Франкенштейн

Я написала «объяснилась», и ты, вероятно, удивишься и спросишь: что же у твоей Элизы может быть такого, что требует объяснений? Если ты и в самом деле так подумаешь, то одна эта мысль развеет все мои сомнения и даст ответ на все вопросы. Но ты далеко и, верно, опасаешься и, вместе с тем, хочешь такого объяснения. Я чувствую, что это, скорее всего, так и есть, поэтому больше не стану ничего откладывать и напишу то, что за время твоих продолжительных отлучек мне часто хотелось написать, но не хватало мужества.

Тебе, Виктор, хорошо известно, что наш с тобою союз был заветной мечтой твоих родителей еще тогда, когда мы оба были детьми. Мы едва ступили на порог юности, но уже знали, что этот союз есть нечто непреложное для нас обоих. С детства мы были лучшими и ближайшими друзьями и, я надеюсь, остались ими, когда повзрослели. Но ведь брат и сестра часто питают друг к другу сердечную привязанность, не стремясь к более близким отношениям. Не так ли обстоит и с нами? Ответь мне, милый Виктор. Умоляю тебя, ради нашего счастья, открой свое сердце передо мной: не любишь ли ты другую женщину?

Мне ли не знать: ты немало путешествовал, провел несколько лет в Ингольштадте, в кругу совсем других людей, среди которых наверняка были женщины и девушки. И признаюсь тебе, друг мой, когда прошлой осенью я увидела, как ты несчастен, как стремишься к одиночеству и избегаешь меня, я поневоле предположила, что ты, вероятно, жалеешь о нашей помолвке и считаешь себя связанным не только чувствами, но и волей родителей, которую должен исполнить даже вопреки собственным чувствам и стремлениям.

Надеюсь, что я ошиблась и мое воображение завело меня слишком далеко. Тебе известно, что я люблю тебя, и в моих мечтах о будущем ты всегда был рядом со мной, моим верным другом и спутником. Но я всей душой желаю тебе счастья и поэтому говорю прямо: помни, наш брак обернется для меня нескончаемым горем, если совершится не по твоему собственному свободному выбору. Вот и сейчас у меня на глазах слезы от одной мысли о том, что ты, подвергшийся жестоким ударам судьбы, ради ложно понятой чести можешь убить надежду на любовь и счастье, которые вернут тебе покой и душевное равновесие. Как бы горячо и бескорыстно я ни любила тебя, я не желаю становиться препятствием на пути к исполнению твоих желаний.

Пусть это письмо не огорчает тебя; не отвечай сейчас или на следующий день, лучше вообще не пиши мне до самого твоего приезда в Женеву, если для тебя это больно и трудно. Дядя сообщит мне вести о твоем здоровье. И если при встрече я увижу хотя бы сдержанную улыбку на твоих губах, причиной которой стану я, мне не надо другого счастья.

Женева, 18 маяЭлиза Лавенца»

Это письмо воскресило в моей памяти то, что я всеми силами стремился забыть, – угрозу монстра: «Я буду рядом с тобой в твою первую брачную ночь». Именно так звучал вынесенный мне приговор; в эту ночь чудовище сделает все, чтобы умертвить меня и лишить надежды на счастье и облегчение моих мук. Этим оно увенчает череду своих преступлений.

Что ж, пусть так и будет. Я встречу его во всеоружии, и мы померимся силами. Если монстр окажется победителем, я обрету покой и его власть надо мной закончится. Если же мне удастся одолеть его, наградой мне станет свобода.

Но что это за свобода! Сравнить ее я мог бы лишь со свободой того крестьянина, на глазах которого враг вырезал всю его семью, сжег дом, опустошил посевы, а сам он – нищий, бездомный и осиротевший – свободен идти куда глаза глядят. У меня останется одно сокровище – моя Элиза, но на другую чашу весов будут брошены сознание неизбывной вины и муки совести, которые будут терзать меня до самого смертного часа.

Милая моя Элиза! Я бесконечно читал и перечитывал ее письмо; ее нежность проникла в мое сердце, и я уже начинал грезить о любви и радости. Но яблоко греха уже было съедено, и карающий меч ангела ясно указывал – двери рая для меня закрыты навеки.

Несомненно, я был готов отдать жизнь, чтобы сделать Элизу счастливой. Если чудовище исполнит свою угрозу, смерть неизбежна. Но вот в чем роковой вопрос: не ускорит ли женитьба завершение моей судьбы? В то же время, если монстр заподозрит, что я откладываю свадьбу из-за его угрозы, он, безусловно, найдет другие и, возможно, еще более страшные способы отомстить. Он поклялся быть со мной в брачную ночь, но это вовсе не означает, что до наступления этой ночи ничего не произойдет. Ведь для того, чтобы показать мне, что он еще не насытился кровью, этот демон убил Клерваля сразу же после того, как произнес свою клятву.

В конце концов я решил, что, если мой брак с Элизой доставит хотя бы несколько счастливых мгновений ей самой и моему отцу, я не вправе откладывать его ни на час, что бы там ни замышлял таящийся во мраке враг.

В таком состоянии духа я написал Элизе. Письмо мое было сдержанным и печальным. «Боюсь, любимая, – писал я, – что мне осталось не так уж много счастья на свете; но все, чему я еще могу радоваться, сосредоточено в тебе. Отбрось пустые страхи: одной тебе я посвящаю свою жизнь и все свои стремления. У меня есть тайна, друг мой, жуткая тайна. Когда я открою ее тебе, ты похолодеешь от ужаса и уже не станешь удивляться тому, что со мною происходит. Я расскажу тебе обо всем на следующий день после нашей свадьбы, милая моя, ибо между нами не должно быть тайн. Но до этого дня прошу тебя не напоминать мне об этом. Прошу со всей серьезностью и знаю, что ты не откажешься исполнить эту просьбу».

Прошло немногим больше недели после того, как я получил письмо от Элизы и мы с отцом вернулись в Женеву. Моя нареченная встретила меня с непередаваемой сердечностью, но не смогла сдержать слез при виде моего осунувшегося лица, обтянутого пергаментной кожей, и лихорадочного румянца на скулах. Но в ней я также заметил перемены. Элиза похудела и утратила ту великолепную живость манер, которая так привлекала меня прежде; впрочем, ее кротость и глубокое сочувствие гораздо больше подходили для подруги такого несчастного и отверженного, каким стал я.

Но и дома мне недолго удавалось сохранять спокойствие. Здесь все напоминало об Уильяме и Жюстине, и эти воспоминания сводили меня с ума. Когда я погружался в мысли о разыгравшихся здесь одна за другой трагедиях, меня охватывала неукротимая ярость; я то пылал гневом, то погружался в глубокое безразличие. В такие минуты я не мог ни с кем говорить, ничего не видел вокруг и сидел неподвижно, как изваяние, испытывая невероятную опустошенность.

Лишь Элиза могла вернуть меня к действительности; ее нежный голос дарил мне краткий покой, когда я приходил в неистовство, и пробуждал простые человеческие чувства, когда впадал в прострацию. Она плакала надо мной, а когда я приходил в себя, пыталась меня поддержать и твердила о необходимости смириться перед лицом судьбы. Но легко смиряться тому, кто просто несчастен, преступнику же нет покоя и в глубоком сне. Муки совести отравляют ему каждую минуту, и порой в безднах этих мук он находит извращенное наслаждение.

Вскоре после нашего возвращения отец завел речь о моей предстоящей женитьбе на Элизе. Некоторое время я молчал, не давая вразумительного ответа.

– Может быть, у тебя есть иная сердечная привязанность? – наконец спросил он.

– Об этом не может быть и речи. Я люблю Элизу и с радостью жду нашей свадьбы. Действительно – пора назначить тот день, когда я, живой или мертвый, предстану рука об руку с ней перед алтарем.

– Не говори так, сын мой, – возмутился отец. – Мы пережили трудные времена; и теперь нам надо как можно крепче держаться за то, что у нас есть, перенести свою любовь с тех, кого больше нет с нами, на тех, кто жив и в ней нуждается. Любовь и общее горе свяжут нас навеки, а время смягчит боль и отчаяние. И в один прекрасный день на свет появится новое прелестное дитя взамен того, кого нас так жестоко лишили…

Слова моего отца были полны житейской мудрости, но в ушах у меня продолжала звучать угроза чудовища. Да, зная его физическую мощь, зверскую жестокость и невероятное коварство, я невольно признал его почти непобедимым, и когда монстр заявил мне, что будет рядом, когда наступит моя первая брачная ночь, я поверил и смирился с этим, как с роковой неизбежностью. Собственная смерть казалась мне ничем по сравнению с той утратой, которая в скором времени ожидает Элизу.

Так или иначе, но я даже с некоторой радостью согласился с отцом и сказал, что, если моя невеста не возражает, мы могли бы отпраздновать нашу свадьбу уже через десять дней.

«Вот тогда и решится моя судьба!» – подумал я при этом.

Всемогущий Господь! Если бы я хоть на единственный миг заподозрил, какой зловещий план таился в мозгу этого адского существа, созданного моим разумом и руками, я бы скорее бежал из родной страны и провел бы остаток дней, скитаясь бродягой по дорогам, чем согласился на это злополучное бракосочетание. Но монстр словно ослепил меня черным колдовством, и я пребывал в полной уверенности, что смерть грозит только мне.

По мере того как приближался назначенный срок, меня охватывали все более тягостные предчувствия. Однако я скрывал их под напускной веселостью, которая хоть и радовала моего отца, но не могла обмануть пристальный взгляд Элизы. Она трепетно ждала заветного дня, но к этому чувству примешивалась немалая доля страха: ведь то, что сейчас казалось простым и естественным счастьем, в любую минуту могло превратиться в свою противоположность. Грозным напоминанием об этом служили те беды, которые довелось пережить нашей семье в недавнем прошлом.

Приготовления к предстоящему торжеству подходили к концу. Мы с Элизой наносили и принимали необходимые в таких случаях визиты, повсюду сияли радостные улыбки, слышались поздравления. Я, как мог, скрывал терзавшую меня тревогу и вместе с отцом, хоть и без особого энтузиазма, строил планы на будущее.

Благодаря усилиям отца и нескольких женевских юристов часть наследства отца Элизы, чьи дни закончились в австрийской тюрьме, была возвращена его дочери. Теперь ей принадлежало небольшое поместье на берегах озера Комо – вилла Лавенца. Мы решили, что сразу же после свадьбы отправимся туда и проведем наш медовый месяц на берегу прекраснейшего озера, среди роскошной природы.

Вместе с тем я принимал самые серьезные меры, чтобы оказаться во всеоружии, если чудовище нападет на меня в открытую. При мне всегда находилась пара пистолетов и кинжал, а сам я постоянно был начеку, готовый отразить любую атаку. Все это понемногу вернуло мне спокойствие и ясность мысли. По мере того как назначенный день становился все ближе, угроза монстра стала казаться мне далеко не такой неотвратимой, как виделась поначалу, и не стоящей того, чтобы находиться в напряжении каждую минуту. Больше того – в своем ослеплении я убедил себя, что, вопреки всему, ничто не сможет помешать нашему счастью с Элизой.

Теперь моя возлюбленная казалась вполне довольной и счастливой – этому способствовало прежде всего мое спокойствие. Но в день свадьбы – в тот день, когда, как я полагал, окончательно решится моя судьба, – Элиза вдруг загрустила. Может быть, ею овладело смутное предчувствие, или она размышляла о тайне, которую я обещал ей открыть только тогда, когда мы станем мужем и женой.

Но мой отец за суетой свадебных приготовлений ничего этого не замечал и не мог нарадоваться. Что касается внезапной грусти Элизы, он счел ее всего лишь обычной застенчивостью невесты.

После брачной церемонии в церкви в нашем доме собралось множество гостей, однако мы провели с ними совсем немного времени – было решено, что Элиза и я отправимся в свадебное путешествие по воде, переночуем в Эвиане и на следующий день продолжим путь к озеру Комо. Погода стояла великолепная, дул попутный ветер, все благоприятствовало нашей поездке.

То были последние часы, когда я чувствовал себя почти счастливым.

Наше небольшое парусное судно быстро продвигалось вперед; мы укрылись от жгучих солнечных лучей под тентом и любовались красотой окрестных пейзажей. Справа от нас зеленели берега Монталегра, над которыми вдали возвышались величественный Монблан и группа покрытых снегами вершин, пытающихся с ним соперничать; на противоположном берегу громоздилась темная громада могучей Юры.

Я бережно взял руку Элизы и проговорил:

– Ты невесела, любимая. Но если бы ты знала, что выпало на мою долю и что мне, быть может, еще предстоит, то постаралась бы не огорчать меня. Позволь мне хотя бы ненадолго ощутить покой – то единственное, что может подарить мне этот прекрасный день.

– Я всем сердцем хочу, чтобы ты был счастлив, милый, – ответила Элиза, – и надеюсь, что тебе больше ничего не грозит. Поверь – на душе у меня легко и хорошо, даже если мое лицо и не выражает безмятежной радости. Внутренний голос шепчет мне, чтобы я не слишком надеялась на будущее, но я не хочу к нему прислушиваться. Смотри, как мы быстро плывем, взгляни на эти причудливые облака, которые окутывают и снова открывают вершину Монблана, придавая этому дивному пейзажу живое движение. Взгляни на стайки рыб, сопровождающих нас, и на эту хрустально чистую воду, сквозь которую видна каждая песчинка на дне. Какой день! Какой полной и безмятежной кажется природа!

Этими словами Элиза старалась отвлечь себя и меня от всего, что вызывало уныние. Но я видел, что настроение у нее неровное: радость, вспыхивавшая в ее глазах, вскоре сменялась тревогой и странной задумчивостью.

Солнце склонилось к западу; мы миновали устье реки Дрансе и долго следили за тем, как река прокладывает путь сквозь расселины высоких гор к долинам и предгорным склонам. В этих местах Альпы вплотную подступают к озеру, и вскоре мы оказались в настоящем амфитеатре гор, замкнутом на востоке. В центре его сверкали шпили церквей Эвиана, окруженные лесами, карабкающимися по окрестным склонам.

Южный ветер, несший нас с удивительной быстротой, к закату утих, сменившись вечерним бризом. Его легкие порывы вызывали лишь рябь на воде да шелест древесной листвы, который стал слышен, едва мы приблизились к берегу, окунувшись в упоительные запахи луговых цветов и свежескошенного сена.

Солнце село, едва мы ступили на берег, и я снова почувствовал, как во мне оживают глухое волнение и страх.

2

Было восемь часов, когда мы вышли на берег; дневной свет угасал. Мы немного погуляли у озера, любуясь окрестностями, которые постепенно погружались в сумерки, а затем отправились в гостиницу.

Тем временем южный ветер сменился западным. Луна почти достигла зенита и начала опускаться, облака скользили по небу с быстротой хищных птиц, то и дело скрывая ее свет, а на озере поднялось бурное волнение. Внезапно разразился сильнейший ливень.

Весь день я владел собой, но, как только мрак поглотил привычные формы предметов, страх вновь затопил мою душу. Я был взволнован и напряжен как струна; моя рука лежала на рукояти пистолета, спрятанного во внутреннем кармане сюртука, любой звук заставлял меня вздрагивать, однако я был готов дорого продать свою жизнь и сражаться до тех пор, пока не погибну сам или не уничтожу чудовище.

Элиза некоторое время молча следила за мной, но, вероятно, на моем лице ей удалось прочесть нечто такое, что смертельно испугало ее. С дрожью в голосе она спросила:

– Что так встревожило тебя, милый? Чего ты боишься?

– Будь спокойна, любовь моя, – ответил я, – минет эта ночь, и все будет превосходно. Главное для нас – чтобы эта страшная ночь осталась позади.

Так прошло больше часа, когда мне вдруг пришло в голову – каким потрясением для Элизы может оказаться мой поединок с чудовищем, которого я ждал с таким нетерпением. Я обратился к ней и стал умолять, чтобы она поднялась в отведенные нам покои, а сам решил не возвращаться туда до тех пор, пока окончательно не выясню, здесь ли мой враг и каковы его намерения.

Наконец, уступая моим просьбам, Элиза удалилась, а я принялся бродить по гостинице, обыскивая каждый закоулок коридоров и все неосвещенные места, которые могли бы послужить укрытием для монстра. Однако никаких признаков его присутствия обнаружить мне не удалось, и я начал было подумывать, что какая-то случайность – на мое счастье – помешала чудовищу настичь нас в Эвиане.

В это мгновение раздался пронзительный нечеловеческий вопль. Он доносился из покоев, в которые отправилась Элиза. И не успел он смолкнуть, как я понял все. Силы оставили меня, оцепенение сковало тело, редкие удары сердца зазвучали в ушах, как звук погребального колокола. Спустя несколько секунд вопль повторился, и я стремглав бросился на помощь…

Всемогущий Господь! Почему мне не было дано умереть в тот страшный час?! В покоях мне открылось жуткое зрелище: моя Элиза неподвижно лежала поперек кровати, голова ее свисала вниз, а искаженные ужасом черты были наполовину скрыты упавшими на лицо волосами. Сама поза говорила о том, что жизнь покинула ее, – безжалостный убийца, сделав свое дело, отшвырнул бессильное тело, словно сломанную игрушку, на нетронутое брачное ложе.

Вы спросите, как я мог после этого остаться жить. Что на это сказать… Жизнь – упрямая вещь и держит нас тем крепче, чем сильнее мы ее ненавидим. Но в ту минуту я лишился чувств и рухнул на пол рядом со своей возлюбленной.

В себя я пришел в окружении хозяина гостиницы, горничных и постояльцев. На их лицах были написаны изумление и неподдельный ужас, но это было лишь тенью тех чувств, которые буквально разрывали меня на части. Превозмогая слабость, я направился в комнату, где лежало тело Элизы, моей возлюбленной, которая еще недавно была жива и полна любви ко мне. Ее успели уложить на постель; теперь голова моей жены покоилась на подушке, лицо и шея были прикрыты платком, и невольно казалось, что она просто дремлет.

Я бросился к ней и схватил в объятия. Но безжизненный холод, исходивший от той, которую я так нежно любил, дал знать, что передо мной уже не Элиза, а всего лишь мертвое тело. Только сейчас я заметил на ее шее отчетливые отпечатки стальных клешней демона.

В отчаянии я склонился над ней, не в силах отвести глаз от этих роковых знаков, а когда поднял голову, заметил, что вся комната озарена бледным светом луны, вышедшей из-за туч. Ставни были раскрыты настежь, и с неописуемым чувством леденящего ужаса я увидел за окном ненавистную фигуру демона, который являлся мне в бреду и наяву. Лицо монстра было искажено насмешливой гримасой, корявый палец громадной руки глумливо указывал на труп моей жены.

Я опрометью метнулся к окну, выхватил пистолет и выстрелил. Однако он успел отпрянуть, прыгнул в сторону и с невероятной быстротой понесся к берегу озера. Там он бросился в воду с невысокой скалы, и все затихло.

На звук выстрела в комнату вбежали люди. Я указал направление, в котором скрылся убийца, и мы, поспешно погрузившись на шлюпки, отправились в погоню – все было напрасно, не помогли даже рыбацкие сети, которые мы не раз забрасывали, чтобы преградить путь чудовищному пловцу. Спустя несколько часов нам пришлось вернуться, потеряв последнюю надежду, причем многие из моих добровольных помощников решили, что появление монстра – всего лишь плод моего потрясенного воображения. Однако, выйдя на сушу, они разделились на группы и принялись во всех направлениях обшаривать окрестные леса, поля и виноградники.

Я хотел было отправиться с ними, но едва отошел от гостиницы, как голова моя закружилась, я начал шататься, словно пьяный, в глазах у меня потемнело, и я почувствовал лихорадочный жар. В таком состоянии я не мог и шагу ступить, добрые люди унесли меня в гостиницу и уложили в постель. Я едва сознавал окружающее, глаза мои блуждали, мысли путались.

Лишь спустя несколько часов я пришел в себя, поднялся и, держась за стены, почти инстинктивно добрался до комнаты, где лежало тело моей возлюбленной. Вокруг нее собрались женщины, многие из них плакали, и мои слезы присоединились к их слезам, когда я опустился на колени перед той, что была моей Элизой.

За все это время в голову мне не пришло ни одной ясной и отчетливой мысли. Смутные образы – отражения моих несчастий, словно вражеские полчища, целиком захватили мою душу. Я погружался в сумеречный океан ужаса. Гибель Уильяма, казнь Жюстины, убийство Анри Клерваля и, наконец, смерть Элизы… И кто мог бы меня убедить, что именно в эту минуту остальным моим близким, тем немногим, кто еще оставался в живых, не грозит смертельная опасность? Как знать, быть может, мой отец сейчас гибнет в лапах обезумевшего демона, а брат Эрнест уже лежит, бездыханный, у его ног?

Эта картина заставила меня вздрогнуть и подтолкнула к действию. Я вскочил на ноги с одной мыслью: как можно быстрее вернуться в Женеву.

За окном потоками хлестал дождь и дул сильнейший северный ветер, утро едва брезжило. О том, чтобы раздобыть лошадей в такую погоду, нечего было и думать. Тогда я решил возвращаться по озеру – к ночи можно было рассчитывать добраться до места. Я нанял дюжих гребцов с крепкой лодкой и сам схватился за весла – физические усилия всегда облегчали мои душевные муки. Но сейчас нервное истощение сделало меня неспособным даже к малейшему усилию. В конце концов я отбросил весла, сжал ладонями виски и позволил черным мыслям, кипевшим в моем мозгу, нести меня, подобно бурным волнам. Слезы текли по моему лицу, смешиваясь со струями дождя, когда я снова видел те же пейзажи, которыми мы накануне любовались вместе с Элизой. Проклятый демон отнял у меня последнюю надежду; не было на этой земле существа, более несчастного, чем я, и никому еще не доводилось переживать ничего подобного…

Я не стану подробно останавливаться на том времени, которое последовало за несчастьем, окончательно уничтожившим меня. Зачем? Мой рассказ и без того полон боли. Скажу лишь одно: в течение нескольких следующих месяцев все мои близкие, один за другим, были буквально вырваны из жизни. Я остался в полном одиночестве. И теперь мне остается лишь вкратце завершить это повествование, которое человеку предвзятому может показаться не только страшным, но и абсолютно неправдоподобным.

3

Прибыв в Женеву, я застал отца и Эрнеста в добром здравии, но весть, которую я принес, сразила их наповал. Я словно воочию вижу сейчас фигуру моего отца – в недавнем прошлом крепкого, полного энергии и жизненной силы человека. Гибель Элизы, которая значила для него больше, чем дочь, на которую он перенес всю любовь, на какую только способен человек преклонных лет, превратила его в развалину. Мой отец едва мог передвигаться, стал безучастен ко всему и смотрел вокруг невидящим взглядом.

Будь тысячу раз проклят демон, заставивший его так страдать и обрекший на гибельную тоску! Отец больше не вставал с постели, его силы таяли день ото дня, и не прошло недели, как он скончался у меня на руках.

А я? Что чувствовал я тогда? Как жил?

Об этом мне нечего сказать; я потерял все связи с реальным миром и ничего не ощущал, кроме невыносимой тяжести и мрака. Порой мне снилось, что я вместе с друзьями и подругами давних дней брожу по цветущим альпийским лугам и лесистым долинам, но, просыпаясь, я чувствовал себя узником в сыром каземате, о котором забыл весь свет. За этим следовали такие приступы тоски, такие бездны отчаяния…

Однако постепенно я начал яснее осознавать свое положение, и тогда мне вернули свободу. Оказывается, меня признали временно помешавшимся и поместили в приют для душевнобольных, где в течение долгих месяцев моим пристанищем была одиночная палата-камера.

Но и свобода была бы мне ни к чему, если бы, по мере того как здравый рассудок возвращался, во мне не проснулась жажда мести. Теперь я вспомнил все до мельчайших подробностей и принялся размышлять о причине своих бедствий, а следовательно, и о монстре, созданном мною, о гнусном демоне, вырвавшемся на волю и разрушившем мою жизнь. Теперь я молился лишь об одном – чтобы чудовище оказалось в моих руках и я мог бы расправиться с ним с такой же неукротимой жестокостью, с какой оно погубило моих близких.

Я строил бесчисленные планы, которые оставались неосуществленными, изобретал самые изощренные способы мести, но сам я был слишком слаб и изможден недугами, чтобы воплотить в жизнь хоть один из них.

Тогда, примерно через месяц после выхода из приюта, я обратился к городскому судье по уголовным делам и заявил, что намерен предъявить обвинение, поскольку мне известен убийца моих близких, и я прошу его употребить все имеющиеся у него полномочия для задержания негодяя и предания его суду.

Судья выслушал мои слова участливо и благожелательно.

– Будьте уверены, господин Франкенштейн, – сказал он, – я приложу все усилия, чтобы преступник был схвачен.

– Благодарю вас, – ответил я. – А сейчас я хотел бы дать показания, которыми вы смогли бы руководствоваться в своих действиях. Однако предупреждаю: это настолько странная, почти невероятная история, что я опасаюсь – вы не поверите мне. Но у истины есть одно свойство – как бы причудливо она ни выглядела, она заставляет в себя верить. То, что вы сейчас услышите, – не плод болезненного воображения, к тому же у меня нет никаких причин лгать или фантазировать.

Произнося эти слова, я в глубине души принял важное решение: как бы ни отнеслись власти к моим показаниям, сам я буду преследовать своего врага до тех пор, пока не сотру его с лица земли. Только такая цель могла хотя бы временно примирить меня с жизнью. Затем я кратко и ясно изложил всю свою историю, называя точные даты и даже время тех или иных событий и воздерживаясь от каких-либо оценок случившегося.

Поначалу судья слушал меня с глубоким недоверием, но постепенно его лицо становилось все более внимательным и сосредоточенным. Когда я приближался к концу, на нем было написано лишь величайшее удивление с небольшой примесью скепсиса.

Завершая свои показания, я сказал:

– Итак, речь идет о существе, которое не является человеком в полном смысле этого слова. Но это не значит, что оно неподсудно, и в ваших силах, господин судья, принять меры к тому, чтобы цепь этих адских злодеяний была бы наконец разорвана!

Этот мой призыв вновь вызвал перемену в лице судьи. До сих пор он слушал мою исповедь, как слушают рассказы о всевозможных загадочных или сверхъестественных явлениях; однако, когда я потребовал, чтобы он начал действовать как представитель закона, к нему вернулись прежние сомнения. Стараясь немного успокоить меня, судья проговорил:

– Я бы с огромной охотой оказал вам любую помощь в поимке преступника, но ведь существо, о котором вы поведали, обладает силой, многократно превосходящей человеческую. Оно, по вашим словам, способно жить в недоступных пещерах и берлогах и невероятно выносливо и неприхотливо. Кроме того, с момента совершения преступлений прошло уже несколько месяцев, и откуда нам знать, куда могло направиться чудовище и где оно сейчас обитает!

– Я ни на минуту не сомневаюсь в том, что монстр кружит где-то неподалеку, готовя новые злодеяния; его убежище в Альпах. А если это так, то почему бы не устроить на него облаву и не уничтожить, как опасного горного хищника? Но я, кажется, угадываю ход ваших мыслей, господин судья. Вы все-таки не доверяете моему рассказу и ищете причины, чтобы ничего не предпринимать! – с гневом произнес я.

Судья выглядел смущенным.

– Нет, господин Франкенштейн, вы ошибаетесь, – возразил он. – Я предприму все, что в моих силах, но вы должны понять и мои колебания. Посмотрите на вещи трезво: судя по вашему описанию, изловить и достойно покарать это чудовищное существо практически невозможно. И, боюсь, несмотря на все усилия, нас ждет впереди только разочарование.

– Я не буду вас переубеждать, сударь, так как вижу, что это совершенно бесполезно. Вы отказываетесь мне помочь. В таком случае для меня остается только один путь: посвятить весь остаток своей жизни уничтожению убийцы, которого я же и создал. Я не нахожу себе места, когда думаю о том, что он до сих пор жив и насмехается над нами. Месть – скверное чувство, но, кроме нее, у меня на этой земле больше ничего не осталось!..

Я весь дрожал от мучительного напряжения и горечи; должно быть, в том, что я говорил, звучала немалая доля безумия, и женевский судья расценил мое возбуждение и ярость как отголоски еще не вполне излеченной душевной болезни. Он попытался успокоить меня, словно малого ребенка, и про себя уже окончательно решил, что все, сказанное мною, – не что иное, как сложный и внешне убедительный, но все-таки болезненный бред, маниакальная идея, захватившая измученную утратами душу.

Я покинул его дом, крайне раздраженный и взволнованный. В голове моей роились всевозможные замыслы, но я был не в том состоянии, чтобы разумно и спокойно мыслить. Ярость ослепляла меня, но жажда мести придала мне сил и, в конце концов, вернула спокойствие. Я вполне овладел собой и в дальнейшем действовал расчетливо и хладнокровно даже в минуты, когда мне грозила немедленная смерть.

Первым решением, которое я принял в тот день, было навсегда покинуть Женеву. Родной город, где я был счастлив и любим, отныне стал мне ненавистен. Я запасся крупной суммой денег, прихватил с собой несколько драгоценных вещиц, принадлежавших моей матери, и покинул Швейцарию.

Глава 9

Клятва

1

Так начались скитания, которые закончатся лишь с моим последним вздохом. Я объехал сушу и море, испытал все, что выпадает на долю путешественников в пустынях и неведомых горах. Право, не знаю, как иной раз мне удавалось выжить; случалось, в полном изнеможении я падал на землю и молил Бога лишь об одном – послать мне скорую смерть. И только жажда мести не позволяла угаснуть последним искрам жизни в моем теле: я не мог умереть, оставив своего врага живым и невредимым.

Незадолго перед тем как окончательно покинуть Женеву, я бродил в окрестностях города в тайной надежде наткнуться на след монстра. Никакого определенного плана у меня не было, и я даже не представлял, в какую сторону направиться. К тому времени, когда начало смеркаться, я оказался у ворот тенистого старого кладбища, на котором были похоронены мой младший брат Уильям, Элиза и отец. Я вошел за ограду и направился к их могилам.

Вокруг стояла глубокая тишина – ее нарушал лишь шелест листвы, колеблемой легким ветром. Вскоре совсем стемнело, и, как обычно бывает на кладбищах, я почувствовал смутное волнение. Казалось, духи умерших витают здесь, давая знать о своем присутствии едва заметными движениями воздуха и теней.

Скорбь, которую я испытывал, входя сюда, вскоре сменилась сдержанным гневом. Мои близкие были мертвы, а я продолжал жить и дышать; их убийца также разгуливал на свободе и замышлял новые злодеяния, и я был обречен влачить опостылевшее существование только для того, чтобы рано или поздно его уничтожить.

Я опустился на колени в густой траве, поцеловал землю и произнес:

– Клянусь этой освященной землей и тенями, витающими вокруг, клянусь моим глубоким и безутешным горем; клянусь тобою, ночь, и силами, которые тобой повелевают, что буду преследовать демона, причину моих несчастий, пока дышу и могу двигаться. Ради этого я найду силы жить; ради жестокой сладости отмщения я готов еще долго смотреть на солнце и топтать траву, хоть и нет для меня в этом никакой радости. О души усопших и вы, духи мести! Помогите мне, направьте меня! И пусть проклятое чудовище узнает вкус страданий и отчаяния, какие выпали на мою долю!..

Я начал произносить эту клятву тихо и торжественно, сознавая, что души моих близких в эту минуту рядом и слышат меня, но затем меня охватила буря чувств и голос мой задрожал и стал прерываться от ярости.