Франкенштейн

6

До сих пор не знаю, ради чего я остался жить? Почему прямо тогда не свел счеты с жизнью, которую ты в своем безумии вдохнул в меня?

Вместо этого меня охватили слепая ярость и жажда мести. В те мгновения я готов был уничтожить дом, давший мне приют, вместе со всеми его обитателями и с наслаждением слушать их предсмертные стоны.

Как только опустилась ночь, я выбрался из своего убежища и углубился в лес. Там, когда никто меня не видел и не слышал, я принялся крушить все, что попадалось под руку, испуская бешеные крики. Какую ночь я пережил! Мертвые звезды смотрели на меня с насмешкой; обнаженные ветви раскачивались, а я, подобно Сатане, метался по чащобам, вырывая с корнем молодые деревца, сея вокруг разрушение и хаос.

Но никакое исступление не может продолжаться бесконечно. Утомившись в буйстве, я в бессильном отчаянии опустился на сырой ковер опавшей листвы. Среди бесчисленных жителей Земли не нашлось ни одного, кто пожалел бы меня и помог мне. Тогда почему же я должен щадить моих врагов? С той минуты я объявил войну всему человеческому роду, и в первую очередь тому, кто создал меня и обрек на жизнь в аду.

Когда взошло солнце, я услышал вдали людские голоса. При свете дня я не мог вернуться в свое убежище, поэтому спрятался в густых зарослях терновника. Мне надо было обдумать свое положение.

Солнечное тепло и чистый лесной воздух немного успокоили меня. Вспомнив о том, что произошло в доме, я пришел к выводу, что поспешил проклясть всех и вся. Да, я действовал неразумно. То, что я говорил, несомненно расположило старика ко мне, но величайшей глупостью было показываться на глаза его детям. Мне следовало бы сначала мало-помалу приучить к себе старшего Де Леси, а перед остальными членами его семьи появиться позже, когда они уже были бы к этому готовы.

Я совершил много ошибок, но ни одна из них не казалась мне непоправимой. Поразмыслив, я решил вернуться в свое убежище, дождаться подходящего момента и снова обратиться к старику, чтобы привлечь его на свою сторону.

Примерно в полдень меня сморил сон. Спал я крепко, но в моих сновидениях вновь и вновь разворачивались события, случившиеся накануне: распахивалась дверь, раздавались женские крики, рассвирепевший Феликс бешено набрасывался на меня, отрывая от отца…

Проснулся я измученным: сон не восстановил мои силы. Уже темнело, когда я выбрался из колючих зарослей и отправился добывать пропитание.

Утолив голод, я вышел на знакомую тропку и направился к дому. Там все было тихо. Прокравшись в убежище, я стал дожидаться часа, когда семья обычно просыпалась. Этот час наступил и минул, солнце поднялось высоко, а из дома никто не показывался. Я весь дрожал от волнения: неужели здесь случилось что-то ужасное? Когда же я заглянул в щель, внутри домика оказалось темно, оттуда не доносилось ни звука. От неизвестности я едва не сошел с ума.

Наконец мимо двора прошли двое пожилых крестьян. У дома они замедлили шаги, остановились и завели оживленный разговор. Но я не понимал ни слова, потому что они говорили на ином языке, чем мои покровители. Вскоре, однако, появился Феликс, а с ним еще один человек. Это меня удивило, так как я не заметил, чтобы утром он выходил из дому. Я стал ждать, надеясь из его слов понять, что происходит.

– Ты, парень, хочешь, – обратился к Феликсу его спутник, – уплатить за три месяца аренды да еще и оставить в поле и огороде весь урожай несобранным? Не в моих правилах наживаться на чужой беде. Давай-ка лучше подождем несколько дней, может, ты передумаешь?

– Нет, – ответил Феликс, – не передумаю. Мы не сможем здесь остаться. Мой отец опасно захворал после тех ужасов, какие нам довелось пережить. Ни моя жена, ни моя сестра никогда этого не забудут. Не уговаривайте меня. Вот ваш дом в целости и сохранности, а нам бы только поскорее убраться отсюда.

Голос Феликса дрожал, выдавая, как глубоко он потрясен. Вместе со спутником они на несколько минут вошли в дом, а затем удалились. Больше никого из семейства Де Леси я никогда не видел.

Остаток дня я провел в своем убежище, погрузившись в тупое отчаяние. Мои покровители исчезли, оборвав единственную нить, связывавшую меня с миром. Душу мою затопили жажда мести и ненависть, я больше не пытался им противиться и теперь думал только о смерти и разрушении. Я вспоминал ласковый и звучный голос старшего Де Леси, кроткий взгляд Агаты, поразительную красоту Сафии – и на мои глаза наворачивались жгучие слезы. Все они оттолкнули и покинули меня, думал я, и в моей груди с еще большей силой закипала ярость.

Едва спустились сумерки, я обложил домик хворостом и соломой, уничтожил все, что росло в огороде, и стал с нетерпением дожидаться, пока зайдет луна и наступит полная тьма. Тогда можно начинать действовать.

В середине ночи поднялся сильный ветер и быстро разогнал облака; его порывы становились все сильнее и резче. Рассудок во мне померк, уступив место какому-то холодному безумию. Я поджег сухую ветку и пустился в дикую пляску вокруг обреченного дома, время от времени поглядывая на запад, где луна уже коснулась горизонта. Наконец ее диск скрылся, и я, размахивая своим факелом, поджег собранную мной солому и охапки сухого вереска. Ветер мгновенно раздул огонь, и вскоре весь дом окутало высокое пламя.

Убедившись, что занялись кровля и балки перекрытий и теперь пожар уже ничем не погасить, я размашисто зашагал в сторону леса.

Весь мир лежал передо мной. Но куда же направиться? Верно одно – я должен бежать от тех мест, где похоронены все мои надежды. Но для меня, отверженного и презираемого, любой край, где жили люди, был опасен.

И в этот миг я подумал о тебе. Из твоих дневниковых записей я понял, что ты являешься моим создателем, фактически – отцом. А к кому же мне обратиться, если не к тому, кто дал мне жизнь? Из уроков географии, которые Феликс давал Сафии, я немало знал о расположении различных стран в Европе и на других континентах. В записях ты упоминал Женеву как родной тебе город; вот туда я и решил направиться.

Но как найти туда дорогу? Я знал, что мне необходимо двигаться на юго-запад, но единственным моим путеводным указателем было солнце. Я не знал названий городов, которые мне предстояло миновать, не мог обратиться за разъяснениями ни к одному человеческому существу. И все-таки я не впадал в отчаяние. Я надеялся на твою помощь, хотя и не испытывал к тебе никаких чувств, кроме ненависти. Только ты мог восстановить справедливость по отношению ко мне, которой сам же меня и лишил.

Путешествие мое было долгим и полным жестоких лишений. Я покинул места, где прожил так долго, поздней осенью. Передвигаться я мог только ночью, избегая встреч с людьми. Природа оскудела, солнце уже не давало тепла, лили дожди, а временами даже шел снег. Реки остыли, земля стала твердой, холодной и голой; укрыться стало негде.

Все добрые чувства во мне угасли, а голод и холод вконец озлобили. К тому времени, когда я приближался к твоим родным местам, повсюду лежал снег. Иной раз случай помогал мне, но все равно я часто отклонялся от намеченного пути и подолгу двигался не в том направлении. Когда же я пересек границу Швейцарии и солнце вновь стало теплее, а земля покрылась зеленью, произошло событие, которое еще больше ожесточило меня.

Обычно в течение дня я отдыхал, а пускался в путь лишь после того, как ночь надежно скроет меня от чужих взглядов. Но однажды поутру, убедившись, что передо мной простирается густой лес, я продолжал идти и после восхода солнца.

Стояли первые теплые дни весны, воздух был чист и ароматен, солнце светило ярко. Я чувствовал, как во мне оживают полузабытые чувства – радость и умиление. На миг я даже забыл о своем одиночестве и безобразии и благодарно поднял глаза к небу, одарившему меня нежданной радостью.

Я долго шел лесными тропами, пока не оказался на опушке, у которой текла глубокая и быстрая речка, над которой склонялись ветви деревьев со свежей листвой. Внезапно я услышал чьи-то голоса, остановился и укрылся в зарослях. И тут же мимо моего укрытия пробежала, звонко смеясь, юная девушка. Она словно спасалась от кого-то, но в ее поведении был не испуг, а лишь шутливая игра. Не останавливаясь, она помчалась дальше вдоль обрывистого берега реки, но внезапно оступилась и упала в поток.

Не теряя ни мгновения, я выскочил из своего укрытия, бросился в воду и, борясь с сильным течением, успел подхватить девушку и вынести ее на берег. Она лежала без чувств, и я попытался, как мог, привести ее в себя. Но тут появился молодой крестьянин – должно быть, тот, от кого она убегала. Завидев меня, он бросился вперед, вырвал девушку из моих рук и понес ее в глубь леса.

Я пошел было за ними, не очень ясно понимая зачем. Но крестьянин заметил, что я их нагоняю, опустил свою ношу на землю, сорвал с плеча ружье, прицелился и выстрелил в меня. Я упал, а мой обидчик поспешно скрылся в лесу.

Вот такой была награда за мой поступок. Я спас жизнь юной девушки, а теперь мне приходилось корчиться от нестерпимой боли. Пуля разорвала мышцу плеча и раздробила кость. Легкая радость, которую я испытывал всего несколько минут назад, бесследно исчезла, и теперь я мог лишь скрежетать зубами от бешенства. Обезумев от гнева, я, не сходя с места, поклялся мстить всему человечеству до той минуты, пока жив. Но тут дала себя знать большая потеря крови, и я провалился в забытье.

Несколько недель подряд я провел в лесной глуши, пытаясь залечить полученную рану. Я не знал, осталась ли пуля в ране или прошла навылет. В любом случае у меня не было ни малейшей возможности ее извлечь. Я горел в лихорадочном жару, и эти страдания удваивались от сознания несправедливости того, что произошло со мной. Только кровавая месть могла бы вознаградить меня за все, что мне довелось пережить.

Наконец лихорадка отступила, рана почти зажила, и я продолжил путь, который, по моим расчетам, уже близился к концу. Месяцем позже я достиг окрестностей Женевы.

Озеро и городские здания я увидел уже под вечер, поэтому и решил заночевать среди кустов и лужаек – мне требовалось обдумать, как обратиться к тебе, чтобы ты снова меня не оттолкнул. Усталость и голод мои были слишком сильны, чтобы я мог наслаждаться свежестью вечернего бриза или красками заката, пылавшего над вершинами Юры.

Я ненадолго уснул, и сон позволил мне забыть мучительные раздумья. Разбудило меня появление прелестного ребенка, мальчика лет семи, который резво вбежал на поляну, где я укрывался. Как только я взглянул на него, мне пришла в голову мысль, что это маленькое существо еще не имеет тех предубеждений, которыми полны взрослые люди, и, возможно, примет мое безобразие без отвращения.

Если бы мне удалось удержать его рядом, поговорить с ним, сделать своим другом, тогда, быть может, я стал бы не так одинок на этой земле. Вот почему я схватил мальчика, когда он пробегал мимо, и попытался обратиться к нему. Но, едва разглядев меня, он закрыл лицо руками и пронзительно закричал. Я силой отвел его руки от лица и проговорил:

– Почему ты кричишь? Я не обижу тебя, выслушай меня.

Он отчаянно забился в моих руках.

– Отпусти, – вопил он. – Отпусти меня, урод! Мерзкий урод! Ты хочешь меня разорвать в клочья и съесть? Ты – великан-людоед! Отпусти, не то я пожалуюсь моему отцу!

– Этого не будет, потому что тебе придется пойти со мной.

– Гадкое чудовище! Не смей меня держать! Мой отец – судья Франкенштейн. Он накажет тебя!

– Франкенштейн! Значит, ты из семьи моего врага, которому я поклялся вечно мстить? Так стань же моей первой жертвой!

Мальчик продолжал сопротивляться, осыпая меня оскорбительными прозвищами. И тогда я слегка стиснул его горло, чтобы он хотя бы ненадолго умолк, а в следующую минуту он уже лежал, бездыханный, у моих ног.

Я пристально всматривался в свою жертву, и сердце мое наполнялось жестоким торжеством. Хлопнув в ладоши, я рассмеялся и воскликнул:

– Оказывается, я тоже способен причинять горе! Мой враг уязвим; эта смерть приведет его в отчаяние, а другие несчастья окончательно раздавят его!

Глядя на мертвого ребенка, я заметил у него на груди что-то блестящее. Я взял эту вещицу в руки – там был портрет прекрасной женщины. Несколько мгновений я восхищенно всматривался в ее темные глаза, окаймленные густыми ресницами. Но вскоре гнев снова охватил меня; я вспомнил, что навсегда лишен радости, которую умеют дарить такие женщины. Если бы та, чьим изображением я любовался, увидела меня, что бы осталось от выражения небесной доброты на ее лице? Только испуг и отвращение.

Охваченный этими чувствами, я покинул поляну, где совершил убийство, и в поисках укрытия вскоре набрел на какой-то сарай неподалеку от маленькой фермы. Решив, что сарай пуст, я вошел туда, но там на сене спала молодая женщина. Она была не так прекрасна, как та, чей портрет я сейчас держал в руках, но ее лицо цвело юностью и здоровьем. «Вот, – угрюмо подумал я, – одна из тех, кто дарит улыбки и нежность всем, кроме меня». Склонившись над нею в темноте, я прошептал: «Проснись, прелестная, твой возлюбленный рядом и готов отдать жизнь за один лишь твой ласковый взгляд. Любимая, проснись!»

Женщина пошевелилась во сне; и дрожь ужаса охватила меня. А что, если она и в самом деле проснется, обнаружит меня и обличит как убийцу? Уверен – так она и поступила бы, если бы в тот миг ее глаза открылись, и эта уверенность разбудила во мне демона. Пусть не я, а она поплатится за убийство, которого не совершала! Ведь я навеки лишен всего того, что она могла бы мне дать. Это она породила преступление, так пусть же понесет и наказание!

Я снова склонился над молодой женщиной и спрятал портрет в складках ее платья. Она снова зашевелилась, и я бросился бежать.

Несколько дней подряд я бродил вокруг места, где случились эти события. Я то надеялся встретить здесь тебя, то уже был готов навсегда покинуть этот мир, полный несправедливости и страданий.

Затем я поднялся высоко в горы и с тех пор блуждаю в этой глуши, охваченный одной-единственной страстью, которую мне не утолить без твоей помощи. И я не отпущу тебя отсюда до тех пор, пока ты не поклянешься выполнить мое требование.

И вот в чем оно заключается. Я одинок и несчастен; никто из людей не осмелится сблизиться со мною. Не отвергнет меня лишь существо, столь же безобразное, как и я. Моя подруга должна быть мне ровней во всем, в том числе и в уродстве. И это существо можешь создать только ты!

Глава 6

Невеста

1

Он умолк и впился в меня взглядом, словно ожидая ответа. Но я был так ошеломлен и растерян, что не мог осознать, чего хочет от меня это чудовище. Тогда он продолжал:

– Ты должен создать для меня женщину, с которой я мог бы жить, испытывая к ней привязанность и любовь – чувства, необходимые мне больше, чем воздух. Я вправе требовать, и ты не можешь мне в этом отказать.

Эти слова с новой силой всколыхнули мой гнев, который улегся, пока он рассказывал о своей жизни в хижине. Теперь я уже не мог совладать со своей яростью.

– Никакие пытки, – ответил я, – не смогут вырвать у меня согласия на это. Ты можешь сделать меня несчастнейшим из людей, даже убить, но я не стану создавать существо, вместе с которым вы будете представлять страшную угрозу для людей. Мой ответ – нет.

– Ты несправедлив, – ответил монстр. – Но я догадывался, что так и случится. Я не стану ни угрожать тебе, ни подвергать тебя пыткам. Я попытаюсь тебя убедить. Я полон злобы, потому что несчастен. Разве все не отвернулись от меня? Ты сам, мой создатель, охотно уничтожил бы меня. Но объясни тогда, почему я должен щадить и жалеть людей больше, чем они меня? Ты ведь не считал бы себя убийцей, если бы тебе удалось сбросить меня в одну из ледяных расселин. А если бы человек жил со мной в согласии и дружбе, я бы служил ему до последнего вздоха и со слезами благодарил только за то, что он принимает мои услуги. Но это невозможно – между нами стоят непреодолимые человеческие чувства, а я не могу с этим смириться. Я не жалкий раб и отомщу за все обиды и оскорбления, причиненные мне. Уж если мне не дано вызывать любовь, я стану нагонять ужас, и в первую очередь это касается тебя – моего заклятого врага. Берегись: я сделаю все, чтобы раздавить тебя, как насекомое, и не успокоюсь, пока ты не начнешь проклинать день своего рождения.

В этих словах звучала адская злоба. Лицо монстра искажала отвратительная гримаса, которую не мог выдержать человеческий взгляд. Однако ему удалось взять себя в руки, и он продолжал:

– Я хотел кое-что объяснить, но вижу, что тебе никогда не понять, что ты и есть причина моей злобы. Если бы хоть кто-нибудь отнесся ко мне ласково, я отплатил бы ему глубокой привязанностью; ради одного этого человека я помирился бы со всем родом человеческим. Однако это мечта, а то, что я у тебя прошу, – всего лишь скромная малость. Я нуждаюсь в существе другого пола, причем столь же безобразном, как и я. Радости в этом мало, но это все, на что я могу надеяться. И этого будет вполне достаточно. Оба уроды, мы будем словно скованные одной цепью и отрезанные от всего остального мира. Наша жизнь будет чиста и свободна от страданий, которые я постоянно испытываю. О мой создатель! Сделай меня счастливым: позволь убедиться, что я могу хоть в ком-нибудь возбудить сострадание, и не отказывай в моей мольбе!

Как ни странно, но я больше не чувствовал ненависти к этому существу. Его доводы казались убедительными. И разве я не был обязан, создав его, наделить хотя бы крупицей счастья, если это было всецело в моей власти?

Заметил перемену во мне, он продолжал:

– Если ты согласишься и выполнишь то, о чем я прошу, то ни ты, ни любое другое человеческое существо никогда больше нас не увидит. Мы покинем Европу и отправимся в лесные дебри Южной Америки. Моя пища отличается от вашей, мне не требуется мяса и хлеба. Желуди, орехи и ягоды – вот и все, что мне нужно. Моя подруга будет довольствоваться той же пищей. Джунгли станут нашим домом, солнце будет светить нам, как и остальным людям, и растить для нас дикие плоды… Как ты ни безжалостен ко мне, но сейчас я читаю в твоих глазах сострадание. Пообещай же мне то, чего я так горячо желаю!

– Ты намерен, – проговорил я, – поселиться там, где твоими единственными соседями будут дикие животные. Но как ты, страстно жаждущий человеческой любви и привязанности, сможешь выдержать такое изгнание? В конце концов ты вернешься и опять столкнешься с людской ненавистью. Твоя оскорбленная душа снова наполнится злобой, и ты примешься крушить все, что попадет под руку. А твоя подруга поможет тебе в этом… Нет, что бы ты ни говорил, я все равно не могу согласиться.

– Зачем ты настраиваешь себя против меня? Ведь еще мгновение назад ты принял мои доводы – хотя бы из чувства справедливости. Могу поклясться землей, на которой живу, и тобой – моим творцом, – что, если ты дашь мне подругу, мы с нею покинем эти страны и поселимся в самых отдаленных от людей местах. Если кто-то станет любить меня, злоба и ненависть уйдут, мои дни наполнятся покоем, и в свой смертный час я не прокляну того, кто заставил меня жить.

Его слова странно подействовали на меня. В глубине своего сердца я испытывал сострадание, но стоило мне взглянуть на отвратительного монстра, на то, как он двигается и говорит, как все во мне переворачивалось и все добрые чувства сменялись ужасом и ненавистью. Но я продолжал твердить себе, что не имею права отказывать своему творению в той доле счастья, которую мог ему дать.

– Сейчас ты клянешься не причинять никому вреда, – наконец проговорил я, – но разве ты не совершил злодеяния, которые не позволяют верить твоим словам? Откуда мне знать, что все это не уловка, не притворство, а ты в результате не получишь новые возможности для осуществления своей мести!

– Что бы ты ни думал, скажу одно: если у меня не будет привязанностей, я окончательно превращусь в чудовище. Любовь другого существа устранит причину моих преступлений, и никто обо мне и моей подруге больше ничего не услышит. Мои злодеяния – результат вынужденного одиночества, которое я ненавижу всей душой. Обретя привязанность равного мне мыслящего создания, я стану частью этого мира, звеном в цепи живущих, в которой для меня сейчас нет места.

Я молчал, размышляя о добрых семенах, которые дали всходы в начале его жизненного пути, о том, как все лучшее в нем было уничтожено отвращением и презрением, с которым к нему отнеслись люди. Не забывал я и о его физической мощи и угрозах. Создание, способное месяцами жить в ледяных пещерах и легко уходить от погони по краю неприступной пропасти, обладало сверхчеловеческой силой, и справиться с ним было не по плечу ни одному человеку. Наконец я решил, что ради справедливости, а главное – ради безопасности моих ближних, следует согласиться.

Повернувшись к нему, я сказал:

– Хорошо. Я выполню твое желание, но ты должен поклясться навсегда покинуть Европу, как только получишь женщину, которая разделит с тобой изгнание.

– Клянусь солнцем и сводом небес, – воскликнул он, – клянусь любовью, свившей гнездо в моем сердце, что, исполнив мою просьбу, ты больше никогда меня не увидишь. Возвращайся домой и берись за дело. Я буду пристально следить за ходом работы; и можешь быть уверен – как только все будет готово, я окажусь рядом.

С этими словами он торопливо покинул меня, словно опасался, что я могу спохватиться и передумать. Я видел, как он невероятно быстро спускался с горы; вскоре его громадная неуклюжая фигура затерялась среди волн ледяного моря…

Встреча с монстром и его рассказ заняли почти весь день. Когда он скрылся из виду, солнце уже почти касалось вершин далеких хребтов. Я знал, что мне нужно без промедления спускаться в долину, поскольку вскоре все вокруг поглотит тьма, но на душе у меня было так тяжело, что я едва переставлял ноги.

Поглощенный своими мыслями, я пробирался по опасным горным тропам, то и дело рискуя оступиться или угодить под камнепад. Была уже глубокая ночь, когда я проделал половину пути и решил сделать привал у источника, выбивавшегося из-под скалы.

В просветах рваных облаков время от времени показывались сосны, ветер шумел в их темных кронах. Часть деревьев была повалена недавней лавиной. Суровая и мрачная картина вызвала к жизни бессвязные и мрачные думы. Мне хотелось одного: лишиться чувств и памяти, превратиться в ничто.

Уже светало, когда я добрался до местечка Шамони и сразу же, не давая себе передышки, направился в Женеву. При этом я чувствовал себя так, словно на меня навалилась огромная, как гора, тяжесть и мне приходится постоянно носить ее с собой.

В таком состоянии я вернулся домой. Мой изможденный вид страшно встревожил родных, но я не отвечал на вопросы и был почти не в состоянии говорить. Теперь я твердо знал: надо мной тяготеет проклятие и я не имею ни малейшего права на сочувствие. Мне казалось, что уже никогда я не смогу быть искренним с отцом и Элизой.

Но и теперь я любил их больше жизни. И ради их спасения был готов снова окунуться в ненавистную мне работу. Все остальное отступило, словно покрывшись туманом. Я видел перед собой только одну цель.

2

Но проходили день за днем, неделя за неделей, а я все не мог набраться мужества и взяться за работу. Меня пугала возможность мести разочарованного монстра, но я не мог преодолеть отвращение к тому, что он мне навязал. К тому же мне стало ясно, что я не смогу создать ему подругу, не посвятив несколько месяцев исследованиям и изысканиям. До меня дошел слух об открытиях, сделанных одним английским ученым, – они могли иметь огромное значение для начатого мною дела, и я уже раздумывал о том, как уговорить отца позволить мне ненадолго отправиться в Англию.

Невероятно трудно было заставить себя сделать первый шаг. Я пользовался любым предлогом, чтобы отложить разговор с отцом, да и сама срочность дела казалась мне все более сомнительной. Кое-что изменилось во мне самом: я окреп и пребывал в ровном расположении духа, по крайней мере тогда, когда не думал о данном монстру обещании. Отец с радостью следил за этими переменами и готов был сделать все, чтобы у меня опять появился интерес к жизни.

Однако временами тоска вновь накатывала на меня, и тогда мир вокруг тускнел. В такие минуты я снова искал одиночества и целые дни напролет проводил в лодке на озере, молчаливо следя за движением облаков и слушая плеск волн. Но свежий ветер и яркое солнце возвращали мне уверенность в себе и душевный покой.

Как-то раз, когда я вернулся с прогулки по озеру, отец отозвал меня в сторону:

– Я радуюсь, Виктор, что ты мало-помалу приходишь в себя. Однако ты все еще выглядишь подавленным, избегаешь общества близких. Я долго раздумывал о причинах этого, и вчера мне пришла в голову одна догадка. Если она близка к истине, умоляю – скажи об этом. Молчание в таких делах не только бесполезно, но и может навлечь на нас новые несчастья.

От такого вступления я вздрогнул, а отец продолжал:

– Скажу тебе прямо: я всегда считал твой будущий брак с Элизой вершиной нашего семейного благополучия, опорой моей старости. Вы знаете друг друга с раннего детства, вместе играли и учились, ваши вкусы и склонности во многом сходны. Но взгляд со стороны порой видит совсем не то, что есть на самом деле, и то, что мне казалось прямым путем к счастью, на самом деле – нечто иное. Быть может, ты относишься к Элизе по-братски и даже не думаешь взять ее в жены? Может, ты встретил другую девушку и полюбил ее, но считаешь себя связанным словом с Элизой и борешься со своими чувствами? Ответь – не это ли заставляет тебя страдать?

– Успокойтесь, дорогой отец. Я по-прежнему всем сердцем люблю свою кузину. Мне никогда не приходилось встречать женщин, которые вызывали бы у меня такое искреннее восхищение. Все мои надежды и планы на будущее связаны только с нею.

– Благодарю тебя, Виктор! Ты доставил мне радость, какой я давно не знал. Если все обстоит именно так, то все мы, несмотря на недавние горестные события, будем утешены. И я хотел бы как можно скорее прогнать тот мрак, который окутал твою душу. Может быть, нам, не откладывая больше, в самом скором времени сыграть вашу свадьбу? Подумай сам: при твоем состоянии ранний брак ни в чем не помешает тебе добиться того, к чему ты стремишься. Ты молод, и у тебя есть время, чтобы многого достичь и принести пользу людям. Нет, я не хочу ничего навязывать тебе, и никакая отсрочка меня не обеспокоит. Сейчас я говорю без всякой задней мысли и прошу только об одном: ответь мне чистосердечно – готов ли ты к этому?

Я молча слушал взволнованную речь отца, а когда он остановился, чтобы перевести дух, не смог ответить сразу. Тысячи мыслей вихрем проносились в моей голове. Я колебался. Брак с Элизой, еще недавно такой желанный, сейчас внушал мне только страх. Я был связан обещанием, которое даже не начал выполнять, но и не мог нарушить. Мог ли я праздновать и веселиться, когда на плечах у меня лежал невероятный груз, гнувший меня к земле? Прежде всего я должен был исполнить то, что посулил монстру, а затем дать возможность чудовищу и его подруге покинуть эти края. И лишь после этого я получу право соединиться с Элизой.

В эту минуту я вспомнил о настоятельной необходимости посетить Англию. Переписка с учеными, от которых я должен был получить нужные мне сведения, могла затянуться надолго, а без этого нельзя было твердо рассчитывать на успех в предстоящей работе. Помимо того, мне претила мысль устроить лабораторию в доме отца. Сама по себе эта работа омерзительна, к тому же ничтожная случайность могла бы раскрыть мою тайну. Вот почему на это время мне надо оказаться как можно дальше от тех, кого я любил и пытался оберегать. Я должен взяться за дело со всей энергией, быстро закончить его и, устранив опасность для близких, вернуться к семье. В глубине души у меня теплилась еще одна надежда: вдруг за это время произойдет нечто такое, что уничтожит монстра и положит конец моим мучениям…

Наконец я смог ответить отцу. Я сказал ему, что в интересах моей научной работы должен посетить Англию, для меня это совершенно необходимо. Я говорил так убедительно, что отец неожиданно легко согласился. Его даже порадовало то, что после долгого периода безразличия и мрачного уныния я способен радоваться предстоящему путешествию. Он надеялся, что перемена обстановки и новые впечатления окончательно приведут меня в себя.

Я полагал, что мое отсутствие будет продолжаться несколько месяцев, от силы – год. Однако возникло непредвиденное обстоятельство: отец, заботясь обо мне, обеспечил меня спутником. Идея эта принадлежала Элизе: вместе с отцом они устроили так, что в поездке меня сопровождал Анри Клерваль. Мой старый друг должен был присоединиться ко мне в Страсбурге.

Присутствие спутника не входило в мои планы. Оно могло помешать полному уединению, которое мне требовалось, чтобы выполнить свое обязательство. Однако в начале путешествия присутствие друга не могло быть помехой, и я искренне обрадовался тому, что снова увижусь с Анри. Тогда мне, быть может, удастся избежать тех одиноких раздумий, которые временами едва не сводили меня с ума. Важным я считал и то, что Клерваль мог служить своего рода щитом. Я надеялся, что его присутствие избавит меня от назойливых посещений монстра, которому могло взбрести в голову следить за ходом работы или торопить меня.