Дверь в Зазеркалье. Книга 2

После этих слов она чуть более пристально взглянула на меня:

– Он был польский шляхтич, как и его родители.

– Стало быть, в ваших жилах тоже течёт дворянская кровь, – полуутвердительно, полувопросительно заметил я.

– Да. Пан считает, цо то естам плохо?

– Отчего же, я думаю, что это обстоятельство нисколько не умаляет ваших человеческих качеств, скорее наоборот. А кем, простите, вы работали?

– О, молодой человек, это было лет двадцать назад, ещё до пенсии. Тогда я работала учительницей в местной школе, преподавала немецкий язык.

– Вы закончили университет?

– Конечно, в нашей семье все получали университетское образование. Я родом из Кракова, училась в Ягеллонском университете, на философском факультете.

– О, это серьёзное учебное заведение, одно из старейших в мире, насколько я помню.

– Да, пан знает об этом университете?

– Конечно, кто же не знает Ягеллонский университет, это всё равно, что не знать, что такое Сорбонна, Кембридж, Оксфорд.

– Я рада, что вы так мыслете.

– А как же вы преподавали немецкий язык, не имея специального образования?

Она опять неуловимо улыбнулась:

– Я досконало владею немецким, английским и французским мовами. Такое тогда было воспитание, молодой человек.

– У вас и вашей семьи, – обронил я.

– Пшепрашам, цо то значит – «у вас»?

– Мне кажется, далеко не все тогда имели возможность получить такое образование.

Она задумалась немного, но потом довольно легко согласилась:

– Да, конечно, сейчас, мушу вызнать, возможностей учиться тераз значительно больше. Кстати, молодой человек, и как же вас зовут?

– Александр, простите, что не представился сразу.

– Саша, значит, я могу вас так называть?

– Конечно, ради Бога, буду только рад.

– Меня зовут Ева Брониславовна, спасибо, что развлекли одинокую кобету. Будете проходить мимо, рада буду пообщаться с вами. Мои дети, да и внуки тоже, заняты своей жизнью, работают во Львове, а я живу здесь, одна в большом доме. Пан не знает, но я часто неделями ни с кем не общаюсь. Так уж получилось, – виновато добавила она.

– Ева Брониславовна, я с удовольствием разделю ваше одиночество и познакомлю с моим учителем. Его зовут Леонид Яковлевич, и он знает бездну стихов французских поэтов. Уверен, вы понравитесь друг другу.

– Хорошо, Саша, а сейчас, пшепрашам, мне пора на процедуру.

– Вас проводить?

– Нет-нет, что вы, мне много лят, спору нет, но ходить самостоятельно я ещё могу. До видзенья, Саша.

Так я познакомился с Евой Брониславовной Тышкевич, удивительно интересной женщиной, следы прошлой красоты которой и сейчас, когда ей было почти восемьдесят, отчётливо просматривались сквозь паутину возраста. Я представил её моим приятелям. Она легко и непринуждённо влилась в нашу компанию, где самый старший был лет на двадцать моложе её. Она понимала наш юмор, мы – её. Мы все были людьми одного круга.

Однажды, когда наш отпуск уже подходил к концу, день не задался. С ночи шёл дождь, а утром обозначилось небо, сплошь затянутое низкими тучами. В общем, достаточно привычные нюансы погоды для этих мест. Все наши уехали в Червоноград, а я остался в санатории. Мне не терпелось закончить статью, начатую ещё в Днепропетровске. Я довольно хорошо поработал и к обеду уже имел первый законченный её вариант. Оставалась лишь шлифовка текста. Эту часть работы я любил больше всего за элементы чисто литературного творчества, благодаря которым текст начинал течь, переливаться живой человеческой, а не академической, речью. В самый разгар процесса подбора синонимов и конструирования фраз раздался стук в дверь.

– Войдите, – крикнул я, не поднимая головы. Дверь скрипнула, и за ней оказалась Ева Брониславовна в своей очередной неизменной шляпке.

– Пшепрашам, Саша, я не вовремя?

– Что вы, что вы, проходите, пожалуйста. Только, ради Бога, я сейчас закончу и приготовлю нам кофе. Почитайте, вот свежая газета.

– О, Матка Боска! Саша, это я с большим удовольствием приготовлю нам кофе, пока вы работаете. То будет кофе по нашему фамильному рецепту, его придумал ещё мой дед и вам сподобается его вкус.

Минут через двадцать по комнате плыл удивительный запах свежесваренного кофе, мы сидели за столом и вели неспешную беседу ни о чём. Вдруг Ева Брониславовна взяла лист бумаги, лежавшей на столе, ручку и спросила:

– Скажите, Саша, а как вы относитесь до змоги взглянуть на своё будущее?

– Вы имеете в виду гадание на картах?

– Не только, способ не мает значения, просто скажите, как вы относитесь до самой можливости заглянуть в собственное будущее. Вы верите, что это можно сделать?

– Знаете, я никогда не думал об этом. Мне не просто ответить на этот вопрос, а поверхностных ответов я, сказать откровенно, не люблю. Хотя, вот так, навскидку, мне кажется немыслимой сама возможность такого действия: никому не дано увидеть своё или чужое будущее. Ведь зная, что произойдёт в будущем, мы можем влиять на него сейчас, в настоящем. Но тогда события в нашем будущем не будут постоянными, его структура будет меняться, а, следовательно, будет меняться и настоящее, поскольку они взаимоувязаны. Будет нарушена гармония в этом мире. Нет, я не верю в возможность столь глобально управлять течением даже одной только собственной жизни, не говоря уже о посторонних судьбах. Я фаталист, Ева Брониславовна, и верю в то, что основные вехи нашей жизни, её ключевые события записаны где-то там наверху, в книге жизни, и изменить их никому не дано, как бы сильно нам этого не хотелось.

– А как же тогда Кассандра, Мессинг, Ванга и, наконец, библейские пророцтва?

– Простите, Ева Брониславовна, но я учёный и не могу поверить в нечто такое, что нельзя воспроизвести повторно независимо несколькими людьми.

– Добже, пусть будет так. Вы ещё молоды и вам не просто поверить в то, что кроме привычных для нас знаний существуют и особые, герметические, знания, которые имеют инну природу и с которыми связаны инные возможности человека, пока ещё не раскрытые даже на доли процента.

Возможно, когда-то существовали цивилизации, жизнь которых была полностью основана именно на таких знаниях. В них верили древние философы, Пифагор, в частности. Ему, кстати, принадлежит способ проникновения в будущее по дате рождения человека. Он был уверен, что момент рождения человека очень тесно связан с его будущей жизнью. Для этого он создал целую науку – нумерологию. Хотите, я по методике Пифагора, которую немного усовершенствовала, сделаю для вас прогноз будущего?

Мне было неловко отказать немолодой симпатичной женщине, которая столь искренне верила в возможность безнаказанно заглянуть в будущее.

– Хорошо, я согласен. Что мне нужно сделать для этого?

– Ничего особенного, назовите мне день, месяц и год вашего рождения.

Я сказал, она стала что-то чертить. На бумаге появилась система координат. Вертикальная ось была равномерно разбита на отрезки от ноля до единицы, горизонтальная – от ноля до ста. Ева Брониславовна объяснила, что по вертикальной оси отложены уровни жизненной силы, а по горизонтальной – годы жизни.

– Уровень собственной жизненной силы у любого человека не может быць больше идеала, то есть единицы, – объяснила она, – а вашу жизнь мы проследим до ста лет.

– Спасибо, Ева Брониславовна, за вашу щедрость, сто лет это очень немало, я бы согласился и на восемьдесят.

– Шутите? Теоретически вы можете жить и больше ста лят. Вы знаете, Саша, что древние жили гораздо дольше нас? Даже тысячи роков.

Я усмехнулся:

– Тысячи лет… не знаю, хорошо ли это. Такая жизнь вполне может оказаться наказанием Господним: за это время уйдут друзья, дети, внуки …

– Не стану спорить, хотя если жить полноценной жизнью, так почему бы и нет: время лечит любые раны.

– Возможно, только что-то немного я встречал людей, которым повезло сохранить разум и здоровье до глубокой старости.

– Да, кстати, и нумерология тоже редко кому даёт такую змогу. Лично у меня таких прогнозов ещё не было, поэтому-то на горизонтальной оси я никогда и не откладываю более ста лят. А теперь, Саша, позвольте мне сосредоточиться, я буду делать вычисления.

Я не стал ей мешать и вышел на балкон. Дождь перестал моросить. Но воздух был так густо напоен влагой и запахами, что им можно было умываться. Звон капель, падающих с листьев и крыш, да птичьи голоса заполнили пространство. Небо понемногу стало очищаться от тяжёлых туч. К вечеру день обещал стать по-настоящему летним. С высоты второго этажа было видно, как по тропинкам стали перемещаться люди.

На скамейку вспрыгнул огромный рыжий кот – хозяин окрестностей. Оглядевшись по сторонам, он стал неторопливо умываться. Пробегающий мимо мальчишка остановился и протянул к нему руку. Кот прервал своё занятие, подумал и резко цапнул его лапой. Мальчишка отдёрнул руку, засмеялся и убежал. Кот проводил его взглядом умудрённого жизнью существа, вздохнул и степенно продолжил приводить себя в порядок в преддверии наступающего вечера.

Голос Евы Брониславовны вернул меня от созерцания к действительности. Я вернулся в комнату. Перед женщиной на столе лежал лист бумаги с нанесённым на него графиком.

– Посмотрите, Саша, что у меня получилось. Признаюсь, я удивлена.

Я склонился над столом. Кривая на графике моей судьбы начиналась с ординаты 0,4. Затем линия медленно поднималась и к двадцати годам её ордината приняла значение 0,8. К двадцати восьми-тридцати годам кривая резко упала до значения 0,3, после чего стала медленно подниматься и к тридцати восьми-сорока достигла ординаты 0,9. Потом она резко упала до ноля к сорока одному году, после чего опять стала плавно повышаться, достигла значения 0,9 к пятидесяти годам и продолжала крайне медленно расти к семидесяти, восьмидесяти и далее, асимптотически приближаясь к единице где-то далеко за сотней лет.

Такая вот забавная получилось картиночка моей жизни. Сейчас мне было сорок, и чувствовал я себя очень даже неплохо. Женщина с чуть заметной улыбкой смотрела на меня:

– Что скажете, Саша?

Я отошёл от стола, потёр затылок:

– Ну, что вам сказать, Ева Бориславовна: если предположить, что всё это действительно происходило и может произойти со мной, то меня должны радовать отдалённые перспективы и заставить серьёзно задуматься дела ближайших лет. Простите, вы в самом деле верите во всё это?

– Конечно, Саша, я никогда ещё не ошибалась в своём прогнозе.

Это было сказано с такой силой убеждённого в своей правоте человека, что мне стало немного не по себе. Я с новым интересом вновь обратился к рисунку.

Мне вспомнились рассказы моей матери о том, что я родился проблемным в смысле здоровья ребёнком и лет до четырёх меня усердно выхаживали, используя весь имеющийся в наличии скудный на то время арсенал традиционной и нетрадиционной медицины. До сегодняшнего дня это были всего лишь отвлечённые рассказы о времени, воспоминания о котором полностью исчезли из моей памяти, но сейчас они обрели не только смысл, но и количественное выражение – сорок процентов от максимально возможного значения.

Когда мне исполнилось двадцать семь лет, я вновь оказался в очень тяжёлом положении, причина которого кралась, опять-таки, в очередной проблеме со здоровьем. И если предыдущую ситуацию я просто не помнил в силу младенческого возраста, то эту я запомнил достаточно хорошо, поскольку эта больничная эпопея выбила меня из рабочего состояния на два бесконечно долгих года и, вообще говоря, разделила мою жизнь на две неодинаковые в смысле её качества части.

Два провала на графике, который нарисовала Ева Брониславовна, в точности соответствовали этим двум периодам моей жизни. Было от чего задуматься. Я поднял глаза на сидящую передо мной женщину:

– Скажите, пожалуйста, а что означает нулевой уровень жизненной силы к сорока одному году моей жизни? Это то, о чём я думаю?

Она чуть заметно усмехнулась:

– Скорее всего, да, это то, о чём пан мыслит.

– Н-да, – как-то нерадостно отреагировал я на её ответ, – такая информация не очень располагает к веселью. Так, что получается, что к сорока одному году я уже буду в лучшем мире?

– Не совсем так, у вас действительно будут серьёзные неприятности в отношении вашей жизненной энергии. Я не могу вам сказать, с чем это будет связано: здоровье, автомобильная авария или что-то ещё, но только в результате этого события вы ненадолго как-бы прикоснётесь к границе нашего мира. Такое состояние продлится недолго, обратите внимание: дальше ваш жизненный потенциал постоянно увеличивается, обещая вам долгое пребывание здесь, на Земле. Я никогда ещё не видела такого графика: судьба как-бы посылает вам троекратное испытание, но затем, словно в подарок, дарит долгую жизнь здорового человека.

В комнате воцарилось молчание, было отчётливо слышно, как монотонно насвистывает маленькая славочка в кустарнике за окном, да всё реже падают капли на жестяный козырёк крыши балкона. Солнечные лучи пробились, наконец, сквозь тучи и через распахнутые окна косыми светлыми пятнами легли на стол, кровать, низ стены. В атмосфере явно наметились изменения к лучшему, чего нельзя было сказать о моём настроении. Всё таки не каждый день узнаёшь, что через год-другой тебе суждено будет взглянуть на грань, отделяющую эту вселенную от мира иных, образно говоря, физических состояний.

Тишину нарушила Ева Брониславовна:

– Саша, поверьте, вы напрасно так расстроились. У вас всё будет хорошо. Вы будете долго и, я уверена, интересно жить.

– Возможно, что всё так и будет происходить, у меня нет оснований не верить вашему методу, но только теперь я постоянно буду об этом думать и стараться не спровоцировать третий пиковый случай в моей жизни. Что-то у меня нет особого желания заглядывать туда, куда не просят. А это, как вы понимаете, не очень украсит мою жизнь.

Ева Брониславовна поднялась из-за стола:

– Вы преувеличиваете, через несколько дней острота ощущений от прогноза уменьшится, а потом и вовсе исчезнет. Так уж устроена душа человека. А потом придёт время, и всё сложится так, как нам предначертано судьбой, её нельзя изменить. Впрочем, кого я убеждаю, ведь вы же фаталист, как сами сказали. Господи, что это я разговорилась, мне ведь на процедуры нужно. До споткання, Саша, до вечера.

– До вечера, Ева Брониславовна.

Прошло ещё несколько дней, и настала пора уезжать домой, к семье, к работе. Ева Брониславовна покидала санаторий на день позже. Мы попрощались у автомобиля, который должен был увезти нас к поезду во Львов.

– До свидания, – сказал я ей, – надеюсь, что мы увидимся с вами в будущем году, а то может и раньше, если случится командировка.

Женщина в очередной затейливой шляпке, грустно улыбнулась и покачала головой:

– Прощайте, говорю я вам, Саша, и большое спасибо за то, что украсили моё пребывание в этом санатории. Мне было интересно в вашей компании, я давно так хорошо не отдыхала.

– Что за настроение, Ева Брониславовна? Вы здоровы, насколько я понимаю, и прекрасно выглядите. Мы непременно увидимся с вами, вот увидите.

Она мягко взяла меня под руку:

– Саша, я давно составила график моей жизни и точно знаю: она оборвётся в этом году. Так что, прощайте, мой друг, я рада нашему знакомству. И, проше пана, не нужно утешений. Я прожила довольно длинную жизнь, и готова без боязни её завершить. С сожалением, но без боязни.

Мне нечего было возразить, я попросил её телефон, она продиктовала пятизначный номер и мы расстались. Её фигура с поднятой в прощальном жесте рукой медленно стала уменьшаться в заднем стекле автомобиля.

На следующий день к полудню мы были уже у себя в городе. Домашние хлопоты, работа, начало учебного года отодвинули на задний план летние ощущения, и только через две недели я вспомнил, что нужно позвонить в Сокаль. Телефон долго молчал и только к полудню мне ответил мужской голос. Это оказался сын Евы Брониславовны. Я представился и сказал, по какой причине звоню. Он помолчал, а потом сообщил, что его мать умерла пять дней назад. Инфаркт, она легла спать и не проснулась. Слава Богу, лёгкая смерть, как бы в награду за непростую жизнь, прожитую этой женщиной. Я принёс свои соболезнования и положил трубку. Оправдалось ещё одно предсказание, сделанное Евой Брониславовной на основе усовершенствованного ею древнего метода нумерологии.

В первый же свой приезд в Сокаль – это случилось глубокой осенью того же года – я навестил могилу Евы Брониславовны. Фамильный склеп Тышкевичей находился в глубине старого, заросшего деревьями и травой, польского кладбища. Здесь она и была похоронена. Насколько я понимаю, это было последнее захоронение представителей этого шляхетного рода, поскольку дети её и внуки давно покинули эти места, и вряд-ли когда сюда вернутся.

Я положил розы к подножью покрытой пятнами тёмно-зелёного мха плиты, закрывающей вход в усыпальницу, молча постоял, припоминая наши беседы, вечерние прогулки по лесным тропинкам в окрестности санатория, занятия нумерологией. Скоротечна жизнь человеческая и, наверное, её нисколько не украшает знание о том дне, когда прервётся это течение. Хотя, права была Ева Брониславовна, время нивелирует остроту ощущений, и я заметил, как всё реже стал вспоминать о том, что ждёт меня в соответствии с её прогнозом на сорок первом году жизни.

Прошёл ещё один год. В свой очередной приезд, а это случилось в начале августа, мы с Леонидом Яковлевичем расположились в ведомственной гостинице, которая располагалась в бывшем доме известного когда-то в этих местах адвоката. Должен заметить, неплохо жили в то время польские адвокаты, если могли позволить себе строить такие дворцы. День приезда всегда связан с суетой: найти жильё, расположиться, поехать на шахту, договориться о выполнении определённых работ, повидать знакомых и так далее.

Уже поздно вечером, зайдя предварительно в небольшой бар, где вкусно кормили под закарпатский коньяк, мы, наконец, вернулись в гостиницу. Мой учитель уселся в кресло перед телевизором, а я решил пораньше лечь спать. Уже в постели перед сном я вдруг вспомнил, что ровно через два дня у меня будет день рождения, и подумал, что пророчество старой женщины вряд-ли исполнится. Меня просто распирало от ощущения здоровья.

Проснулся я от ощущения смутного беспокойства. Часы показывали начало двенадцатого. В соседней комнате горел свет и тихо работал телевизор. Я присел на кровати. В груди слева была непривычная тяжесть. Я несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от неё, но это не помогло. Тяжёлый ком оставался на месте. Вдруг всё тело покрылось холодным потом, неприятно закружилась голова. Руководствуясь непонятным инстинктом, я крикнул:

– Леонид Яковлевич! Срочно вызывайте скорую: у меня инфаркт.

Мой учитель с перепуганным лицом моментально оказался возле кровати:

– Саша, ты что такое говоришь? Какой инфаркт!

Я не стал его убеждать, чувствуя, как, словно вода сквозь пальцы, уходят силы:

– Леонид Яковлевич, я не шучу: срочно вызывайте скорую.