедить в истинности его намерений и чувств, его угрозы меня испугали и вывели из равновесия. Но теперь мне впервые открылась вся безнравственность и необратимость того, что я делал. Потомки будут правы, если проклянут мое имя – имя того, кто намерен купить собственное благополучие ценой будущего всех людей.

Меня охватила смертельная тоска.

Я поднял глаза – и внезапно при свете луны увидел лицо демона, заглядывающего в мое окно. Гнусная ухмылка искривила губы монстра, когда он обнаружил меня за лабораторным столом. Должно быть, он решил, что я и ночью продолжаю сотворение его подруги.

Теперь сомнений не оставалось: он следовал за мной на протяжении всего путешествия, таился в лесах, прятался в пещерах, между береговых скал и на вересковых пустошах. Он умудрился пересечь даже море, а теперь явился, чтобы удостовериться, что я беспрекословно выполняю свое обещание.

В эту минуту на его лице, наполовину остававшемся в тени, появилось выражение сатанинской злобы и коварства. Я ужаснулся: ведь сейчас я тружусь ради того, чтобы создать еще одно подобное существо! Гнев, словно багровая лава, затопил мой мозг. Повинуясь порыву, я бросился к столу и принялся уничтожать то, что уже было мною сделано, а заодно крушить хрупкие лабораторные приборы. Раздался звон бьющегося стекла.

Демон, увидев, как я уничтожаю то, с чем он связывал все свои надежды, испустил безумный вопль, полный отчаяния и злобы, и стремительно бросился прочь.

Я вышел из лаборатории, запер дверь и торжественно поклялся больше никогда не возобновлять эту работу, что бы ни случилось. В спальне я сел у окна и погрузился в гнетущие думы. Последствия моего поступка могли быть самыми ужасными, а рядом не было никого, кто бы мог поддержать меня хотя бы одним-единственным добрым словом.

Так прошло несколько часов. Я все еще сидел, глядя на залитое лунным светом море; ветер стих, вся природа уснула. Вдали виднелись силуэты нескольких рыбацких суденышек, с моря время от времени доносились отзвуки голосов – там перекликались рыбаки, занятые ночным ловом. Глубокая тишина стояла вокруг, но внезапно ее нарушил легкий плеск весел у берега. Кто-то причалил у самой моей хижины.

Спустя несколько минут слегка заскрипела дверь – словно кто-то налег на нее, пытаясь бесшумно отворить. Я вздрогнул, хотя гадать о том, кто бы это мог быть, не приходилось. Мелькнула смутная мысль позвать на помощь обитателей соседней хижины, стоявшей в сотне ярдов отсюда, но я чувствовал странную скованность и беспомощность, как в кошмарном сне, когда пытаешься убежать от грозящей опасности, а какая-то непонятная сила буквально пригвождает тебя к месту.

Затем я услышал тяжелые шаги в коридоре. Дверь спальни отворилась, и тот, которого я так страшился, протиснулся в нее, согнувшись в три погибели. Он задыхался, черты его лица, и без того безобразного, были мучительно искажены.

– Что это значит? – хрипло выдавил монстр. – Ты уничтожил начатую работу? Значит, ты решил нарушить свое обещание? Я испытал тяжкие лишения: покинул Швейцарию, пробирался вдоль берегов Рейна и через голландские болота, провел месяцы на равнинах Англии и Шотландии, терпел холод, голод и бесприютность. И после этого ты хочешь лишить меня надежды?

– Убирайся! – вскричал я. – Да, я беру свое слово назад. Никогда, даже под страхом смерти, я не стану создавать существо, подобное тебе, столь же безобразное и жестокое.

– Вот как? Что ж, ты об этом пожалеешь. До сих пор я пытался тебя убедить, но ты, как я вижу, не достоин такой снисходительности. Не забывай, что я могуч. Ты и сейчас считаешь себя несчастным, но я могу швырнуть тебя в такую бездну отчаяния, что ты возненавидишь свет дня. Ты создал меня, но теперь я твой господин. Повинуйся же мне и сделай то, что я велю!

– Ошибаешься! Пришел конец твоей власти, и я больше не буду колебаться. Никакие угрозы не заставят меня вернуться к тому, с чем я покончил раз и навсегда. Наоборот – они только укрепляют меня в моем решении, и оно окончательно. Я не выпущу на свет еще одного демона! Прочь! И не трать слов понапрасну – мое решение окончательно.

Видя на моем лице твердую решимость, монстр заскрежетал зубами в бессильной ярости.

– Это несправедливо! – прорычал он. – Каждый мужчина находит себе жену, любой зверь обзаводится самкой, почему же я должен мучиться в одиночестве? Ты, Франкенштейн, можешь сколько угодно меня ненавидеть и пренебрегать мною. Но, если ты не изменишь свое решение, вскоре на тебя обрушится удар, который унесет все твои надежды на счастье! Я не позволю тебе быть счастливым, когда сам я несчастен и отвержен всеми! Отныне месть станет мне дороже, чем свет солнца, сон и пища. Возможно, я тоже погибну, но перед этим ты, мой мучитель, проклянешь все сущее. Помни: я, в отличие от тебя, не знаю страха, поэтому преград для меня не существует. Я буду выжидать, как змея в засаде, чтобы нанести тебе смертельный укус. И тогда ты наконец-то раскаешься в том, что сам натворил!

– Довольно, гнусный демон! Не отравляй воздух своей адской злобой. Я принял решение и сообщил его тебе. И я не из тех, кто боится угроз. То, что я тебе сказал, – неизменно.

– Что ж, я уйду. Но помни твердо: я буду рядом с тобой в твою первую брачную ночь.

Схватив со стола стилет, я бросился вперед, воскликнув:

– Негодяй! Прежде чем строить такие планы, убедись, что сам находишься в безопасности!

Удар моего клинка пришелся в воздух, потому что монстр с поразительным для столь огромного существа проворством уклонился, а в следующее мгновение выскочил из дома. Я бросился за ним, но было поздно: лодка, в которую он сел, уже стремительно рассекала водную гладь. Вскоре суденышко окончательно затерялось в морской дали.

Над островом вновь повисла тишина, но последние слова чудовища все еще продолжали звучать в моих ушах. Я горел нестерпимым желанием броситься в погоню, настичь моего мучителя и швырнуть его тело в море. Пока я метался по берегу в поисках чьей-нибудь лодки, но не нашел ни одной – все рыбаки были на промысле, в моем воображении возникали тысячи ужасающих картин.

«Все погибло, – думал я. – Я позволил монстру ускользнуть, и теперь он отправится на материк». Меня охватывала дрожь от одной мысли о том, кто может стать новой жертвой его ненасытной мстительности. «Я буду рядом с тобой в твою первую брачную ночь», – сказал он. Итак, час назначен, и тогда решится моя нелепая судьба. Я умру, но его злоба угаснет, насытившись этой жертвой.

Я больше ничего не страшился. Лишь мысль об Элизе, моей возлюбленной, о ее беспредельном горе и отчаянии, когда чудовище злодейски вырвет меня из ее объятий, впервые за много месяцев вызвала у меня слезы. Я решил не сдаваться врагу без жестокого сопротивления.

Глава 7

Бегство и тюрьма

1

Ночь миновала. Как только солнце показалось из волн Северного моря, я немного успокоился. Покинув дом, где накануне произошел мой окончательный разрыв с монстром, я направился к берегу. Море в ту минуту казалось мне непреодолимой преградой, отделявшей меня от всех остальных людей.

О, если бы так оно и было! Если бы я мог остаться здесь и вести скудную и трудную жизнь на этой голой скале до скончания века! Трудную, но защищенную от внезапной гибели. Ведь если я покину остров, мне предстоит либо умереть самому, либо увидеть, как погибнут в железных когтях порожденного мною демона те, кого я любил больше всего на свете.

Я бродил по острову, словно тоскующий призрак, которому не дано обрести последнее пристанище. В полдень, когда солнце уже стояло прямо над моей головой, я прилег среди сухой травы, и вскоре меня сморил глубокий сон. Всю ночь я не смыкал глаз, нервы мои были издерганы, а веки воспалены от напряжения и бессонницы. Сон, к счастью, освежил меня; проснувшись, я почувствовал, что силы возвращаются, а мой дух крепнет. Я начал более спокойно и рассудительно размышлять о случившемся. И лишь время от времени у меня в ушах, словно погребальный звон, отдавалось эхо слов, сказанных напоследок монстром.

Солнце уже начало склоняться к западу, а я все еще сидел на берегу, утоляя проснувшийся голод овсяной лепешкой. В это время неподалеку от меня причалила рыбачья лодка. Один из гребцов приблизился и вручил мне пакет, в котором оказались письма из Женевы, а с ними еще одно послание – от Анри Клерваля.

Мой друг жаловался на одиночество и горячо упрашивал меня присоединиться к нему. Анри писал, что в Перте проводит время в пустопорожних забавах, тогда как друзья, которыми он обзавелся в Лондоне, требуют его присутствия в столице, чтобы завершить начатые им переговоры относительно предстоящей поездки в Индию. Откладывать отъезд из Шотландии Анри больше не мог, а так как после возвращения в Лондон его ждало еще одно путешествие, куда более длительное, он хотел бы провести со мной как можно больше времени. В заключение он просил меня как можно скорее покинуть остров, встретиться с ним в Перте и затем вместе двинуться на юг.

Это письмо заставило меня встряхнуться, но я не мог отправиться на шотландское побережье раньше, чем через два дня.

Это время требовалось мне, чтобы завершить то, о чем я даже опасался думать. Я должен был упаковать остатки моих приборов, но для этого мне нужно было войти в помещение, где я занимался своим ненавистным делом.

На следующее утро, едва рассвело, я собрал все свое мужество и отпер дверь лаборатории. Начавшие разлагаться останки существа, чье сотворение я наполовину завершил, валялись там, где я их оставил. У меня было такое чувство, словно я собственными руками расчленил живое человеческое тело. Задержав дыхание, я вошел, вынес оттуда уцелевшие приборы и инструменты и только тогда понял, что ни в коем случае не должен оставить в хижине следов своей работы – они могли вызвать самые ужасные подозрения у местных жителей.

Пришлось вернуться и собрать куски уже тронутой тлением плоти и осколки разбитых реторт в большую корзину, на дно которой я положил несколько крупных камней. Корзину я решил бросить в море этой же ночью, когда меня никто не сможет видеть. А чтобы с пользой провести остаток дня, я перенес на берег мои приборы и занялся их чисткой и приведением в порядок.

Трудно представить более разительную перемену, чем та, что произошла в моем состоянии после той ночи, когда ко мне явился демон. Данное ему обещание угнетало меня и повергало в мрачное отчаяние, но я относился к нему как к чему-то такому, от чего невозможно уклониться. Теперь с моих глаз словно упала завеса, и все происходящее предстало в совершенно ином свете. Я не допускал даже мысли о возобновлении работы и ничего не собирался предпринимать, чтобы отвратить месть монстра. Я окончательно осознал, что создание еще одного существа, подобного ему, стало бы актом подлого предательства по отношению к людям.

Вскоре после полуночи, когда взошла луна, я погрузил корзину с останками на борт небольшого ялика и стал усердно грести. Милях в трех от берега я бросил весла и огляделся. Море вокруг было пустынно, лишь вдали я заметил огоньки – несколько рыбацких лодок возвращались на берег. Я дождался, пока они отплывут еще дальше, – мне по-прежнему казалось, что я совершаю какое-то жуткое преступление.

Наконец луна скрылась в плотном облаке, мой ялик обступила плотная тьма. Я тут же бросил корзину за борт, прислушался, как она с бульканьем погружается на дно, и быстро покинул это место.

Я испытывал огромное облегчение. Ночной воздух был чист и прохладен, перед рассветом задул легкий северо-восточный ветерок. Он освежил мою разгоряченную голову, и я решил еще на некоторое время остаться в открытом море. Закрепив руль, я растянулся на дне лодки. Луна снова скрылась за облаками, все вокруг окутал мрак, и я слышал лишь плеск воды под килем, рассекавшим волны. Этот звук и небольшая качка постепенно убаюкали меня, и вскоре я крепко уснул.

Не знаю, долго ли я проспал, но, когда проснулся, солнце стояло довольно высоко. Ветер окреп (волны покрылись барашками и время от времени захлестывали мою скорлупку), по-прежнему дул с северо-востока, а следовательно, уносил меня все дальше от острова. Я попытался изменить курс, но течение и волны были настолько сильными, что лодку сразу же стало захлестывать и мне едва удалось вычерпать воду. Оставалось одно – держать руль по ветру так, чтобы волны подталкивали лодку в корму.

Мне стало не по себе. Компаса у меня с собой, разумеется, не было, а мои познания в географии Оркнейских островов и побережья Шотландии были настолько скудные, что, даже сориентировавшись по солнцу, я не представлял, куда меня несет. Мое суденышко могло вынести в открытый океан, где мне не останется ничего, кроме смерти от голода и жажды, – конечно, в том случае, если еще до того меня не поглотит бездонная пучина.