Франкенштейн

3

А теперь я расскажу о событиях, превративших меня в то, что я представляю собой теперь.

В один из тех дней, когда обитатели домика, давшего мне приют, отдыхали от работы, я заметил, что лицо Феликса снова затуманено печалью. Он то и дело вздыхал, и в конце концов старик отложил в сторону свою гитару и спросил, в чем причина его грусти. Феликс ответил с наигранным легкомыслием, и старик снова принялся наигрывать живую мелодию, но вскоре раздался стук в дверь.

У дома стояла лошадь, а в седле – девушка, приехавшая верхом. С нею был местный крестьянин, который, видимо, служил ей провожатым. На незнакомке была дорожная одежда, а ее лицо скрывала густая темная вуаль. Агата, вышедшая на стук, что-то спросила, и в ответ девушка нежным голосом произнесла имя Феликса. Услыхав свое имя, Феликс опрометью выскочил из дома, незнакомка откинула свою вуаль, и передо мной предстало лицо неземной красоты. Волосы ее, черные как вороново крыло, были искусно уложены; карие глаза оказались живыми и блестящими, а на щеках играл нежный румянец.

При виде девушки Феликс просиял; вся его грусть исчезла. На его лице отразился такой восторг, что в этот миг он показался мне таким же прекрасным, как незнакомка. Она протянула Феликсу руку, которую он восхищенно поцеловал, назвав ее «прекрасной аравитянкой», помог ей сойти с лошади, отпустил проводника и ввел ее в дом. Там он что-то сказал отцу, а девушка опустилась перед стариком на колени и хотела поцеловать его руку, но он поднял ее и заключил в объятия.

Хотя незнакомка и говорила с Феликсом, вскоре я заметил, что ее язык отличается от того, на котором говорили между собой члены семейства. Она не понимала их, а они – ее, и порой им приходилось объясняться между собой знаками, которых я часто не понимал вовсе. Но я видел, что ее появление принесло в хижину необычайную радость и печаль Феликса развеялась, как утренний туман. С его губ не сходила счастливая улыбка. Агата оказывала все мыслимые знаки внимания прекрасной незнакомке и пыталась жестами дать ей понять, как сильно тосковал ее брат перед ее приездом.

Услышав, как незнакомка повторяет за ними различные слова, я понял, что она стремится освоить новый для нее язык, и мне пришло в голову воспользоваться этими уроками для себя. На первом же занятии незнакомка запомнила около двадцати слов, и хотя большая их часть была мне известна, остальные пополнили мой запас.

С наступлением темноты Агата и аравитянка рано удалились на покой. Прощаясь, Феликс поцеловал руку девушки и произнес: «Доброй ночи, милая Сафия́». После этого он долго беседовал с отцом; и, судя по тому, что в их беседе то и дело повторялось имя приезжей, речь шла о ней. Я напрягал все силы своего ума, пытаясь их понять, но у меня ничего не вышло.

Утром Феликс отправился на работу, а когда Агата управилась с домашними делами, аравитянка села у ног старика и, взяв его гитару, сыграла две-три мелодии, столь завораживающие, что у меня из глаз полились слезы. Когда же она запела, ее голос трепетал и лился, как песнь соловья.

Затем она передала гитару Агате, которая сперва отказывалась, но все же сыграла простой напев, вторя ему нежным голоском. Однако ей было далеко до дивного пения незнакомки. Старик восхищенно заметил, что своим пением Сафия доставила ему огромную радость, и Агата попыталась жестами передать девушке его речь.

Дни текли за днями так же мирно, как и раньше, с одной только разницей: лица моих друзей теперь все чаще бывали радостными. Сафия была всегда весела; мы с ней, если можно так выразиться, делали большие успехи в изучении языка, и уже через два месяца я мог почти полностью понимать человеческую речь.

Тем временем земля покрылась зеленым ковром трав, среди которых пестрели бесчисленные цветы. Днем они радовали взгляд и источали ароматы, а ночью, в лучах луны, светились, словно далекие звезды. Солнце грело все жарче, ночи стояли ясные и теплые, но мои ночные походы пришлось значительно сократить, так как промежуток между закатом и рассветом стал слишком коротким. Днем я выходить по-прежнему не решался, опасаясь наткнуться в лесу на крестьян или охотников.

Целыми днями я только и делал, что вслушивался, стремясь как можно быстрее овладеть свободной речью. И удавалось мне это даже лучше, чем аравитянке, которая все еще объяснялась ломаными обрывками фраз, тогда как я уже все понимал и мог правильно произнести почти каждое слово.

Одновременно с этим я постигал и тайны чтения – ему обучали незнакомку, и не переставал удивляться и восхищаться.

Книга, по которой училась Сафия, называлась «Руины империй» и была написана Константином Вольнеем, которого Феликс назвал «историком, философом и путешественником». И я не понял бы из нее ни слова, если бы Феликс при чтении не давал самых подробных и обстоятельных пояснений.

Благодаря этой книге я получил представление об истории и о крупнейших государствах настоящего и прошлого, я узнал о нравах, верованиях и формах правления у многих народов Востока и Запада. Я с восторгом слушал об утопающих в лени и неге жителях Азии, о творческом гении древних греков, о войнах и законах Рима, о его превращении из республики в империю и последующем падении; а также о рыцарстве, о распространении учения Христа, о королях франков, саксов и скандинавов. Я узнал об открытии и освоении европейцами Америки и вместе с Сафией готов был плакать над горькой судьбой ее коренных жителей.

И все же эти захватывающие и волнующие рассказы вызывали во мне какое-то недоумение. Почему человек, столь могучий, добродетельный и великодушный, порой так преступен и жесток? Люди казались мне то воплощением зла, то существами, подобными богам. Я долго не мог понять, как может человек убивать подобных себе и для чего существуют власть, законы и правительства; но когда больше узнал о злодеяниях и пороках, перестал удивляться и почувствовал отвращение. Слушая объяснения, которые Феликс давал аравитянке, я постепенно постигал странное устройство человеческого общества. Я узнал об имущественном неравенстве, о фантастических богатствах и жалкой нищете, о чинах, знатности и благородных сословиях.

Услышанное заставило меня взглянуть на себя как бы со стороны. Теперь я знал, что выше всего люди ценят знатное имя в сочетании с богатством. Достаточно и одного из этих качеств, чтобы заслужить их уважение. Но если у вас нет ни того, ни другого, человек, за редкими исключениями, считается бродягой или рабом, обреченным трудиться день и ночь ради блага избранных. А кто же такой я? Я не знал, кем и как я создан; но у меня не было ни денег, ни друзей, ни какой-либо собственности. Внешность моя была донельзя отталкивающей, и даже сама моя природа отличалась от человеческой. Я был сильнее и выше ростом большинства людей, мог выжить, питаясь самой примитивной пищей, легко переносил жару и холод. До сих пор я не встретил никого, кто был бы похож на меня. Так неужели я – чудовище, вызывающее только страх и омерзение?

Эти размышления причиняли мне боль, я всячески старался отмахнуться от них, но чем больше узнавал о мире, окружавшем меня, тем большую горечь испытывал. Уж лучше б я навеки остался жить в лесах, ничего не зная и не чувствуя, кроме голода, жажды, холода и жары!

Странная вещь – знание! То, что узнаешь однажды, уже не выбросить из головы, оно держится там прочно, как лишайник на камне. Иной раз мне хотелось избавиться разом от всех мучительных мыслей и противоречивых чувств, но я догадывался, что тут есть лишь один выход – смерть, а смерти я боялся, хотя и не понимал, что это такое. Я восхищался высокими чувствами; мне нравились простое благородство и мягкость обитателей дома, приютившего меня, но я мог лишь тайком наблюдать за ними, оставаясь никому не ведомым. От этого желание стать частью человеческого общества становилось только сильнее. Не для меня были нежные речи Агаты и сверкающие улыбки Сафии. Не ко мне обращался старый отец или славный Феликс. Я был и оставался отверженным!

Кое-что поразило меня еще глубже. Я узнал о различии полов; о рождении и воспитании детей; о том, как тает сердце отца от улыбки младенца и как смеется он над вольными шалостями старших детей; как крепнет юный ум, как он познает мир и какими узами связаны между собой близкие люди.

А где же мои родные? У моей колыбели никого не было, а если все же кто-то и склонялся над ней, я ничего об этом не знал и не помнил. Прошлая жизнь казалась мне мрачной пропастью, где ничего невозможно различить. Я не рос, не взрослел: с тех пор как я осознал себя, я был одних и тех же размеров, как и сейчас. Среди живых существ я не видел ни одного, хотя бы отдаленно похожего на меня, и никого, кто хотел бы иметь со мной дело.

А сейчас я хочу вернуться к обитателям домика, стоявшего за околицей деревушки, чья история вызвала во мне целую бурю чувств: негодование, изумление, восхищение, и в конце концов заставила меня еще больше любить и почитать моих покровителей, как я их про себя называл.

4

Историю этого семейства я узнал далеко не сразу, но она произвела на меня глубокое впечатление – в особенности тем, что в ней было много совершенно нового и поразительного для такого невежественного и неопытного существа, как я.

Старец с благородными сединами происходил из французской дворянской семьи, носившей фамилию Де Леси. Почти всю свою долгую жизнь он провел в достатке и пользовался всеобщим уважением. Сын его готовился поступить на военную службу, а дочь Агата блистала среди молодых дам высшего света. Всего за несколько месяцев до моего появления они жили в огромном и богатом городе Париже, имели друзей и пользовались всеми благами, какие только способны дать хорошее образование и тонкий вкус в сочетании с солидным достатком.

Причиной бедствий семейства Де Леси стал отец Сафии, богатейший турецкий негоциант, в течение многих лет проживавший в Париже, но внезапно, по причинам, о которых я ничего не знаю, ставший неугодным властям. Он был арестован и заключен в тюрьму как раз в тот день, когда из Стамбула к нему приехала Сафия. Отца ее вскоре судили и приговорили к смерти. Несправедливость приговора и предвзятость судей были настолько очевидны, что весь Париж возмутился. Молва утверждала, что причиной ареста и суда стали несметные богатства негоцианта и его мусульманское вероисповедание, а вовсе не преступление.

Феликс по чистой случайности оказался в зале во время заседания суда. Однако, услышав приговор, он пришел в негодование и поклялся спасти жертву властей любой ценой. Несколько раз он безуспешно пытался проникнуть в тюрьму, пока не обнаружил крохотное зарешеченное оконце в неохраняемой части старинного замка, которое сообщалось с камерой несчастного мусульманина, где тот, закованный в ручные и ножные кандалы, ожидал исполнения приговора.

Глубокой ночью Феликс пробрался под окно и сообщил узнику о своих планах. Обнадеженный и воспрянувший духом, турок обещал возможному избавителю богатую мзду, но Феликс без колебаний отверг ее. Однако, увидев прекрасную Сафию, которой было дозволено навещать отца, понял, что узник действительно обладает сокровищем, которое могло бы вознаградить его за все труды и отчаянный риск.

Турок, заметив впечатление, произведенное его дочерью на Феликса, пообещал молодому человеку ее руку, как только сам он окажется в безопасности. Феликс даже не стал обсуждать такое предложение, но в душе стал мечтать о браке с девушкой, как о высшем блаженстве.

В дальнейшем, пока шли приготовления к побегу, Феликс получил несколько писем от красавицы, которые были написаны с ее слов старым слугой ее отца, хорошо знавшим французский. В самых пылких выражениях Сафия благодарила юношу за его усилия и сетовала на свою судьбу.

Я скопировал эти письма, так как за время жизни в убежище не только сумел раздобыть письменные принадлежности, но и научился сносно писать. Письма же нередко перечитывались Феликсом или Агатой, и частенько их забывали на столе в доме. Я покажу их тебе перед тем, как мы расстанемся; они подтвердят правдивость всего, что я говорю. А сейчас солнце уже клонится к закату, и я едва успею передать их суть.

Сафия писала, что ее мать, обращенная в христианство уроженка Аравии, была похищена турками и продана в рабство. Своей редкостной красотой она пленила сердце отца Сафии, который вскоре на ней женился. Девушка боготворила свою мать; гордая и свободная, та презирала свое рабское положение и воспитывала дочь в духе Нового Завета[31], учила ее стремиться к духовному совершенству и свободе, о чем не могут даже мечтать женщины исламского Востока.

Мать рано умерла, но ее слова навсегда запечатлелись в душе Сафии. Поэтому ей претило возвращение в Турцию: там ее ожидало пожизненное заточение в гареме, где женщине дозволяются лишь ребяческие забавы. Сафию несказанно радовала мысль о браке с христианином и возможность жить в стране, где женщины могут занимать высокое положение в обществе.

Вскоре был назначен день казни турка-негоцианта, но накануне ночью он бежал из тюрьмы и утром следующего дня находился уже далеко от Парижа. Феликс добыл три паспорта – на свое имя, имя своего отца и сестры. Отцу он сообщил о своем плане, и тот, поддержав сына, сделал вид, что отправляется в дальнюю поездку, а на самом деле укрылся вместе с дочерью на глухой окраине Парижа.

Феликс довез беглецов до Лиона[32], а затем через перевал Мон-Сени[33] переправил в итальянский город Ливорно, где купец намеревался дождаться подходящего корабля и на нем добраться до турецких владений.

Сафия решила не расставаться с отцом до его отъезда, а турок вновь повторил клятвенное обещание сочетать ее браком со своим отважным спасителем. Феликс, в ожидании свадьбы, также остался в Ливорно, тем более что его аравитянка прониклась к нему самыми нежными и искренними чувствами. Они подолгу беседовали с помощью переводчика, а иногда лишь обменивались любящими взглядами.

Турок, как казалось, всячески поддерживал надежды юной пары, а сам между тем вынашивал совсем другие планы. Его страшила даже мысль о том, чтобы выдать дочь замуж за христианина, но он продолжал обманывать своего спасителя, так как все еще зависел от него. Ведь достаточно было Феликсу пожелать, и он мог выдать турка, осужденного французами, властям итальянского княжества, в котором они находились. Негоциант изобретал все новые способы оттянуть свадьбу, дожидаясь момента тайно сесть на корабль и покинуть берег вместе с дочерью.

Известия из Парижа сделали этот обман ненужным.

Французское правительство, взбешенное побегом важного заключенного, не жалело сил и средств, чтобы найти и сурово покарать пособников турка. Следы заговора Феликса вскоре обнаружились, и старший Де Леси вместе с дочерью были брошены в тюрьму. Весть об этом дошла до Феликса. Его старый слепой отец и юная сестра томились в сырой темнице, а сам он наслаждался свободой и близостью возлюбленной! С таким положением он смириться не смог.

Договорившись с негоциантом, что Сафия укроется в одном из монастырей Ливорно, если ее отцу представится возможность отплыть раньше, чем Феликс успеет вернуться в Италию, юноша поспешил в Париж и сдался властям, рассчитывая добиться освобождения отца и Агаты.

Это ему не удалось. Всю семью продержали в тюрьме пять месяцев, а затем суд приговорил их к пожизненному изгнанию из страны с конфискацией всего состояния.

Тогда-то они и поселились в Германии, в том бедном домике, на который я наткнулся в своих блужданиях. А вскоре Феликс узнал, что турок, из-за которого он и его близкие оказались в таком положении, нарушив клятву, отбыл из Италии вместе с дочерью. Еще большим оскорблением стала присланная негодяем мизерная сумма, которая, как он писал, предназначалась для того, чтобы помочь Феликсу «встать на ноги».

Вот, оказывается, что терзало Феликса, когда я увидел его впервые. Он был готов смириться с бедностью; вероломство турка-негоцианта и потеря возлюбленной казались ему намного худшими и непоправимыми бедствиями. Поэтому приезд Сафии возродил его к новой жизни.

Когда до Ливорно дошла весть, что Феликс лишен имущества, осужден и изгнан, турок приказал дочери забыть о возлюбленном и готовиться к возвращению на родину. Сафия, благородная душа, возмутилась, но спорить с отцом было бесполезно. Тот и слушать ее не стал, лишь повторил свое требование.

Спустя всего несколько дней он торопливо вошел в ее комнату со словами, что о его пребывании в Ливорно стало известно властям и те готовы выдать беглеца французскому правительству. Поэтому он, не считаясь с расходами, нанял судно, которое уже через несколько часов отплывает в Стамбул. Так как это судно – всего лишь небольшая фелюга[34], он не рискует взять в столь опасное путешествие дочь, а намерен оставить ее в Ливорно на попечении преданного слуги. Ей надлежит последовать за ним позже вместе с той частью его имущества, которую еще не успели доставить в Ливорно.

Оставшись одна, Сафия немедленно начала действовать так, как сочла единственно верным. О возвращении в Турцию она и не помышляла; все ее чувства и вера противились этому. Из переписки отца, которую он оставил здесь, девушка узнала об осуждении своего возлюбленного и о том, где он находится теперь. Слегка поколебавшись – ведь ей, не зная языка и обычаев, предстояло пересечь половину Европы, Сафия прихватила свои драгоценности и значительную сумму денег и в сопровождении служанки-итальянки, знавшей турецкий язык, покинула побережье Средиземного моря и отправилась в далекую Германию.

Прекрасная аравитянка не без труда добралась до городка, находившегося в каких-нибудь пятидесяти милях от жилища семейства Де Леси, но там ее служанка простудилась и тяжко заболела. Несмотря на самый бережный уход и внимание, бедная итальянка вскоре умерла, и Сафия осталась совершенно одна – неопытная в житейских делах и не знающая ни французского, ни немецкого языка. Однако ей повезло встретить добрых людей: после смерти служанки хозяйка постоялого двора, на котором остановились путницы, помогла девушке отыскать ее возлюбленного.

5

Вот как сложилась история этих людей, которые стали близки моему сердцу. Она глубоко меня тронула, благодаря ей я узнал о новых сторонах человеческой жизни, восхитился мужеством и силой благородных чувств и научился ненавидеть ложь и обман.

Всякое зло тогда было мне отвратительно, а примеры доброты и великодушия постоянно были у меня перед глазами. Мне самому хотелось принять участие в жизни людей и, если удастся, проявить столь же прекрасные качества. К тому же в конце лета произошло событие, оказавшее на меня глубокое влияние.

Однажды ночью, пробираясь по лесу, где я по-прежнему добывал себе пищу и собирал валежник для своих друзей, я нашел на тропе кожаную дорожную сумку, в которой оказалась кое-какая одежда, а также несколько книг. Я обрадованно схватил свой трофей и вернулся в убежище. Книги, к счастью, оказались написанными на языке, который стал мне уже почти родным. Это были «Потерянный Рай» Мильтона, один из томов «Жизнеописаний» Плутарха и «Страдания молодого Вертера» Гете. Я почувствовал себя настоящим богачом. С этого дня я не отрывался от чтения, пока мои друзья занимались повседневными делами.

Сложно сказать, как эти книги на меня подействовали. Возникало множество новых образов и чувств, иногда приводивших меня в восторг, но чаще повергавших в уныние. В «Страданиях молодого Вертера», помимо простого и печального сюжета, было высказано столько мнений и затронуто столько вопросов, что книга стала для меня постоянным предметом для размышлений. Я не мог понять всего, но сочувствовал герою и сокрушался из-за его самоубийства, хотя и не вполне понимал его причины.

Читая, я многое сравнивал с собой. И при этом казался себе похожим и в то же время совершенно непохожим на тех, о ком читал в книгах и кого мог наблюдать каждый день. Я отчасти понимал мотивы их поступков, но мой ум постоянно заходил в тупик. В отличие от людей я был страшен на вид и гигантского роста. Почему? Кто я? Откуда? В чем мое предназначение? Эти вопросы я задавал себе ежедневно, но ответа на них не было.

Том Плутарха, оказавшийся у меня, описывал жизнь и свершения выдающихся основателей государств далекого прошлого. Эта книга подействовала на меня совсем иначе. Если «Страдания молодого Вертера» научили меня печалиться и грустить над несовершенством мира, то Плутарх заставил забыть о повседневных заботах и восхититься героями древности.

Теперь я имел представление о могучих царствах, обширных пространствах степей, широких реках и безбрежных морях, но был совершенно незнаком с городами и большими скоплениями людей. Скромное жилище моих покровителей до сих пор оставалось единственным местом, где я узнавал человеческую природу; у Плутарха же я прочел о людях, посвятивших себя государственным делам, о тех, кто обладал властью и могуществом, правил себе подобными или посылал их на смерть. Я больше восхищался мудрыми и миролюбивыми законодателями – Нумой Помпилием, Солоном и Ликургом, чем воинственным и жестоким Ромулом. Жизнь моих покровителей, мирная и патриархальная, внушила мне именно этот идеал; но если бы мое знакомство с людьми началось с молодого воина, жаждущего славы и кровавых битв, то я, вероятно, думал бы и чувствовал иначе.

«Потерянный Рай» вызвал у меня совсем иные чувства. Я, по простоте своей, принял его, как и все прочие книги, за рассказ о подлинном происшествии. По мере чтения великой поэмы я все глубже ощущал те изумление и ужас, какие способен вызвать образ Бога, ведущего войну со своими созданиями. И тут я не мог не сравнивать прочитанное с собственной судьбой.

Как и у Адама, у меня не было родных; но он вышел из рук Бога во всем телесном совершенстве, счастливый и окруженный заботой Творца; он мог общаться с высшими существами и учиться у них; я же был одинок и беспомощен. Мне даже стало казаться, что я подобен Сатане – ведь при виде счастливой жизни моих покровителей я тоже нередко испытывал жгучую зависть.

Еще одна находка усилила эти чувства. Вскоре после того, как я поселился в сарае, я обнаружил в кармане плаща, который накинул на себя, покидая твою лабораторию, какие-то исписанные бумаги. Поначалу они меня не заинтересовали, но теперь, научившись читать, я изучил их от первой до последней буквы. Это были твои записи, сделанные в те четыре месяца, которые предшествовали моему появлению на свет. Ты подробно, шаг за шагом, описывал свою работу, не забывая и о событиях твоей повседневной жизни. Эта тетрадь и сейчас при мне – вот она. Здесь содержится все, связанное с моим появлением на свет; подробно описана моя безобразная наружность, причем в таких выражениях, в которых ясно прочитывается твое отвращение ко мне. «Будь проклят тот день, когда он вдохнул в меня жизнь! – не раз восклицал я. – Зачем он создал чудовище, на которое сам не мог смотреть без омерзения? Милосердный Господь создал человека по своему образу и подобию, то есть прекрасным, а я – не что иное, как изувеченное подобие его самого, и это сходство – всего лишь гнусная карикатура. Даже у самого Сатаны были собратья-демоны, в чьих глазах он был великолепен, а я одинок и всеми ненавидим!»

Именно об этом я размышлял в часы уныния. Лишь доброта и благожелательность, царившие между моими покровителями, позволяли мне надеяться, что они, узнав обо всем, пожалеют меня и простят мне мое отталкивающее безобразие. Поэтому я решил не отчаиваться, а начать готовиться к встрече, которая определит мою судьбу. Свое появление перед ними я отложил еще на несколько месяцев: во-первых, я страшился неудачи, а во-вторых, мне не хотелось ничего предпринимать, пока время не прибавит мне новых знаний о людях и мудрости.

Тем временем в домике произошли заметные перемены. Прибытие Сафии принесло его обитателям не только сердечную радость, но и некоторый достаток. У Феликса и Агаты теперь стало гораздо больше свободного времени, а в хозяйстве им помогали наемные работники. Семья жила в покое и довольстве, а во мне день ото дня росло смятение. Правда, я все еще не терял надежды, но стоило мне увидеть свое отражение в воде или собственную тень при лунном свете, как меня начинали одолевать сомнения.

Так миновала осень. С удивлением и грустью я следил за тем, как опадали листья. Лес вновь обнажился, вокруг все стало голо и мрачно. Стужа меня не пугала – в холода я чувствовал себя лучше, чем в жару. Но меня радовали цветы и птицы, зеленый убор лесов и лугов. Поэтому, когда я их лишился, меня еще сильнее потянуло к обитателям дома. Они любили друг друга, и их радости не зависели от происходивших в природе перемен.

Чем дольше я наблюдал за ними, тем больше мне хотелось обратиться к ним с просьбой о защите и ласке. Я хотел, чтобы они узнали меня и, может быть, даже полюбили. Увидеть их добрые взгляды, обращенные на меня, стало пределом моих мечтаний. Ведь, в конце концов, ни одного нищего они не отпускали, не оделив его куском хлеба или монетой. Конечно, я нуждался в большем, чем кров или краюха, – я искал сочувствия и душевного расположения, но разве так уж я был недостоин этой малости?

Пришла зима – природа совершила полный круговорот с тех пор, как я вступил в жизнь. Теперь я уже не думал больше ни о чем, кроме того, чтобы при случае показаться обитателям дома. Я строил тысячи планов, но в итоге принял решение войти туда, когда слепой старец останется в одиночестве. Мне хватило ума сообразить, что все, кто видел меня до сих пор, больше всего пугались моего уродства. Голос мой был грубым, но не настолько, чтобы испугать человека. Я рассчитывал завоевать расположение старого Де Леси в отсутствие его детей, тогда, возможно, и молодые члены семьи легче смирятся с моим присутствием.

В один из прохладных солнечных дней Сафия, Агата и Феликс отправились на прогулку, слуги ушли на ярмарку в соседней деревне, а старик остался. Когда дом опустел, Де Леси взял свою гитару и сыграл несколько протяжных и нежных мелодий. Вскоре лицо его стало задумчивым и печальным; отложив инструмент, он погрузился в раздумье.

Сердце мое отчаянно билось; наступил час, когда либо осуществятся мои надежды, либо все рухнет. Такой случай нельзя было упускать. Собрав все свое мужество, я отодвинул доски, которыми был замаскирован вход в мое убежище. Пахнуло свежим воздухом, я вышел, решительно приблизился к дверям дома и постучал.

– Кто там? – тотчас отозвался старик. – Входите.

Я вошел.

– Прошу простить мое незваное вторжение, – проговорил я. – Я путник и нуждаюсь в коротком отдыхе. Буду признателен, если вы позволите мне немного обогреться у очага.

– Входите же, – сказал Де Леси, – и я попробую вам помочь. Жаль только, что моих детей нет дома, а я ничего не вижу и вряд ли смогу вас накормить.

– Не утруждайте себя, добрый хозяин, еда у меня есть. Мне нужно только согреться и перевести дух.

Я сел на скамью. Повисло молчание. Дорога была каждая минута, но я не решался начать разговор. И тут старик сам обратился ко мне:

– Судя по вашему выговору, путник, вы наш земляк – ведь вы француз, я не ошибся?

– Нет, я не француз, но вырос во французской семье и знаю только этот язык. Я пришел в эти края, чтобы попросить убежища у друзей, которых искренне люблю.

– Они, должно быть, немцы?

– Нет, французы. Но я бы хотел сказать о другом. Я человек одинокий и несчастливый, на всем свете у меня нет ни родственников, ни друзей. Добрые люди, к которым я направляюсь, никогда меня не видели и почти ничего обо мне не знают. Меня это страшит; если я и тут потерплю неудачу, то наверняка навек останусь бродягой.

– Не отчаивайтесь. В сердцах людей, когда над ними не довлеет корысть, всегда найдется место для братской любви и милосердия. Если это действительно добрые люди, не теряйте надежды.

– Должно быть, никого не найти добрее их, однако они с предубеждением относятся ко мне. У меня смиренный нрав, я никогда никому не причинил зла и стремился делать только добро; но они по-своему слепы: вместо преданного друга видят во мне только отвратительного урода.

– Это очень печально. Но неужели невозможно рассеять это заблуждение?

– Вот я и хочу попытаться это сделать. Я нежно люблю своих друзей. Вот уже много месяцев втайне я стараюсь им служить, но они могут решить по ошибке, что я способен причинить им зло. Вот предубеждение, которое мне предстоит рассеять.

– Где же они живут?

– Недалеко отсюда.

Старик немного помолчал, а затем снова обратился ко мне:

– Если вы откровенно расскажете мне о своей жизни, я, быть может, помогу вам расположить их к себе. Я слеп и не могу вас видеть, но в ваших словах есть нечто такое, что заставляет меня вам верить. Для меня всегда было истинной радостью оказать услугу ближнему.

– Благодарю вас, добрый и великодушный человек, и принимаю ваше предложение. Всем сердцем верю, что с вашей помощью не буду лишен общества ваших ближних.

– Будь вы даже закоренелым преступником, – ответил он, – одиночество только доведет вас до отчаяния, но не вернет к добру. Я тоже не слишком счастлив; я и моя семья были без всякой вины обречены на изгнание. Думаю, вам легко понять, почему я сочувствую вашим горестям.

– Не знаю, как и благодарить вас! Я впервые слышу добрые слова, обращенные ко мне. И это позволяет надеяться, что меня ждет такой же прием и у друзей, с которыми я должен вот-вот встретиться.

– Не назовете ли вы их имена? – поинтересовался старик.

Я замолчал, превозмогая волнение. Вот она, та минута, которая может осчастливить меня или сделать изгоем навеки. Я не мог вымолвить ни слова; вместо этого, сотрясаемый рыданиями, я опустился на стул.

В это время послышались шаги и голоса молодых людей. Нельзя было терять ни мгновения. Схватив руку старика, я воскликнул:

– Защитите меня и спасите мою жизнь! Друзья, к которым я стремлюсь, – это вы и ваша семья. Не покидайте меня в этот час жестокого испытания!

– Праведный Боже! – вскричал старик. – Кто же вы такой?

Тут дверь распахнулась и в дом вошли Феликс, Сафия и Агата.

Как мне описать ужас, который отразился на их лицах при виде меня? Агата упала без чувств. Сафия в испуге выскочила из дома. Феликс же бросился ко мне, с неожиданной силой оттолкнул от старика, чьи колени я обнимал в мольбе, и жестоко ударил палкой.

– Остановись! – воскликнул его отец. – Что ты делаешь? Ведь этот человек – наш друг!

Но Феликс, не обращая внимания на его слова, осыпал меня градом ударов.

Я мог бы разорвать его в клочья, как лев антилопу. Но мое сердце ледяной рукой стиснула жестокая тоска, и я сдержал себя. Молодой человек вновь занес палку, но в тот же миг я метнулся прочь из дома и в общей суматохе сумел незамеченным юркнуть в свое убежище в сарае.