Помоги проекту - поделись книгой:
К середине марта, когда весенняя капель за окном и яркое солнце стали преобладающими компонентами в природе, меня вызвал к себе Графов. Он не стал начинать разговор издалека, поскольку деликатность не была основной чертой его характера, как, впрочем, и большинства врачей хирургического профиля, которые когда либо встречались на моём пути. Может это и правильно: не до философствования, когда жизнь зависит от того, резать тебя, или не резать. Профессор прямо сказал, что на этом этапе только ампутация может решить мою проблему. На вопрос, каким видится возможный уровень хирургического вмешательства, он, помедлив, ответил, что ампутация должна быть произведена по максимуму.
Я тоже не стал тянуть с ответом и сказал «нет». Тон, которым это было произнесено, заставил его более пристально взглянуть на меня. Он начал долго и нудно объяснять, чем мне может грозить отказ, но меня подробности уже не интересовали. Я понял, что в Москве мне делать больше нечего. Через день, попрощавшись с сестричками, которые собрали мне всё, что смогли в смысле обезболивания, я покинул отделение.
Последующий месяц мне помнится словно в тумане. Я вначале попал домой, где пробыл что-то около двух недель, находясь на пределе между уровнем боли и уровнем человеческих возможностей. Деваться было некуда, и я придумал, наконец, способ не избавиться, но спрятаться от боли. Для этого нужно было всего лишь представить себя полностью здоровым человеком, находящимся как бы в стороне и смотрящим на себя же, сидящего на кровати со своей болью. При этом сознание, способное воспринимать боль, полностью переходило к тому виртуальному двойнику, а собственно боль оставалась в оболочке лишённого сознания человека. Удерживать такую ситуацию было непросто физически, на это уходили силы, которых становилось всё меньше. Но стоило только потерять контроль над собой, как боль тут же старалась превратить тебя в сходящее с ума животное, в аморфное существо, истекающее слезами и соплями.
Через две-три неделю я переехал к родителям жены в небольшой городок под Львовом, пока решался вопрос моей госпитализации в госпитале Прикарпатского военного округа. По слухам, там был хороший специалист моего профиля. Время, проведенное у родственников, слилось в один непрерывный поток сменяющих друг друга минут, часов, суток. Хорошо запомнилась только медицинская сестра, приходившая делать мне инъекции. Готовя очередной шприц, она в деталях, смакуя подробности, рассказывала, как именно после этого укола умирал в судорогах очередной её клиент. Мне очень хотелось послать её куда подальше, но мешали остатки воспитания. Впрочем, не бывает худа без добра, и я научился сам делать себе инъекции. Это оказалось совсем несложно и гораздо спокойнее.
Полковник Караповский, заведующий отделением нейрохирургии в госпитале, куда я наконец-то попал, внешне напоминал увеличенного как минимум вдвое Айболита из детских книжек. Облитерирующие заболевания являлись предметом его научных увлечений, по сути, хобби. Потом уже я не мог припомнить случая, чтобы он повышал голос. В его присутствии успокаивались даже безнадёжно нервные больные.
Увидев меня, он спокойно поинтересовался, с какой целью к нему привезли человека, который больше подпадает под предмет интересов патологоанатома. Услышав это, я напряг остатки силы воли и внятно объяснил, что оболочка, которую он видит, не более, чем фантом, совершенно не отражающий богатого внутреннего содержания его будущего пациента. Михаил Иванович, так звали полковника медицинской службы, мягко улыбнулся и распорядился, чтобы меня определили в палату. Так начался заключительный этап моей больничной эпопеи.
Михаил Иванович, у которого был свой взгляд на природу такого рода заболеваний, начал с того, что в течение двух недель методично приводил меня во вменяемое состояние. Для этого он, прежде всего, стабилизировал тот губительный процесс, что развивался в моей ноге. По сути, это была такая же процедура, что в самом начале делала мне Капитолина Павловна. В бедренную артерию он вводил особый коктейль собственного состава. В Березниках такое введение осуществлялось с помощью толстенной иглы с мандреном, конструкция которой, как мне показалось, пришла в медицину непосредственно из застенков святой инквизиции. Это ограничивало число инъекций. Здесь же это был обычный двадцати кубиковый шприц с тонкой длинной иглой, с помощью которой эту процедуру можно было делать многократно. Ко мне вскоре вернулся аппетит, я прибавил в весе и, естественно, стал лучше выглядеть. Михаил Иванович, убедившись, что перед ним всё ещё живой человек, в два приёма произвёл щадящую ампутацию, сохранив мне коленный сустав и вместе с ним перспективу чего-то добиться в этом мире.
Вернувшись в палату, я первые дни спал, просыпался для того, чтобы поесть, и снова спал. Не было больше изматывающей боли, не было связанной с ней бессонницы, не было отупляющих сознание наркотиков. Всё это в совокупности можно было считать счастьем, если бы не новые проблемы. Но они как-бы ещё не наступили в полном объёме. Об этом просто не думалось. Одно было жаль: в своём сне я так и не доплыл до вожделенного берега.
Однажды я проснулся и понял, что наконец-то выспался. Было чуть за полночь. Моя кровать стояла в углу около распахнутого окна, за которым подходил к концу май – лучший месяц в этих местах. Я оперся локтями на подоконник и выглянул на улицу. С высоты третьего этажа была видна слабо освещённая фонарями старинная улочка, пахло акацией и чем-то неуловимо летним. Сзади раздался лёгкий шум и рядом со мной образовался Миша, мой сосед по палате, кровать которого стояла рядом.
Миша, казах по национальности, был родом из Алматы, имя имел соответствующей сложности, которое солдаты быстро трансформировали в русский его аналог, что его вполне устроило. В госпиталь он попал из расположенной неподалёку воинской части в связи с какими-то незначительными проблемами со здоровьем. Но поскольку Миша умел делать своими руками много полезных вещей, то Михаил Иванович оставил его в отделении, где постоянно возникали какие-то хозяйственные проблемы. У себя дома Миша, судя по его повадкам, был крутым парнем, да и задатки у него явно были лидерские. Я видел, какой холодный огонь в случае необходимости мог полыхнуть в его черных раскосых глазах. В своей солдатской среде совершенно незаметно для окружающих он приобрёл жёсткий и незыблемый авторитет.
Ко мне он как-то сразу проникся расположением и всячески оберегал от непрошенного вмешательства со стороны собратьев по несчастью, нашедших временный приют в нашей большой восьмиместной палате.
– Ты как? – спросил он, – похоже, выспался?
– Да, – коротко ответил я, – кажется, я выспался. Слушай, Миша, а ведь за окном-то практически лето.
– Да, там хорошо. Слушай, выпить хочешь? Есть полбутылки водки.
Я бросил взгляд на свою тумбочку. Там, накрытый салфеткой, стоял мой нетронутый ужин и тонкий стакан с прозрачной жидкостью. Днём к обеду лежачим больным давали касторку, но я знал, что в моём стакане, в отличие от прочих, был неразличимый с виду шестидесяти процентный медицинский спирт, который мне приносила Галина Ивановна – строгая старшая сестра нашего отделения. У нас с ней были свои неуставные отношения.
– А давай-ка, брат Миша, действительно выпьем, я тоже, кстати, не пустой. Что-то действительно душа просит праздника.
Миша быстро нарезал остатки колбасы, мы соорудили на подоконнике импровизированный стол и взяли в руки стаканы.
– Давай, чтоб все мы были здоровы.
Мы чокнулись и выпили в один приём, чтобы не мучиться. Спирт пошёл хорошо, огнём разлился по венам, лёгким дурманом ударил в голову. Мы закусили остатками моего ужина и колбасой, убрали пустые тарелки.
– Покурим? – спросил Миша.
Возражений не последовало. Он достал из тумбочки пачку «Беломорканала». Мы уселись на подоконнике и закурили. Табачный дым был каким-то необыкновенно лёгким. Тишину за окном подчёркивало ненавязчивая трель одинокого сверчка. Говорить не хотелось. Вдруг где-то вне поля нашего зрения раздалось негромкое пение. Из-за поворота, обняв друг друга за плечи, медленно вышли трое мужчин. Они пели грузинскую песню, пели в три голоса, так, как поют на их далёкой родине. Очарование ночи, летнего тепла и мужского пения были непередаваемы. От всего этого сладко кружилась голова.
– Миша, не пойму от чего, но похоже я поплыл, – произнёс я в целом ничего не значащую фразу, но мне она показалась смешной, и я поймал себя на том, что с трудом удерживаюсь от какой-то глупой смешинки.
– Брат, я рад, что тебе понравилось, – глубокомысленно ответил тот, – это мне из дома подогнали свежий планчик. Я и забил нам пару папирос на пробу. Ты вдыхай глубже, сильнее зацепит.
Я всё понял. Миша часто рассказывал о зарослях конопли у себя на родине и о чудодейственных качествах этого растения. Мне никогда не приходилось пробовать это зелье, видимо, поэтому я так быстро и попал под его наркотическое влияние.
– Предупреждать надо, Миша, что-то у меня голова идёт кругом. Пожалуй, я лягу, извини, брат.
Я упал на кровать, ощущая необыкновенную лёгкость в ставшем вдруг невесомым теле. В сознании медленно проплывали картины моей недавней жизни, угасали звуки и запахи, а затем я крепко уснул. Это уже не был искусственный сон, вызванный наркотическим коктейлем, это был сон здорового человека, у которого большая часть проблем осталась позади.
Я не знал ещё, что непростой процесс моей реабилитации займёт долгие три года, что я вернусь к своей работе и практически полностью адаптируюсь к изменившимся жизненным условиям. И, конечно же, я даже предположить не мог тогда о том, что пройдёт очень много времени, того самого времени, которое якобы всё лечит, но на самом донышке души навсегда сохранится ощущение некоторой невидимой грани, разделившей мою жизнь на две неравные и неравноценные части: до Эпизода, и после него.
Я с нетерпением жду от Вас весточки, дорогая Матильда, во-первых, о том, что Вы думаете по поводу рассказанного выше, и, во-вторых, мне крайне интересно знать, чем Вы заняты сейчас и где собираетесь провести летние месяцы.
Днепропетровск, 24 декабря 2011 года
5. Немного о любви
(Письмо пятое к несравненной Матильде)
Дорогая Матильда! Вы даже не догадываетесь, какие эмоции продолжают переполнять меня по мере того, как в результате нашей переписки я открываю для себя все новые грани Вашей души и Вашего ума. Они сродни тому наслаждению, которое получает умудренный опытом исследователь, шаг за шагом идущий к раскрытию самой сокровенной загадки мироздания. Мне трудно представить, каким должно быть состояние человека, дошедшего до конца такого научного поиска и вдруг осознавшего, что Тайны больше нет. Наверное, для него исчезнет сам смысл существования в этом мире.
В известной степени опираясь на сказанное выше, а также учитывая расстояние, разделяющее нас, и весеннее великолепие курорта за окном, я хотел бы сегодня поговорить с Вами, дорогая моя Матильда, о наиболее сильном чувстве, которое дано испытать человеку на его жизненном пути. Столь сильном, и в тоже время столь интимном, что его изучение требует специальной подготовки, которой я, к сожалению, не обладаю. Это чувство называется, как Вы понимаете, любовь, и я заранее прошу прощения за мой дилетантский подход к этой вечной, и в то же время всегда новой теме нашего разговора.
Не шути с женщиной, ибо шутки эти глупы и неприличны.
Итак, кто же мне скажет, что такое – любовь? Нет, не к маме или родине, разумеется, здесь все ясно, а в зависимости от возраста к той девочке – девушке, женщине – которая изначально, вообще говоря, ничего плохого по отношению к тебе не сделала. Ты даже можешь быть не знаком с ней до какого-то знакового момента, вспышки в сознании, после чего она внезапно становится осью, вокруг которой вращается ставший вдруг второстепенным окружающий мир, а сам ты, того ещё не подозревая, становишься объектом и рабом одного из наиболее ярких и сильных человеческих чувств. Так, что же это такое – любовь к женщине? С моей – мужской – разумеется, точки зрения.
Я серьезно задумался над этой проблемой и, как человек, профессионально занимающийся научным анализом, поднял соответствующие источники информации. В результате проделанной работы, а она, поверьте на слово, была достаточно объемной, стало ясно, во-первых, что эта тема стала актуальной сразу же после изгнания Адама и Евы из Эдемского сада и, во-вторых, что за истекшее после этого события время люди основательно потрудились над изучением анатомии любви, возвели её в ранг религии и даже философии, сделали основной в искусстве, литературе и, как ни странно – и это настораживает – в психоанализе, где особенно преуспели Фрейд и его последователи. При этом отношение мужского населения планеты к феномену любви в зависимости от эпохи менялось и в своём становлении прошло, как мне показалось, три этапа.
К первому этапу следует отнести возвышенно-восторженные обобщения, принадлежащие авторам, жившим преимущественно в России в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Вот, вкупе с вышерасположенным эпиграфом, типичное из них, принадлежащее перу Ивана Тургенева: «Любовь сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь». Обычно такие фразы произносились срывающимся голосом, с трудом сдерживая слезы.
В конце девятнадцатого и к середине двадцатого веков был накоплен богатый опыт как в области собственно любви, так и в отношении ее основного объекта с точки зрения мужчин ортодоксальной ориентации, то есть женщин. Опыт оказался, как бы это мягче выразиться, своеобразным. Его достаточно полно характеризует высказывание О. Генри, сделанное им в рассказе «Адское пламя»: «Любовь следует обсуждать на приеме у психиатра или в беседе с цветочницей». Содержание и тон вышеупомянутой фразы следует списать, с одной стороны, на легкость характера написавшего ее человека, хотя с другой, как ни крути, на его богатый жизненный опыт. Подобного рода сентенции легли в основу второго этапа обобщений.
Остаток двадцатого, а теперь уже и начало двадцать первого столетий существенно изменили отношения основных игроков на поле любви – мужчин и женщин. Высокие технологии сделали общество развитых стран не только существенно богаче, а людей более независимыми, но и породили такие явления, как феминизм, гомосексуализм, виртуальная жизнь во Всемирной Паутине, включая все возможные ее аспекты, в том числе и интимные. Теперь уже любовь не ограничивала себя отношениями между мужчиной и женщиной. Любить стало возможным не только кого угодно, но и что угодно, хоть писающего мальчика в Брюсселе или даже платяную щетку. Это стало называться свободой личности в демократическом обществе.
Тогда же появились и совершенно иные соображения в отношении предмета наших исследований. Следуя логике рассуждений, они составили суть третьего этапа обобщений.
Вот, что пишет по этому поводу представитель нации, достаточно искушенной в делах любви, автор нашумевшего романа «Элементарные частицы» француз Мишель Уэльбек: «Сексуальное наслаждение… основывается в решающей степени на осязательных ощущениях, в особенности на систематическом возбуждении особых эпидермических зон, устланных корпускулами Краузе, каковые связаны с нейронами, способными вызвать в гипоталамусе мощный выброс эндорфинов. На эту простую систему в коре головного мозга современного человека благодаря смене окультуренных поколений наложилась обогащенная ментальная структура, побуждающая к «фантазмам» и, что особенно характерно для женщин, к «любви».
Вот так-то, господа, не больше, и не меньше. За этой фразой вообще не видна женщина, как объект обожания и неземной страсти: чистая биохимия на фоне ментальной структуры. Положение вещей еще более усугубили ученые, доказавшие со свойственными им тактом и непосредственностью, что среднестатистическая продолжительность периода влюбленности составляет, примерно, три года и определяется всего лишь наличием в крови человека особого гормона – окситоцина, отвечающего за привязанность к объекту любви. Его количество в организме влюбленных со временем неуклонно снижается от некоторого максимума до ноля, после чего высокое чувство «любовь» сменяется такими прозаичными определениями, как «привычка» и «обязанность».
«Как страшно жить», приходит в этом месте в голову знаменитая фраза популярной российской актрисы.
Казалось бы, полученная информация должна была привести меня в состояние информационного шока, но этого не произошло. Говоря откровенно, я и сам начал приходить может и не к столь глобальным выводам, но к чему-то очень похожему: жизнь, так сказать, не прошла даром. Но выполненный анализ все же заставил меня задуматься о многом, и, в частности, вспомнить те далёкие годы, как начиналась моя собственная первая любовь и оставила ли она сколь-нибудь заметный след в моей последующей жизни? Ну, что можно ответить на это: конечно же, оставила. Несмотря на все сложности и разочарования, которые неизбежно каждому из нас преподносит реальная жизнь, я всегда с нежностью вспоминаю ту девочку, которая впервые заставила меня испытать до той поры неизвестное чувство – любовь.
Хотя, много лет спустя, набравшись жизненного опыта, я, как и большинство мужчин, приду к убеждению, что нашу планету заселяют, прибывшие сюда в незапамятные времена из далеких миров два разных вида человеческих существ, отличающихся внутренне и, слава Богу, внешне. Настолько разных, что мы вряд ли когда-то до конца поймем друг друга. И только ни с чем несравнимые ощущения от процесса продления жизни ненадолго объединяют нас. Да и то, как выяснилось, причина такого единения кроется в каких-то ферромонах и эндорфинах, помноженных на ментальную структуру в присутствии злополучного окситоцина, так некстати открытого учеными.
Ну вот, казалось бы, я и нашел ответ на поставленный вначале повествования вопрос: что есть любовь к женщине? Такова реальность, основанная на констатации сухих научных фактов и жизненного опыта.
И все-же, соглашаясь с этим, я вынужден признаться, что независимо от произвола биохимических процессов, бушующих в организме человека, где-то там, в потаенном уголке моего сознания, таится глубокая уверенность в том, что мир без наших инопланетянок утратил бы свою прелесть, а жизнь – изначальный смысл.
Боюсь, дорогая Матильда, мне нечего больше сказать по столь деликатному поводу. За сим, как говаривали в старину, остаюсь, преданный Вам
Днепропетровск, 22 мая 20011 года
6. Летнее утро на кольцевой дороге
(Письмо шестое к несравненной Матильде)
Дорогая Матильда! Вот и наступило долгожданное лето. Весна в этом году выдалась затяжная, и, по сути, напоминала вяло текущую зиму. Затем как-то без перехода вдруг нагрянуло тепло, всё вокруг ожило, зазеленело, незаметно отцвело и пришёл июнь. Мне удалось выкроить пару недель в своём расписании и уехать в Трускавец, где вот уже много лет я останавливаюсь в одном и том же санатории, который называется «Арника». Это небольшой санаторий, где есть всё необходимое для отдыха и оздоровления. Его персонал приветлив, кухня великолепна, а Васыль Мыколайовыч, дай Бог ему здоровья, виртуозно делает массаж моему телу, изрядно уставшему от однообразного сидения за письменным столом.
В этот раз моим соседом по столу оказался молодой бизнесмен из Донецка. Он чрезвычайно активен, является неизменным участником всех экскурсий, а по утрам ежедневно, независимо от погоды, совершает моцион на велосипеде вокруг города. Ко всему он ещё оказался и прекрасным рассказчиком, и ниже я привожу его описание последнего утреннего велопробега.
P.S. Литературная обработка, как Вы догадываетесь, моя.
В алгебре существует понятие Кольца, каждый идеал которого является главным.
Я просыпаюсь внезапно от звонка будильника. Лежащий на столе телефон кипит и вибрирует от негодования. Рука вяло касается кнопки и он замолкает. В комнате становится пронзительно тихо, и лишь робкое щебетание одинокой пичуги за распахнутым настежь окном нарушает покой окружающего мира, всё ещё находящегося на грани между сном и явью. Часы показывают пять, но на улице светло, день начался еще час назад, что, впрочем, совсем не удивительно для этих мест в начале июля. Я быстро вскакиваю с кровати и бегу в душ. Струи горячей воды смывают остатки сна и вливают энергию в каждую клеточку моего расслабленного ночным отдыхом организма.
Растёршись пушистым полотенцем, я неспешно надеваю шорты, майку, кроссовки и выхожу из комнаты. В корпусе слышны приглушенные звуки: бормотание воды в трубах, шелест шагов, покашливание. Мой велосипед стоит во внутреннем дворе. Хорошая машина чешского производства с большим числом передач. Он взят напрокат в местной фирмочке с оплатой полной стоимости в качестве залога. Я сажусь в поскрипывающее кожей холодное седло, выезжаю за территорию санатория и легко скатываюсь вниз по узкой дорожке.
Улочки города пустынны, лишь кое-где видны одинокие фигуры дворников да любителей ранних пробежек. Миновав местный рынок, робко притаившийся в низине под строгим взором смотрящего с высоты железнодорожного вокзала, я круто сворачиваю влево и выезжаю на окружную дорогу. Свежий воздух приятно холодит лицо, руки, ноги. Асфальт с мягким шелестом ложится под шины велосипеда. Я перехожу на более высокую передачу и прибавляю скорость. Мой маршрут, отработанный за десять дней ежедневных поездок, лежит мимо ставших уже привычными людей, объектов и пейзажей.
Справа от дороги на многие километры тянется смешанный лес. В его глубине находится озеро, которое питают окрестные ручьи, а рядом – старательно ухоженный источник целебной местной минеральной воды с характерным нефтяным запахом. Любители сильных ощущений предпочитают её бюветной. Особенность этой воды состоит в том, что после приёма внутрь стакана этой жидкости, из вас в течение короткого промежутка времени вытекает несколько литров точно такой же прозрачной субстанции, лишённой, правда, её естественного амбрэ. Меня всегда интересовал вопрос: на какие такие полезные действия расходуется в нашем организме этот нефтяной компонент? Моё уважение к нему растёт пропорционально стоимости барреля нефти на мировом рынке.
Слева от меня в котловине, заполненной лёгким утренним туманом, нехотя просыпается старый курортный городок. Сверху видны разноцветные крыши, извилистые улицы да неправильной формы тёмное пятно парковой зоны. С трёх сторон его окружают невысокие, поросшие лесом горы. Впрочем, горы это сказано громко, так, скорее холмы-переростки, за которыми в настоящее время всё ещё спит местное солнышко.
Я проезжаю мимо старой автобусной остановки, которой давно уже не пользуются по причине отсутствия спроса на этот вид транспорта. В такое время на её полуразрушенной скамейке обычно сидит, кутаясь в тряпьё, местный небритый бомжик. Всегда с сигаретой в уголке рта, он при виде меня приветственно машет рукой и широко улыбается беззубым ртом. Интересно, чему может радоваться человек, у которого будущее не простирается дальше сегодняшнего дня? Может, как раз этому обстоятельству… Я машу ему в ответ и нажимаю на педали.
Дорога пролегает мимо санатория для пенсионеров. Его обитателям тоже не спится, но не от того, что остры нерешённые проблемы, а скорее ввиду их полного отсутствия. Проблемы это жизнь, их отсутствие – это начало конца. Старики сидят на скамейках и молча смотрят на дорогу. Мимо них в дорогих автомобилях проносятся чужие жизни, мимо проезжаю и я, оставив позади эти осколки неведомых судеб. Всему есть своё время, так уж устроен этот не нами придуманный мир.
За поворотом к кольцевой дороге примыкает прямое как стрела второстепенное шоссе, ведущее в сторону столицы местной нефтеносной провинции. Я сворачиваю на него и давлю на педали. По плану у меня в этом месте предстоит резкий бросок километров на шесть и столько же в обратном направлении. На это уйдёт минут двадцать. Мимо проносятся деревья, поляны и, наконец, тот самый Т – образный перекрёсток, на котором я разворачиваюсь и мчусь в обратном направлении.
Вернувшись к кольцевой, я ставлю велосипед под дерево и принимаюсь за дыхательную гимнастику, затем следуют упражнения на растяжку и пятьдесят стандартных отжиманий. Подобный комплекс упражнений я когда-то придумал сам и делаю его каждое утро вот уже двадцать лет независимо от погоды, самочувствия и места моего нахождения. Процедура занимает минут пятнадцать, вроде бы немного, но после этого жизненный тонус поднимается как столбик ртути в термометре под лучами солнца, как настроение у мужчины, случайно заглянувшего дождливым осенним днём в зал для фитнеса.
И снова передо мной дорога. Уже прошел почти час с того момента, как остались позади ворота санатория. Скоро восход солнца. Я останавливаюсь у обочины и смотрю на самую высокую из окрестных гор. Над её вершиной начинает розоветь небо. Интенсивность сияния нарастает, кажется, всё вокруг замерло в ожидании чуда и вот оно, это мгновение. Некоторая точка на стыке тверди и неба вдруг вспыхивает алым светом и сразу вслед за этим застенчиво и медленно выплывает на свет Божий наше солнышко. Его лучи мягко ложатся на окрестности, пронизывают дымку, которой укутан просыпающийся город, радугой вспыхивают на капельках росы. Я вот уже десять дней подряд наблюдаю этот акт воскрешения, казалось бы, должен привыкнуть, но каждый раз вновь и вновь испытываю то непередаваемое чувство, которое древние греки когда-то назвали непривычным для нас словом – катарсис, очищение то есть.
Серая лента хорошо укатанного асфальта монотонно ложится под колёса, чуть слышно шелестят шины, едва заметно вибрируют руки, лежащие на руле. Я знаю, что метров через триста слева от дороги будет небольшая поляна. Каждое утро в это время на ней девушка в коротеньких синих шортах и белой маечке, которая заканчивается чуть ниже груди, делает восточную гимнастику. Плавные движения, грациозные переходы, упругие мускулы под загорелой кожей – всё это необыкновенно красиво и уместно. Она уже тоже привыкла к тому, что мы на короткое мгновение пересекаемся в этом месте у кольцевой. С каждым днём её улыбка становится всё роднее, и я уже почти свыкся с мыслью, что близок тот день, когда я не смогу проехать мимо, остановлю бег своего велосипеда и сдамся в плен, рассчитывая исключительно на милость победителя.
Сегодня же я машу девушке рукой и посылаю воздушный поцелуй, она охотно возвращает мне его и на секунду застывает в ожидании. Не сейчас, решаю я, заранее об этом сожалея. Хотя, впрочем, ещё будет завтра и, наконец, всегда остаётся бювет, миновать который невозможно в каком бы санатории ты не находился. Слаб всё же человек, но порой не нужно сопротивляться этой слабости, ибо, кто знает, может это вовсе и не дефект сознания, а подарок судьбы.
Дорога идёт на подъём, забирая влево мимо санатория министерства внутренних дел. Его застеклённый корпус залит розовым отблеском восходящего солнца. Неподалёку перпендикулярно к нему высится здание лечебницы для детей с жутковатым диагнозом «детский церебральный паралич». Их обитатели в сладких объятиях Морфея забыли ненадолго свои горести и радости. Спят мирные менты, расслабившись на отдыхе, спят несчастные мамы возле своих мальчиков и девочек, которым не повезло с рождением, спят все, кто смог оплатить своё пребывание в этом городе короткого счастья.
Я проезжаю мимо корпуса санатория для шахтёров, сворачиваю чуть вправо, затем влево и устремляюсь вниз к греко-католической церкви. Её колокол ещё спит, но скоро и он, проснувшись в умелых руках звонаря, заявит об этом всем, кто может слышать и внимать. Дорога сбегает круто вниз к городской водолечебнице и поворачивает вправо мимо небольшого рынка сувениров. Он закрыт по причине раннего времени, и только городская достопримечательность, баба Христина, сидит на перевёрнутом деревянном ящике. Днем её рабочим местом является скамейка в сквере, где она читает стихи собственного сочинения, поёт местные песни или просто комментирует текущие политические события. Проходящие мимо люди бросают в картонный ящик, стоящий у её ног, купюры. Это, скорее всего, единственный её заработок, поскольку никто не знает, имеет ли она собственное жильё, получает ли пенсию, и чья она вообще.
Я вижу её каждый раз, когда приезжаю сюда на отдых. За эти годы баба Христина почти не изменилась и кажется неотъемлемой частью окрестного пейзажа. Исчезни она вдруг, и город лишится, вообще говоря, мелочи, просто маленькой человеческой черточки. Сейчас она сидит одна перед закрытыми воротами рынка, подперев седую голову руками. Покрытое морщинами лицо её, без привычной всем дневной бодрости, невесело. Что делает эта совсем уже не молодая женщина здесь в такой ранний час, какие мысли не дают ей спать, не о своей ли бессмысленно прожитой жизни?
Я пересекаю старую улочку, вдоль которой, окружённые зеленью газонов, горделиво застыли обновлённые виллы, построенные ещё в позапрошлом столетии, и вскоре, преодолев небольшой подъём, оказываюсь у ворот своего санатория. Утренние процедуры, душ, лёгкие бежевые джинсы, футболка, невесомые туфли фирмы «Экко» и я выхожу из номера, чувствуя, как здоровье переполняет мой организм и требует выхода. Улицы и улочки, ведущие к бювету, постепенно заполняются обитателями окрестных санаториев и пансионатов. Я вливаюсь в этот поток, как полноправный член местного общества, знающий толк в курортном ритуале. За час до завтрака следует мелкими глотками выпить первую воду, затем получасовая прогулка в парке, вторая вода, и начинается очередной стандартный день летнего отпуска, проведённого в этих благословенных местах.
Проходя мимо старой беседки в сквере на площади, я ловлю себя на том, что пытаюсь угадать, какое же имя может быть у девушки, по утрам занимающейся восточной гимнастикой у кольцевой дороги: Таня, Ира, Аня или может быть просто – Вика? Согласитесь, ведь это очень важно, как зовут твою будущую подружку, которую я непременно разыщу сегодня у бювета. Я вдыхаю полной грудью насыщенный кислородом утренний воздух, улыбаюсь своим мыслям и ускоряю шаг.
Я искренне надеюсь, дорогая Матильда, что мне удалось передать колорит здешнего утра, настроение и интересы отдыхающих. Чем Вы собираетесь занять себя летом? Есть ли какие-то планы на ближайшие месяцы? Пишите, как всегда с нетерпением буду ждать Вашей конструктивной критики на мои робкие попытки запечатлеть на бумаге те события, случайным свидетелем которых мне приходится быть и которые по неясным причинам остаются в памяти.
Трускавец, 14 июля 2011 год
7. Нумерология
(Письмо седьмое к несравненное Матильде)
Дорогая Матильда! Незаметно прошёл год, и вот я снова на отдыхе всё в том же благословенном городе, с которым меня связывает так много приятных воспоминаний. Сейчас август, это, как вы знаете, месяц моего рождения. У меня особое к нему отношение, поскольку я уверен в том, что наше появление на Земле – его день, месяц и год – не случайны. Они предопределены всей предыдущей историей и оказывают влияние на ход последующих событий. Человек, по сути, всего лишь недолговечный сосуд, на короткое время обозначающий Настоящее, через который перетекает время из Однозначно Определённого Прошлого в Неясное Будущее.
В подтверждение этих слов, я хочу рассказать Вам об одном происшествии, которое случилось со мной неподалёку от этих мест, в старом польском городишке под названием Сокаль. Надеюсь, оно понравится Вам, прежде всего, тем, что показывает, насколько мало мы знаем, какими возможностями располагает человек, и какова роль сознания в устройстве окружающего нас мира.
Итак, вот эта история.
Остался позади тяжёлый учебный год. Причина этой тяжести имеет несколько составляющих. Во-первых, состоялась защита моей докторской диссертации. Я всегда знал, что это серьёзный этап в жизни человека, но только на следующий день понял, насколько устал от непрекращающейся работы в течение последних восьми лет: без отпуска, без отдыха, без должной релаксации. Во-вторых, моя дочь окончила школу и поступала в университет. Она, конечно же, поступила, но родственники за эти две недели настолько основательно потрепали мои нервы, что я уже готов был кусаться. И вот, наконец, всё позади. Я нахожусь в поезде, который уносит меня далеко на запад, к отдыху, прочь от городской суеты и бесконечной череды проблем: старых, уже полузабытых, и новых, приходящих им на смену. В моём сознании постепенно складывается твёрдое убеждение в том, что как раз в этой смене проблем и заключается смысл нашей жизни: нет проблем, нет и собственно жизни.
На соседней полке купе с газетой в руках лежит Леонид Яковлевич. Это мой учитель, поскольку под его руководством была защищена моя дипломная работа, а затем и обе диссертации, и он же просто мой старый надёжный товарищ. Иногда я поражаюсь разносторонности его знаний: от лёгкой французской поэзии, к которой он по неясным для меня причинам неравнодушен, до сложных постулатов квантовой физики и проблем философии. Мы часто отдыхаем вместе, находя интересные темы для разговоров.
Конечный пункт нашей поездки находится под Сокалем, маленьким старым польским местечком. Когда-то здесь даже размещалась королевская резиденция, но в настоящее время это достаточно провинциальный городок и одновременно центр угольной промышленности на западе страны. Наш университет и шахты давно уже связаны договорными обязательствами в части выполнения научных исследований. Я лично знаю всё местное руководство, их дети, идя по стопам родителей, как правило, учатся горном делу и, таким образом, мы всегда рады видеть друг друга. Вот и сейчас, поезд прибудет во Львов, там будет ждать машина, которая доставит нас в местный ведомственный санаторий. Здесь мы оплатим путёвки, и три недели будем совмещать отдых с поездками на шахты, где ведутся наблюдения и где уже несколько дней работают мои сотрудники, находясь в командировке.
Домики в стиле «шале», среди которых нет двух одинаковых, стоят в смешанном хвойно-лиственном лесу. Они вытянуты вдоль гребня водораздела в одну плавно изгибающуюся линию. Ниже этой линии находится столовая, корпус для отпуска процедур и искусственный пруд с островком в центре. По периметру пруд зарос камышом, вода изобилует водорослями и лягушками, а в центре островка находится симпатичная беседка, попасть в которую можно по узкому мостику. По вечерам, когда ночная тьма делает неразличимыми лица, сюда приходят отдыхающие противоположного пола и целуются со страстью, пугающей местную живность, которая в большом количестве обитает в зарослях на берегу.
Двухэтажный домик, в котором мы обычно останавливаемся, стоит последним в ряду. За ним начинается лес, пронизанный тропинками, вдоль которых часто тянутся заросли ежевики. Если не полениться и раздвинуть шершавые, чуть припавшие пылью листья, то под ними можно увидеть тугие чёрные ягоды: сочные и необыкновенно вкусные. Одна из тропинок ведёт к озеру.
Этот симпатичный водоёмчик, имеющий форму изогнутого овала, расположен посреди поля, заросшего спорышем. За ним справа на расстоянии, примерно, полутора километров виднеется кромка леса, а между озером и лесом простирается равнина, на которой в сложном беспорядке разбросана цепь сообщающихся друг с другом болотистых озёр с прозрачной холодной водой, которые питают подземные источники. На поверхности воды плавают жёлтые кувшинки и белые лилии. Берега и островки увенчаны зарослями камыша и редкими деревьями. Здесь живут лебеди неописуемой красоты с маленькими серыми малышами и много-много иной живности: утки, ондатры, пичужки разной величины и окраски. Местные парни и девушки часто приходят сюда поупражняться в любви на мягком ковре из трав, сплошь покрывающем землю. Здесь много таких укромных местечек. И тогда не только птичье пение нарушает тишину этих заповедных мест.
Вот здесь, среди леса и озёр, в домике типа «шале» мы и будем приводить в состояние равновесия наши организмы, ослабленные стрессами и тяжёлым городским воздухом.
Быстро миновали первые пять дней. Мы втянулись в размеренный процесс санаторной жизни, в целом уже отдохнули и познакомились с тем небольшим количеством отдыхающих, которые приехали сюда, влекомые единственным желанием сменить обстановку и оздоровиться подальше от дома. Как-то в полдень мы вышли из столовой. Мой коллега отправился получить полагающийся ему массаж, а я решил пройтись после обеда к соседнему санаторию.
Лес с залитыми солнцем полянами был пуст, и только на скамеечке у футбольного поля с книгой в руках сидела немолодая женщина. Я давно обратил на неё внимание, уж больно отличалась она от окружающей публики. В ней всё было необычно: неизменно доброжелательное выражение лица, свойственное хорошо воспитанным интеллигентным людям старой закалки, покрой платья, шляпка, веер. Среди обитателей санатория она выделялась так, как выделяется синичка, случайно затесавшаяся в общество воробьёв. Оторвавшись от книги, она заметила меня и улыбнулась. Я не мог пройти мимо, просто поздоровавшись, и остановился:
– Добрый день, отдыхаете после обеда?
– Дзень добжий, одпочиваю, – ответила она, – пан здесь на отдыхе?
В этих местах, сравнительно недавно отошедших к Украине после войны, многие говорили на забавной смеси польского, украинского и русского языков.
– Да, на отдыхе. Мы здесь с моим учителем, отдыхаем и работаем немного.
– Пшепрашам, и как вам удаётся всё то совмещать?
– Это несложно, мы работаем в университете, на местных шахтах ведём исследования, а живём вон в том домике на краю леса. А вы как здесь оказались, если не секрет?
– Не секрет, мне внуки купили сюда путёвку, отдохнуть от домашнего однообразия. Я живу не так далеко, на окраине Сокаля, в старом доме, который построил ещё мой дед.
Поделиться книгой: