Франкенштейн

Чем выше я поднимался, тем живописнее становилась долина. Руины старинных замков на кручах утесов, сосновые рощи, хижины, кое-где разбросанные между деревьями, быстрая река – передо мной открывалось зрелище редкой красоты. Но подлинное великолепие этому пейзажу придавали могучие Альпы. Их сияющие пирамиды и купола высились над долиной, словно видение мира, населенного иными, отличными от людей существами.

Я миновал мост и оказался в деревушке Пелисье. Оттуда открывался вид на ущелье в скалах, прорытое водами реки. Затем я начал подниматься на гору, склон которой нависал над ущельем, и вскоре, одолев перевал, начал спускаться в долину Шамони.

Места там намного более дикие. Здесь не увидишь ни замков, ни крестьянских полей. Могучие ледники подступают к самой дороге; нередко слышится глухой гул сходящих со склонов лавин, и в воздухе повисают тучи снежной пыли. Среди горных пиков, окружающих долину, словно истинный повелитель высится исполинский купол великолепного Монблана.

Я продолжал свое странствие, и не раз меня охватывало полузабытое чувство радости и умиротворения. Знакомый поворот дороги, приметная скала, тенистая сосновая роща на склоне внезапно напоминали о минувших днях, о беспечном детском веселье и легкости. Ветер нашептывал мне слова утешения, а природа дарила покой.

Внезапно все это волшебство исчезало, я вновь погружался в пучину тоски. Тягостные мысли захлестывали, подобно морскому приливу, мой разум. Тогда я пришпоривал мула, словно желая умчаться от себя самого, или спешивался и в отчаянии бросался ничком в густую траву альпийского луга.

К вечеру я добрался до местечка Шамони, и тут дала себя знать усталость. Путь оказался весьма нелегким и для моего тела, и для души. Сняв комнату на местном постоялом дворе, некоторое время я просидел у окна, следя за бледными зарницами, мерцавшими над Монбланом, и слушая мерный гул речного потока. Этот звук, словно колыбельная, приглушил мою тревогу; и едва моя голова коснулась подушки, как я провалился в долгожданный сон. Я успел почувствовать, что засыпаю – впервые за много дней, и успел благословить Того, кто посылает забвение измученным душам.

С утра я отправился бродить по долине и провел там весь день.

Я побывал у истоков Арвейрона, который берет начало от ледника, медленно сползающего с вершин. Вокруг высились крутые скалистые склоны, над моей головой нависала ледяная стена глетчера[29]. Торжественное безмолвие нарушал лишь шум потока. Изредка до меня доносились шум сорвавшегося со склона камня, дальний гул сходящей лавины да потрескивание ледяного массива, от которого по временам в силу неведомых законов откалывались гигантские глыбы, рассыпавшиеся в падении на тысячи сверкающих осколков.

Это величественное зрелище отвлекло меня от мыслей, терзавших мой мозг весь последний месяц. Когда тем вечером я ложился спать, меня сопровождали грандиозные образы, которые я созерцал в течение дня. Все они словно сошлись у моего изголовья: и вечные снега альпийских вершин, и сверкающие льдом пики, и могучие сосны, и причудливые скалы. Обступив меня, эти видения обещали мне покой.

Однако с пробуждением моя тоска вернулась. За окном шел проливной дождь, вершины гор тонули в непроницаемом зеленоватом тумане. Но сквозь плотную туманную завесу я готов был снова вернуться в свое заоблачное уединение. Что мне дождь и ненастье?

Слуга вскоре привел оседланного мула, и я решил подняться на вершину Монтанвер, чтоб оттуда окинуть взглядом исполинскую ледяную реку глетчера, которым вчера любовался из долины. Восхождение я решил совершить без проводника, так как хорошо знал дорогу, а присутствие постороннего человека нарушило бы мое сосредоточенное уединение.

Склон этой горы очень крут, но тропа вьется серпантином, помогая справиться с крутизной. Местность вокруг совершенно безлюдная и дикая. На каждом шагу мне попадались следы схода зимних лавин: вырванные с корнем или поверженные деревья, расщепленные и изогнутые стволы, поваленные один на другой. По мере того как я поднимался, тропу все чаще стали пересекать забитые снегом лощины, по которым то и дело скатывались камни. Я знал, что одна из них особенно опасна: там достаточно незначительного сотрясения воздуха, даже громко произнесенного слова, чтобы вызвать камнепад, грозящий жизни путника. Сосны здесь отличались приземистостью, их корявые узловатые стволы словно припадали к каменистой почве, а мрачные силуэты крон подчеркивали суровость ландшафта.

Я взглянул в долину: над рекой клубами поднимался туман, плотно окутывая окрестные горы, чьи вершины прятались в свинцовых тучах; дождь хлестал, не прекращаясь ни на минуту.

Какое несчастье, подумал я, что человек, в отличие от животных, наделен столь сложными и сильными чувствами! Если бы мы знали только голод, жажду и стремление к размножению, мы были бы почти свободны. А сейчас любое воспоминание или случайно произнесенное слово может сделать нас несчастными пленниками собственных чувств…

3

В полдень я достиг вершины и уселся на скале, нависавшей над ледником. Как и окрестные горы, ледяное море тоже утопало в тумане. Но вскоре поднялся ветер, плотные клубы зашевелились и начали рассеиваться, и тогда я спустился на поверхность глетчера.

Лед оказался очень неровным, его поверхность походила на неспокойное море, местами его прорезали глубокие трещины, дна которых я не мог разглядеть. Ширина ледяного потока составляла около трех километров, но чтобы пересечь его, мне понадобилось больше двух часов. Там меня остановила отвесная стена скал, подняться на которую не было ни малейшей возможности.

Теперь вершина Монтанвер находилась прямо напротив меня на расстоянии около двух с половиной миль[30], а позади нее горделиво возвышался Монблан. Я остановился в нише, образованной скалой, чтобы полюбоваться неповторимым пейзажем. Широкая ледяная река глетчера извивалась между отрогами гор, их склоны, изборожденные трещинами и выступами, нависали над ледяными заливами. Сверкающие снежные пики, пробивая слои туч, пылали в лучах горного солнца.

В моем сердце шевельнулось что-то похожее на радость. Словно души тех, в чьей гибели я себя винил, обратили ко мне умиротворенный взгляд.

И в тот же миг я заметил человека, двигавшегося ко мне с поразительной быстротой. Он одним прыжком преодолевал трещины во льду, которые мне приходилось огибать, а неровности глетчера не представляли для него вообще никакой помехи. По мере того как он приближался, стало ясно, что рост быстроногого путника намного превосходит обычный.

В глазах у меня потемнело, но холодный горный ветер быстро привел меня в чувство. Когда же этот чужак приблизился вплотную ко мне, я узнал в нем сотворенного мною монстра. Его сверхъестественно уродливое лицо выражало одновременно горькую муку и злобное презрение, и зрелище это было невыносимым для человеческих глаз.

Каждый мускул во мне затрепетал от ярости и нестерпимого желания схватиться с негодяем насмерть. Ненависть в первые мгновения лишила меня дара речи, но, придя в себя, я вскричал, задыхаясь от гнева и омерзения:

– Сатана! Как ты осмелился явиться ко мне? Или ты не боишься моей мести? О, если б я мог, отняв у тебя твою противоестественную жизнь, воскресить тех несчастных, которых ты убил с такой адской жестокостью!..

– Я ждал подобных слов, – произнес этот демон глухим и невнятным голосом, словно исходящим из-под земли. – Людям свойственно ненавидеть тех, кого они сделали несчастными, а я, надо полагать, несчастнее всех, кто живет на этой земле! Даже ты, мой создатель, отталкиваешь и презираешь свое творение. А ведь ты связан со мной так крепко, что только смерть одного из нас сможет разрушить эту связь. Ты хочешь убить меня? Снова поиграть с чужой жизнью, отнять то, что не тобою дано? Не выйдет! Здесь и сейчас я буду диктовать тебе условия. Они не так уж неисполнимы, и если ты примешь их и дашь согласие, я раз и навсегда оставлю вас, людей, в покое, если же откажешься – один за другим умрут все, кто тебе близок и дорог.

– Проклятое чудовище! И ты, для чьих злодеяний ада мало, упрекаешь меня за то, что я тебя создал? Иди же ко мне, и я погашу искру, которую зажег и раздул так неразумно!

Я бросился на него, переполненный всем тем, что заставляет одно живое существо страстно желать смерти другого.

Он с легкостью уклонился от моих ударов и проговорил:

– Успокойся и возьми себя в руки! Умоляю тебя – выслушай, прежде чем пытаться меня уничтожить. Я ценю свою жизнь, пусть и полную страданий, и буду ее защищать. Не забывай, что ты наделил меня громадной силой, намного превосходящей твою собственную. Но я не желаю вступать с тобой в схватку. Я – твое создание и готов преданно служить своему творцу, если ты исполнишь свой долг передо мною. До сих пор ты, Виктор Франкенштейн, был справедлив со всеми, за исключением моей персоны, а ведь у меня гораздо больше прав на твою справедливость, чем у кого угодно. Ты создал меня, я должен был стать твоим Адамом, а превратился в падшего ангела, без всякой вины лишенного земной радости. Поначалу я был кроток и добр, и лишь несчастья превратили меня в злобное чудовище. Верни мне счастье, и я снова стану добродетельным и мирным существом…

– Прочь! Я не желаю ничего слушать!

– Как же растопить твое сердце? Ведь я – твое создание, которое молит тебя о сочувствии! Поверь мне, Франкенштейн, – я пришел в этот мир добрым, моя душа была полна любви к людям; но ведь я беспредельно одинок! Если у тебя я не вызываю иных чувств, кроме отвращения, то чего же ждать от других людей? Они повсюду гонят меня и ненавидят, поэтому я скрываюсь в пустынных горах и на угрюмых ледниках. Я брожу здесь уже много недель; ледяные пещеры и гроты служат мне домом – единственным, откуда меня никто не может прогнать. Я радуюсь этому дождливому небу, потому что оно добрее ко мне, чем твои собратья. И если бы многие из них знали о моем существовании, они поступили бы точно так же, как ты: вооружились бы и попытались меня уничтожить… Нет ничего удивительного в том, что я ненавижу тех, кому я ненавистен.

Что ж – раз я несчастен, пусть и они страдают. А между тем именно ты мог бы вернуть мне радость жизни и спасти этим многих людей от страшных бед, каких ты даже не представляешь себе. Все зависит от тебя одного, и если ты окажешься глух к моим словам, погибнут не только твои близкие, но и сотни, даже тысячи других.

Поэтому выслушай меня, а уж после этого или пожалей, или прогони прочь, если решишь, что я этого заслуживаю. Ведь даже по вашим законам преступнику позволяют сказать последнее слово в свою защиту, прежде чем осудить его или оправдать. Ты, Франкенштейн, обвиняешь меня в убийстве, тогда как сам со спокойной совестью готов уничтожить созданное тобою существо. Это ты называешь справедливостью? Но ведь я не прошу пощадить меня – всего лишь выслушать.

– Ради чего, – едва смог выговорить я, – ради чего я вновь должен слушать о событиях, виновником которых я себя и без того считаю? Будь проклят тот день, когда ты впервые увидел свет, чудовище, и будь прокляты руки, тебя создавшие. Ты причинил мне и моим близким столько горя, что мне уже не до того, справедливо ли я поступил с тобой или нет. Прочь! Убирайся! Я не могу смотреть на тебя без отвращения.

– И все же ты должен выслушать меня. Здесь неподалеку есть пастушья хижина – там можно укрыться от холода. Солнце еще высоко; и до того, как оно опустится за горные хребты на западе, ты все узнаешь, а тогда и примешь решение. От тебя зависит, уйти ли мне от людей и никому больше не причинять вреда или… или погубить многих, а уж затем себя самого.

С этими словами он зашагал по леднику, а я, так и не ответив ни слова, последовал за ним. Я считал его убийцей моего младшего брата и хотел знать истину во всех деталях. Кроме того, я должен был понять, что толкнуло это существо на злодейство, прежде чем бесповоротно обвинить его.

Мы пересекли глетчер и поднялись на противоположный скалистый склон. Когда мы уже входили в полуразрушенную хижину, прятавшуюся между обломками каменных глыб, дождь возобновился, но здесь в очаге еще тлели угли. Я уселся у огня, протянув к нему окоченевшие руки, а мой ненавистный спутник заговорил.

Глава 5

Рассказ монстра

1

Я с трудом вспоминаю первые мгновения своей жизни: они мне видятся в каком-то тумане. Слишком много ощущений: я одновременно стал видеть, слышать, осязать и воспринимать запахи. Прошло немало времени, прежде чем я научился различать то, что чувствовал. Так, сильный свет заставил меня закрыть глаза. Наступила тьма, я испугался, что света больше не будет, открыл глаза, и опять стало светло.

Я начал куда-то двигаться, как будто вниз. Сперва мне мешали различные темные твердые предметы, но вскоре я обнаружил, что почти каждое препятствие могу перешагнуть или обойти. Скоро, однако, я устал от жары и яркого света и стал искать укрытие. Так я оказался в лесу за окраиной Ингольштадта; там я сел на берегу ручья. Но вскоре голод и жажда вывели меня из оцепенения. Я нашел какие-то ягоды, росшие на кустах и разбросанные по земле, и утолил жажду водой из ручья, а затем лег на траву и уснул.

Когда я проснулся, было темно; мне было холодно, я чувствовал себя совсем одиноким. Еще у тебя в доме я накинул на себя какой-то старый плащ, но он не спасал от холода и сырости. Я чувствовал себя совершенно беспомощным и несчастным. Я ничего не понимал – кто я, где нахожусь, почему здесь оказался. Тут я впервые заплакал от отчаяния.

Но время шло, и мало-помалу небо за деревьями озарилось мягким несильным светом, который меня обрадовал. Свет постепенно усиливался, и вскоре я уже мог разглядеть тропу и близкие заросли. Я снова начал искать ягоды, но нашел их совсем мало, после чего вновь уселся на траву.

В голове у меня почти не было никаких мыслей – над всем господствовали ощущения. Я чувствовал свет и тьму, голод и жажду, слух мой воспринимал бесчисленные звуки, а нос – тысячи запахов. Единственное, что я видел ясно, был диск почти полной луны, и я просто не мог отвести от него взгляда.

Ночь не один раз сменилась днем, а ясный диск, на который я смотрел по ночам, заметно уменьшился, и я понемногу научился разбираться в своих ощущениях. Я понял, что собой представляет ручей, поивший меня водой, деревья, укрывавшие меня в своей тени; я обнаружил, что звуки, которые я постоянно слышал вокруг, очень мелодичные, издают крохотные крылатые существа, порхающие в ветвях. Я стал яснее различать предметы. Иногда даже пытался подражать пению птиц – так мне хотелось на свой манер выразить тревожившие меня чувства. Однако дикие хриплые звуки, которые вырвались у меня вместо пения, испугали меня, и я замолчал.

Луна ненадолго перестала показываться, а затем вновь появилась в виде тонкого серпика, а я все еще жил в лесу. Теперь мои ощущения стали отчетливыми, а ум с каждым днем обогащался все новыми понятиями. Глаза привыкли к свету, я уже отличал насекомых от растений, а вскоре понял, что и растения отличаются одно от другого. Теперь я мог узнать воробья, дрозда и малиновку по голосу, а съедобные ягоды ежевики уже не путал со жгучими волчьими ягодами.

Ночной холод продолжал доставлять мне немало неприятностей, но однажды я наткнулся на догорающий костер, брошенный какими-то бродягами. Почувствовав восхитительное тепло, я сунул руки в горячие уголья и тут же с криком их отдернул.

Как странно, подумал я, – одна и та же вещь может и ласково согревать, и причинять невыносимую боль!

Я стал разглядывать кострище и обнаружил в нем наполовину сгоревшие остатки валежника. Я мигом наломал веток, но они были сырыми и не желали загораться. Я огорчился и долго сидел, продолжая наблюдать за огнем. Тем временем ветки, лежавшие на углях, подсохли и вспыхнули. Поразмыслив, я понял, в чем тут дело, и принялся собирать про запас дрова, чтобы высушить их и всегда иметь под рукой тепло.

Но едва стемнело и меня стало клонить в сон, я страшно испугался, что мой костер погаснет, если я усну. Я бережно укрыл его сухими сучьями и листьями, а сверху навалил целую груду сырых веток; и только после этого расстелил свой плащ и улегся рядом. То была первая ночь, которую я провел в тепле.

Утром я разрыл пепел, и легкий ветер быстро раздул пламя. Я запомнил, почему это произошло, и смастерил опахало из веток, чтобы раздувать угли. А когда снова наступила ночь, я сообразил, что костер дает не только тепло, но и свет и что огонь можно использовать для приготовления пищи: брошенные бродягами объедки оказались гораздо лучше на вкус, чем ягоды, и намного сытнее. Я попробовал воспользоваться этим способом и положил то, что у меня было, на тлеющие угли. Ягоды просто сгорели, зато орехи, желуди и коренья стали вкуснее.

Однако добывать пропитание с каждым днем становилось все труднее; порой я тратил целый день на то, чтобы утолить грызущий мои внутренности голод. К тому же становилось все холоднее, иногда с неба начинало сыпаться холодное и влажное белое вещество. Поэтому я решил перебраться туда, где было бы легче разжиться съестным. Одно меня печалило: как быть с огнем, который я обнаружил случайно и понятия не имел, как развести самому. Я размышлял над этим много часов, но так ничего и не решил.

В конце концов я плотнее закутался в плащ и зашагал по лесу на запад – в ту сторону, где каждый вечер заходило солнце. Так я шел три дня, пока не оказался на безлесной равнине. Накануне выпало немало снега, и поля стали совершенно белыми; это зрелище навеяло на меня грусть, а мои босые ноги тем временем зябли все сильнее.

Было около семи часов утра, и я остро нуждался в пище и крыше над головой. И тут я заметил на холме хижину, вероятно пастушью. Ничего подобного я еще не видел, и любопытство заставило меня приблизиться к ней. Дверь оказалась незапертой, и я переступил порог. У огня сидел старик и готовил себе еду. Он обернулся на звук открываемой двери, но, увидев меня, истошно закричал, выскочил наружу и бросился бежать с невероятной быстротой. Его бегство удивило меня, но хижина привела в восторг: сюда не могли проникнуть ни дождь, ни снег; пол был сухой, а в очаге пылал огонь. Словом, она показалась мне невиданно роскошным дворцом.

Я в считаные мгновенья расправился с остатками утреннего завтрака пастуха, состоявшего из хлеба, сыра, молока и вина, хотя вино мне не понравилось. Затем, отяжелев от еды, я прилег на кучу соломы и мгновенно уснул.

Проснулся я около полудня; солнце вышло из-за низких облаков, и снег засверкал в его лучах, радуя глаз. Я решил продолжить свой путь, хотя и не имел определенной цели. Сложив в холщовую сумку, которую обнаружил в хижине, остатки провизии, я несколько часов подряд шагал по полям, пока не оказался в какой-то деревушке.

Это небольшое селение показалось мне настоящим чудом. Я восхищался бедными хижинами и более богатыми домами, а молоко и сыр, которые я видел сквозь окна некоторых домов, заставили меня вспомнить о желудке. Я выбрал один из домов, который показался мне особенно красивым, и вошел; но не успел я сделать и двух шагов, как находившиеся там дети закричали, а одна из женщин упала в обморок.

Вскоре всполошилась вся деревня. Некоторые из жителей пустились наутек, а те, что оказались посмелее, принялись швырять в меня камнями и кольями. Причем довольно метко: я получил несколько ссадин и ушибов и вынужден был бежать и укрыться в крохотном заброшенном сарае за околицей, который не шел ни в какое сравнение с деревенскими домами. Постройка эта примыкала к небольшому чистенькому домику, но после того, что произошло со мной в деревне, я не решился туда войти. Мое дощатое убежище было таким крохотным, а потолок в нем настолько низким, что я с трудом мог поместиться в нем сидя. Пол здесь был не дощатый, а земляной; и ветер задувал в многочисленные щели. Тут я и остался, так как ни на что лучшее рассчитывать не мог.

Как только рассвело, я выбрался из убежища, чтобы осмотреться и выяснить, насколько опасно для меня тут оставаться. Постройка находилась у задней стены дома; к ней примыкал хлев для свиней и небольшой водоем, наполненный чистой водой. В дальней стене имелось отверстие – через него я и проник внутрь. Но теперь, чтобы меня не обнаружили, я заложил его камнями и досками так, чтобы их можно было быстро отодвинуть и выйти. Свет проникал ко мне только из свиного хлева, но и этого мне хватало.

Настелив на пол чистой соломы, я забрался в мое убежище и устроился в нем, так как неподалеку показался какой-то человек, а я слишком хорошо помнил прием, который встретил в деревне накануне. Но еще до того я обеспечил себя пропитанием на целый день: украл кусок хлеба и черпак, которым было гораздо удобнее, чем горстью, черпать воду из водоема. Земляной пол оказался совершенно сухим, в доме топилась печь, частично обогревавшая свиной хлев, и крохи тепла проникали даже ко мне.

Теперь, когда у меня появилось все необходимое, я принял решение остаться в своем сарайчике до тех пор, пока никто меня не обнаружит. И неудивительно: по сравнению с моим прежним лесным жильем это был сущий рай. Я с удовольствием перекусил и уже собрался было отодвинуть одну из досок, чтобы зачерпнуть воды, как вдруг услышал звук быстрых шагов и увидел сквозь щель, что мимо моего укрытия спешит молодая девушка с подойником.

Это было совсем еще юное и безобидное с виду существо, непохожее на тех грубых крестьянок и батрачек, которых я видел. Одета она была бедно – в простую синюю юбку и полотняную кофту; светлые волосы заплетены в косу, а лицо выражало терпеливую грусть.

Девушка скрылась из виду, а спустя четверть часа показалась снова; теперь ее подойник были почти полон молока. Навстречу ей вышел юноша, еще более печальный на вид. Он произнес несколько слов, взял у девушки тяжелый подойник и сам понес его к дому. Девушка последовала за ним. Позже я снова заметил юношу: он шел в поле, расположенное за домом, в руках у него были какие-то орудия. Видел я и девушку, работавшую то в доме, то во дворе.

Внимательно осмотрев свое убежище, я обнаружил, что когда-то туда выходило одно из окон домика. Теперь оно было плотно заколочено досками. Но в одной из досок имелась узкая щель, сквозь которую можно было заглянуть в домик. Там виднелась маленькая, чисто выбеленная и почти пустая комната. В углу у огня сидел старик, опустив голову на руки. Молодая девушка убирала комнату; потом она достала какое-то шитье и села рядом со стариком, а тот, взяв неизвестный мне инструмент, принялся извлекать из него звуки даже более приятные, чем пение дрозда или соловья.

Седины и благородный вид старца вызывали почтение. Он играл прекрасную и грустную мелодию, от которой на глаза его слушательницы навернулись слезы; но он не замечал их, пока девушка не всхлипнула. Старец что-то произнес, и это прекрасное создание, отложив рукоделие, опустилось перед ним на колени. Он тотчас склонился и поднял девушку с такой доброй и полной любви улыбкой, что меня охватило сильное и совершенно новое для меня чувство: в нем смешивались радость и боль, но такие, каких я прежде не испытывал ни от холода и голода, ни от тепла и сытости. Я отпрянул от щели, так как не мог больше этого вынести.

Не прошло и получаса, как вернулся юноша с вязанкой дров на плечах. Девушка помогла ему освободиться от ноши и, взяв несколько поленьев, бросила их в огонь. Затем из сумки, висевшей у него на плече, юноша достал каравай хлеба и большой кусок сыра. Это обрадовало девушку; она мигом принесла из кладовой какие-то коренья и овощи, опустила их в котелок, налила воды и поставила на огонь. Потом она снова взялась за шитье, а юноша отправился в огород, где у него была какая-то работа. Часом позже девушка вышла и позвала его в дом.

Все это время старик сидел, погруженный в глубокую задумчивость, но по возвращении молодых людей оживился, и все трое принялись за еду. Их трапеза продолжалась недолго. Девушка снова взялась за уборку и мытье грубой посуды, а старик вышел посидеть на припеке перед домом – при этом он опирался на плечо юноши.

Меня поразил контраст между этими двумя людьми. Один был глубоким стариком с серебряной сединой и лицом, излучавшим доброжелательность и любовь; другой, молодой, стройный и гибкий, с правильными чертами, омраченными выражением глубочайшего уныния. Вскоре старик вернулся в дом, а юноша, прихватив инструменты, отправился в поле.

Зимний день недолог, и когда стемнело, я с удивлением обнаружил, что обитателям домика известен способ его продлить. Они зажгли у себя свечи, и я порадовался, что смогу по-прежнему наблюдать за своими соседями.

Молодая девушка и юноша провели вечер в многообразных делах, смысла которых я не понял; старик же снова взялся за свой поющий инструмент, который так понравился мне утром. Когда он закончил играть, молодой человек спустя некоторое время принялся издавать какие-то монотонные звуки. Смысла этого занятия я не понимал, но позднее узнал, что он читал вслух. Но в ту пору я и понятия не имел ни о чтении, ни о существовании письменности и книг.

Прошло еще небольшое время – и семейство моих соседей погасило свечи. Я догадался, что они улеглись спать.

2

Я также прилег на солому, но долго не мог уснуть. Мысли не давали мне покоя. Люди, которых я увидел сегодня, показались мне мирными и добрыми. Меня тянуло к ним, и все-таки я боялся их. В памяти моей накрепко засел прием, который мне оказали накануне в деревне. Я не знал, что мне делать, и решил пока выжидать и наблюдать за обитателями домика из своего укрытия, чтобы лучше понять их.

Утром они поднялись на рассвете. Девушка принялась убирать и готовить, а юноша сразу же после завтрака занялся работой по хозяйству. Этот их день прошел так же, как предыдущий. Старик, который, как я вскоре с удивлением обнаружил, был слепым, все свое время проводил в раздумьях. Несмотря на то что он, по-видимому, не приносил никакой пользы, юноша и девушка относились к нему с глубокой любовью и уважением.

Понял я также, что мир и покой в этом доме были кажущимися. Девушка часто уединялась и плакала, а с лица юноши не сходило выражение горькой заботы. Я не мог понять, что их так печалит, но больше уже не удивлялся тому, что и сам чувствовал себя брошенным и несчастным. Ведь если страдают такие прекрасные люди, у которых такой замечательный дом, огонь, чтобы согреваться в стужу, пища для утоления голода и теплая одежда, то чего же желать мне, жалкому и одинокому?

Но что же на самом деле означали их горести? Поначалу я не мог ничего понять, но со временем, постоянно наблюдая за этим достойным семейством, разрешил этот вопрос, казавшийся мне загадочным.

Все дело было в бедности. Они были бедны до последней крайности. Все их пропитание составляли овощи и молоко от коровы, впрочем, в зимнее время она почти не доилась, так как кормить ее было нечем. Нередко молодые люди страдали от голода. Случалось так, что они ставили перед стариком еду, не оставляя ничего себе.

Это растрогало меня. До того я время от времени воровал кое-что из их кладовой, но, когда убедился, как скудны и ограниченны их запасы, перестал это делать и довольствовался ягодами, прошлогодними орехами и кореньями, которые отыскивал в соседнем лесу.

Я даже придумал способ помочь им. Вскоре выяснилось, что большую часть дня юноша проводит в чаще, заготовляя дрова для печи. Тогда я стал брать по ночам его орудия, вскоре научился ими правильно пользоваться, и к утру у меня был готов запас топлива для них на несколько дней.

Помню, как молодая девушка удивилась, обнаружив перед дверью внушительную вязанку дров. Она ахнула и звонко произнесла несколько слов. Тут подоспел юноша и также изумился. В тот день он не ходил в лес, а провел его за работой в хозяйстве.

Затем я сделал одно необыкновенно важное открытие. Я понял, что эти люди с помощью различных звуков умеют передавать друг другу свои мысли и чувства. Слова, которые они произносили, вызывали на их лицах выражения радости или печали, улыбки или огорчения. О, как страстно я хотел бы научиться этому, но все мои попытки кончались неудачей. Люди говорили очень быстро, их слова были редко связаны с какими-то определенными предметами, и у меня не было ключа к великой тайне.

И все же, прожив в своем сарае несколько месяцев и приложив огромные усилия, я выяснил, как называются некоторые вещи, о которых чаще всего шла речь в семействе: огонь, хлеб, молоко, дрова. Узнал я и то, как зовут обитателей дома. Юноша и девушка имели несколько имен, а старик только одно – «отец». Девушку называли то «сестра», то «Агата», а юношу – «Феликс», «брат», а также «сын». Каждое новое слово, значение которого я понимал, приводило меня в восторг, и я по многу раз повторял их, стараясь навсегда запомнить. В мою память западали и другие слова, значения которых я пока не понимал: «хороший», «несчастный» и много других.

Так прошла зима. Я глубоко привязался к обитателям хижины и словно жил с ними одной жизнью: когда они печалились, я чувствовал себя подавленным; когда радовались – и я радовался заодно. Других людей я видел лишь изредка; когда же они появлялись по какой-то причине в домике, грубость их голосов и топорность манер только подчеркивали превосходство моих друзей. Старик часто пытался подбодрить своих детей, уговаривал их не предаваться унынию. Слушая его, Агата порой смахивала слезы, а Феликс старался казаться оживленным, в особенности тогда, когда обращался к старику.

Меня трогала забота молодых людей друг о друге. Феликс спозаранку расчищал для сестры тропинку к коровнику, приносил воду из колодца и дрова из-под навеса, где их запас мною постоянно пополнялся. Иногда он возвращался с поля с букетом подснежников для сестры. Днем юноша работал на соседней ферме, поэтому часто уходил до самого обеда. Но зимой работы там было мало, и он подолгу читал вслух старику и Агате.

Чтение поначалу приводило меня в недоумение, но мало-помалу я стал замечать, что, читая, он часто произносит те же сочетания звуков, что и в разговорах. Я сделал вывод, что на страницах книги имеются какие-то знаки, которые можно произнести вслух. Хотелось бы мне их понять, но ведь я, хоть уже и начал частично понимать их речь, все еще был далек от того, чтобы овладеть языком людей. Временами меня охватывало нестерпимое желание выйти из убежища и показаться им, но я понимал, что мне не следует делать этого, пока я не научусь внятно говорить. Только тогда, быть может, они смогут смириться с моим безобразием.

Я постоянно смотрел на обитателей хижины, и какой же ужас охватил меня, когда я увидел собственное отражение в водоеме! Сначала я отшатнулся, не поверив, что вижу себя, а когда понял, как я чудовищно уродлив, сердце мое наполнилось горькой тоской. Но тогда я еще не вполне сознавал последствия своего уродства.

День удлинился, солнце грело все сильней, снег таял, обнажая влажную черную землю. Работы у Феликса прибавилось, и угроза голода, нависшая в конце зимы над семейством, миновала. Теперь еды хватало на всех. В огороде появились зеленые растения, которые шли в пищу; и день ото дня их становилось все больше.

Каждый день в полдень старик отправлялся на прогулку, опираясь на плечо сына, если только не шел «дождь» – вот как, оказывается, назывались те потоки воды, которые обрушивались сверху. Это случалось нередко, но ветер с гор быстро подсушивал землю, и погода становилась все лучше.

Я продолжал вести ту же однообразную жизнь в укрытии. С утра я наблюдал за обитателями домика, а когда они расходились, засыпал; остаток дня я снова посвящал наблюдениям. Если ночь выдавалась лунная или звездная, я отправлялся в лес – добывать пропитание для себя и топливо для них. На обратном пути я расчищал тропинку или делал еще что-нибудь из того, что обычно входило в обязанности Феликса. Результаты работы, сделанной невидимой рукой, по-прежнему удивляли брата и сестру, иной раз до меня доносились слова «добрый дух» и «чудо», но тогда я не знал, что они значат.

Я постепенно учился мыслить и хотел как можно больше узнать о чувствах и стремлениях тех, кого втайне полюбил. Во мне появилась надежда, что я каким-то способом сумею вернуть этим достойным людям счастье. И во сне, и во время моих походов в лес перед моими глазами стояли почтенный седой старец, прелестная нежная Агата, мужественный и печальный Феликс. Я видел в них высшие существа. Тысячу раз я представлял себе, как появлюсь перед ними и как они отнесутся ко мне. Я знал, что мой облик вызывает отвращение, но надеялся, что со временем смогу добиться их расположения, а может быть, и привязанности.

Эти мысли придавали мне сил и подталкивали быстрее учиться человеческой речи. Голос у меня был глухой, низкий, но достаточно гибкий, и я уже довольно легко произносил те слова, которые знал.

Бурные ливни и тепло преобразили землю. Люди высыпали на поля и усердно принялись за весенние крестьянские работы. В рощах гремели птичьи хоры; на деревьях распускались молодые листья. Земля, еще недавно голая, холодная и бесприютная, теперь казалась садом, достойным богов. Я радовался великолепию природы; минувшее стерлось в моей памяти. Казалось, впереди мир и покой, а будущее озарено светом надежды.