Диккенс и Теккерей

Хармон — «человек ниоткуда». Он «никто», хоть и многолик: то предстаёт в образе Джулиуса Хэндфорда, то в роли Джона Роксмита. Превращения Хармона — часть сказки, которая противостоит бездушному миру стяжательства и спасает от его воздействия Беллу Уилфер.

Желание Беллы бежать от нужды можно понять. Печально, но сегодня, как никогда, и нашему читателю может показаться естественным её желание стать «товаром» на «рынке невест». Собственно говоря, изначально Белла становится таким товаром не по своей воле, но по завещанию сумасброда Хармона-старшего, предусматривавшего наследование Джоном Хармоном отцовского состояния только в случае женитьбы на Белле. Более того, не успев стать женой, она как бы становится вдовой Джона. И этим вызывает читательское сочувствие. Но тут же мы узнаем, что она страдает и оттого, что в предвкушении брака с Хармоном поспешила «отделаться» от Джорджа Сэмпсона, которого не любила, но который ее «обожал и терпел всё, что я с ним выделывала» (курсив мой — С.Щ.). Так становится ясно, что Белла, безусловно, представляет собою развитие литературного воплощения Эллен, начатого в образе Эстеллы. Об этом говорит даже сходство звучания этих трёх имён. Но Белла — не Эстелла, её образ куда более привлекателен. Диккенс, к тому времени уже получивший удовлетворение своей страсти к Эллен Тёрнан, стремится всячески подчеркнуть, что его новая героиня человечна, что ей свойственно добро. Подробно выписаны трогательные отношения Беллы с отцом. «Своенравная, игривая, доброжелательная по натуре, ветреная, покуда не обрела серьёзной опоры, капризная, поскольку всегда порхала среди пустяков, и всё же очаровательная» — так воспринимает Беллу дочь Хексама Лиззи: «Для Лиззи она была столь необыкновенной, столь приятной, столь женственной и по-детски наивной, что совершенно покорила её». Да и Хармон, размышляя о жестокой красавице, предназначенной ему в жёны и тайно изучаемой им, приходит к заключению: «Такая дерзкая, такая пошлая, такая капризная, такая расчётливая, такая беззаботная, такая неприступная, такая чёрствая... и всё же такая милая! Такая милая!»

Белла «вдвойне испорчена: поначалу нуждой, а затем богатством» Боффинов, пригласивших её к себе на жительство.

Она отметает чувства «секретаря Боффина» — Роксмита (он же Джон Хармон), подобно тому, как андерсеновская Принцесса отвергла любовь Свинопаса-Принца.

Боффины, по выражению Д. Уинн, «подобно двум феям-крёстным, при помощи доставшегося им в наследство мира мусора преображают жизнь Беллы, приводят главных героев к счастливому браку, но этот сказочный финал глубоко проблематичен, поскольку упрощает проблемы, перед лицом которых оказалась Белла».

И действительно, слишком уж просто меняется хладнокровная и жаждущая выгодного брака и богатства мисс Уилфер! Слишком горячо раскаивается в жестоком обращении с Роксмитом. Слишком быстро очертя голову бросается в волны семейного счастья с Джоном Хармоном, о богатстве которого ещё не знает.

Настолько, что автор не успевает излить в истории Хармона и Беллы своих собственных мук. И находит выход для этих излияний в мучительной любви других персонажей книги. Скромная, добродетельная Лиззи Хексам невольно заставляет страдать сразу двоих: адвоката Юджина Райбёрна и учителя Бредли Хэдстоуна.

«Вы моя погибель, погибель, погибель, — твердит учитель. — Я теряю силы, уверенность, самообладание, когда вы радом или даже просто в моих мыслях. А вы теперь всегда в моих мыслях. С того момента, как я впервые увидел вас, я не мог избавиться от мыслей о вас. О, это был для меня злополучный, злополучный, скорбный день!»

И его устами, несомненно, говорит Диккенс. Ибо отнюдь не скромному учителю принадлежат слова: «Есть множество людей, которые обо мне хорошего мнения. Есть и такие, которые высоко меня ценят. Я сам завоевал свое положение, которое считается достойным того, чтобы завоевать его... Поверьте, прошу вас, что, если бы мне пришлось предложить разделять со мной мой домашний очаг таким, каков он есть, мои чувства, какие они есть, самой уважаемой, самой образованной, самой утончённой молодой женщине из моего круга, любая, наверно, согласилась бы. Даже охотно согласилась бы».

Именно в любви Хэдстоуна раскрывается мазохистическая природа чувств автора: «Состояние этого человека было убийственным, и он знал это. Более того, он растравлял его с тем извращённым удовольствием (курсив мой — С.Щ.), с каким иной больной бередит рану на своем теле».

Омут мрачной страсти, губительные глубины любви-наваждения разверзаются в бесконечных монологах Хэдстоуна: «Меня влечет к вам. Если бы я оказался в тюрьме, за семью замками, вы и тогда бы влекли меня. И я стену бы проломил, чтобы прийти к вам.

Если бы я был прикован к постели, я восстал бы, чтобы приползти и припасть к вашим ногам... Я люблю вас... Это значит, что я нахожусь под воздействием какого-то ужасного влечения, которому я тщетно сопротивлялся, которое владычествует мною. Вы могли бы послать меня в огонь и в воду, на виселицу, на любую из смертей, на всё, чего я только ни старался избежать, на любой позор и бесчестье».

Хэдстоун действительно идёт на преступление ради того, чтобы обладать предметом своей страсти. Но и жертва его покушения, адвокат Райбёрн, испытывает к Лиззи чувства, пожалуй, не менее мучительные. «Вы не знаете, как преследует меня ваш образ, как он обескураживает меня, — говорит ей адвокат. — Не знаете, как бессильна тут проклятая беспечность, которая во всех других случаях жизни навязчиво приходит мне на помощь. Думаю, вы убили её. И порой мне хочется, чтобы вместе с ней вы сразили и меня».

Более того, отголоски сокрушительной любви звучат и в словах сборщика скелетов Винуса о Плезент Райдерхуд: «Я зашёл, чтобы получше познакомиться с ней, и с тех пор стал сам не свой. Даже кости у меня будто размякли от чувства, которое я питаю к ней. Принеси мне кто мои кости, чтобы собрать, я, наверно, не признал бы в них самого себя, до такой степени я раздавлен чувством».

Наконец, прямым текстом характеризует своё собственное состояние Диккенс в словах Райбёрна: «Совершенно невозможно жениться на ней. И столь же невозможно её бросить. Каков кризис!»

Воскрешение из мёртвых — таков выход из этого кризиса. Почти буквальный — для Райбёрна, ставшего жертвой покушения Хэдстоуна. Символический — для имитировавшего собственную гибель Джона Хармона. И, конечно, для самого Диккенса, начавшего — по крайней мере, так ему казалось — жизнь заново после развода с Кэт.

Как всегда, Диккенс вознаграждает добро и карает зло. Даже маленькая Дженни Рен обретает не вымышленного ею, но реального друга и спутника в лице Хлюпа, помощника прачки Бетти. А шантажист Сайлас Вегг — «этот шедевр, написанный в прежней манере и со всей былой мощью» (Х. Пирсон) — кончает свой романный путь в бочке с нечистотами. Но, переженив Хармона и Беллу, Лиззи и Райбёрна, писатель не успокаивается. Ему явно хочется расправиться со столь досаждавшим ему в этот период общественным мнением. Глава последняя так и называется: «Глас общества». Светская львица леди Типпинз затевает на приёме у Винирингов общественный суд над Райберном. «Свет» мусолит его «мезальянс», а Мортимер Лайтвуд, друг и компаньон Юджина, урезонивает сплетников: «Вопрос надо ставить так: хорошо или дурно поступил человек, женившись на бесстрашной девушке (о красоте которой говорить излишне), которая спасла ему жизнь, на девушке, ничем не запятнанной, обладающей редкими душевными качествами, которой он всегда восхищался и которая всем сердцем любила его?»

Спор длится до тех пор, пока завсегдатай светских раутов Твемлоу не подводит желанную автору черту: «Если благородные чувства побудили этого джентльмена жениться на этой леди, такой поступок облагораживает и самого джентльмена, и леди».

«Мортимер, — пишет Диккенс, — провожает Твемлоу до дому, на прощание сердечно жмёт ему руку и возвращается к себе в Темпл в самом лучшем расположении духа».

И читателю ясно, что автор вполне разделяет настроение этого персонажа, тем более, что ещё в начале главы последней позволил себе заглянуть в будущее и поведать нам, что «на следующей неделе Виниринг сложит с себя депутатские полномочия», поскольку «перебрал там, где ему, депутату, надлежало брать». Этот взгляд в будущее подводит черту под социальной темой романа, да и всего творчества писателя, ибо, как писал Х. Пирсон, «Виниринги — лучший образец социальной сатиры Диккенса, которая в наши дни звучит ещё более едко и зло: ведь за последние восемьдесят лет сфера влияния нуворишей непомерно разрослась».

Позволим себе добавить, что сегодня, спустя более сорока лет после написания этих слов английским литературоведом, они, как и едкая сатира на нуворишей в якобы асоциальном романе «Наш общий друг», как нельзя более злободневны и для нашего общества.

Но вернёмся к автору книги. «Воскресший» Диккенс, не обращая внимания на хроническое переутомление, неуёмно работал: писал, читал свои сочинения публике, издавал два журнала. Не оставлял занятий Гильдией литературы и искусства, организованной им с Булвер-Литтоном для поддержки неимущих писателей и художников. «Умереть лучше действуя», — говорил он. Так и случилось. Смерть застала его за работой над романом «Тайна Эдвина Друда», который так и остался незавершённым. Это произошло ровно через пять лет после вышеупомянутой железнодорожной катастрофы, 9 июня 1870 г., когда Диккенсу было всего 58 лет.

О нём много сказано, много написано. Его считают и гением, и наивным мечтателем, и реалистом, и сатириком, и одним из основателей детективного жанра литературы. Он жил страстями: любил и ненавидел, был добр и обличал зло. И писал, как жил, как чувствовал. Его книги учат искренности, честности, добру и вере в превосходство благородства над злобой и коварством, щедрости над жадностью и скупостью. И книги его вечны, как вечен спор добра со злом, любви с ненавистью, великодушия с низостью и гнусностью.

Уильям Мэйкпис Теккерей — создатель нового Экклезиаста

«Теккерей обладает двумя великими свойствами, которые бальзамируют репутацию — правдой и стилем», — писал один из самых уважаемых критиков — современников писателя Джордж Генри Льюис (1817—1878).

Будущий писатель родился в 1811 г. в Индии, в Калькутте, в семье чиновника Ост-Индской компании. Шести лет Уильям потерял отца и был отправлен в Англию, где жил то у бабушки, то у тётки, тоскуя по матери, с которой всю жизнь сохранял самые тёплые отношения. Поэтому нельзя сказать, что, в отличие от Диккенса, отрочество его было безоблачным. Правда, нужды молодой человек не знал. Он учился в школе, затем некоторое время в Кембридже; изучал живопись и путешествовал. В Германии Уильям был представлен великому Гёте. «Я в жизни своей не видел ничего светлее, величественнее и здоровее грандиозного старика Гете», — писал позже Теккерей.

В столице Франции он, продолжая обучаться живописи, стал писать и посылал в английские газеты и журналы статьи о французских художниках и писателях. В Париже Теккерей в 1836 г. женился на восемнадцатилетней Изабелле Шоу. Однако желанного семейного уюта не испытал. Ему не было тридцати, когда жена его на четвертом году супружества тяжко заболела, и он фактически овдовел: Изабелла на 31 год пережила мужа, окончив жизнь в пансионе для душевнобольных. Одной из причин её болезни была смерть в 1839 году восьмимесячной дочери Джейн. Вероятно, и семейному благополучию Диккенса Теккерей не без оснований завидовал — иначе как объяснить раздражение, с которым он писал 24 июля 1850 г. миссис Брукфилд: «Бегу сломя голову вдоль пирса, и вдруг мне навстречу великий Диккенс со своей женой, своими детьми, своей мисс Хогарт, и у всех до неприличия грубый, вульгарный и довольный вид»!..

Вернувшись с семьёй в Лондон, Теккерей поручает двух дочерей то родственницам, то гувернанткам, чтобы иметь возможность работать — в клубе или кафе. Клуб, однако, заменял ему и домашний уют. Он часами сидел не только в библиотеке, но и в баре или бильярдной. Вёл беседы о литературе и живописи («Гаррик-клуб» славился собранием картин на театральные сюжеты) или просто дремал над газетой. В газетах он помещал свои карикатуры. С 1842 г. началось сотрудничество Теккерея с появившимся на свет за год до того журналом «Punch», где печатались такие знаменитости, как Дуглас Джерролд и поэт Томас Гуд. С этим журналом он оставался связанным всю жизнь, публикуя там не только карикатуры, но и рецензии, и стихи, и пародии. Пародировал Дизраэли, Булвер-Литтона, Ливера, в доме которого написал, между прочим, свои «Ирландские очерки». От пародии на Диккенса его отговорили владельцы журнала. Думается, это было правильно, поскольку, как писал Х. Пирсон, все пародируемые им знаменитости «старались делать вид, что это очень забавно, но ни один из них никогда не простил Теккерея», а с Диккенсом, мы знаем; у него и без того отношения были не из простых.

Известный русский литературовед П. С. Коган (1872—1932) в «Очерках истории западноевропейской литературы» (т.2) писал: «Он достиг совершеннолетия и стал владельцем огромного отцовского состояния. Но прошло несколько лет, и от этого состояния не осталось и следа. Уверяют, что Теккерей играл в карты, что часть денег пропала в Индийском банке, где Теккерей хранил их. Однако безусловно, что главной причиной обнищания Теккерея были его издательские дела. Он покупает газету „The National Standard“. Он вкладывает в это дело не только деньги, но и силы. Неопытность в издательских делах, однако, не дала ему возможности крепко поставить газету, и дело гибнет, просуществовав очень недолго, поглотив уйму денег и сил и доведя бедного писателя до отчаяния. Тем не менее, он затевает новое газетное дело, но и его ожидала та же судьба, и непрактичный предприниматель окончательно нищает. Эти неудачи тяжко повлияли на него. Наверное, им Теккерей в известной степени обязан своим пессимистическим мировоззрением, своим разочарованием в людях. Он делает из своих издательских дел грустный вывод, что надо совершить ряд глупостей, чтобы стать умным человеком... Он жил в постоянной тревоге о завтрашнем дне. Его мучили бесконечные сомнения. Ему часто казалось, что литературная карьера — не его путь. Он сомневался в признании его дара публикой, сомневался в своей способности воспользоваться своим талантом, не верил в свои физические силы, в удачу и счастье».

Даже после успеха «Ярмарки тщеславия» писатель не верил в свою звезду, хлопотал о должности в почтовом ведомстве...

Из всех ранних литературных произведений Теккерея особо примечателен его первый большой роман «Карьера Барри Линдона» (1844). Автор подражает здесь подлинным документам XVIII века, выступая в скромной роли «издателя» записок обнищавшего ирландского помещика, циника и проходимца.

Замысел книги, продолжающей традиции пикарескного романа Дефо и сатиры Филдинга, возник у Теккерея в 1841 г., когда он вычитал в семейной хронике одного из своих друзей историю авантюриста Стоуни. Через два года «Карьеру» стал печатать в журнале издатель Уильям Фрэйзер (1826—1898).

Диккенс в это время был уже автором нескольких романов, завоевавших интерес и симпатию сотен тысяч читателей. Теккерей со своими первыми литературными опытами, опубликованными под псевдонимами Желтоплюш, Титмарш и др., был мало известен даже в кругах журналистов. И только после успеха «Ярмарки тщеславия» американец Эпплтон выпустил пиратское издание «Записок Барри Линдона» отдельной книгой, не выплатив, разумеется, автору гонорара. Тем не менее, именно в Соединённых Штатах началась настоящая популярность Теккерея-писателя.

Хотя для написания романа Теккерей пользовался, помимо мемуаров Стоуни, записками Казановы и другими источниками ушедшего столетия, хотя атмосфера минувшего века воссоздана в книге достаточно точно, совершенно ясно, что Теккерея уже в этом романе, как и в последующих крупных сочинениях, интересует человеческая натура и общественное устройство, которые не меняются в своей сути с течением времени. Поэтому нельзя, как это делают иные литературоведы, говорить, что, в отличие от погруженного в современность Диккенса, Теккерей «остался в прошлом веке». Он не только был современен, но и опередил своё время. Потому, как мы увидим из дальнейшего, он злободневен сегодня. И потому далеко не сразу нашёл своего читателя среди своих современников. А поклонников Теккерея и сегодня меньше, чем его «судей», — по причине той же его злободневности...

Известный советский литературовед А. Елистратова высказывала мнение, будто Теккерей ограничил себя, ведя в «Барри Линдоне» повествование от первого лица: многие серьёзные, трезвые и справедливые суждения о людях и обществе, мол, явно принадлежат не герою-рассказчику, но самому писателю. Однако отличительная черта почерка Теккерея, как мы знаем, состоит в том, что он рисовал не маски, а живых людей. Потому ничего нет удивительного, если «беспринципный авантюрист» справедливо клеймит пороки общества, законы которого упрятали его за решётку.

Герой романа Редмонд Барри как раз особо интересен своей противоречивостью. Он обладает, надо полагать, незаурядной внешностью, о которой то и дело без лишней скромности упоминает. Редмонд хвастает своей родословной (как видно, серьёзно им досочинённой), дуэлями, успехами в карточной игре. Но он владеет немалыми знаниями: свободно изъясняется по-французски и по-немецки, играет на гитаре, «мастерски вторит исполнителям французских романсов», разбирается в лошадях, фарфоре, кружевах, должно быть, неплохо владеет и оружием, «не знает себе равных в атлетических упражнениях». Если он и упоминает о своих приятельских отношениях со знаменитостями — Ричардом Шериданом или Хорэйсом Уолполом — ради хвастовства, то, по крайней мере, знает достоинство этих имён, равно как и Потёмкина, который ему якобы задолжал в карты. И он поэт карточной игры... и любви. «На урожай труднее положиться, чем на собственное умение, — рассуждает герой романа. — Он так же зависит от капризов счастья, как талия, промётанная искусным банкомётом. Может случиться засуха, или ударит мороз, или налетит гроза, и ваша карта бита. Но от этого ни сквайр, ни игрок не станут проходимцами». Или — предаваясь воспоминаниям о прекрасной половине рода человеческого: «Вы, нежные сердца, когда-то бившиеся для пылкого молодого ирландского дворянина, где вы теперь? Хоть кудри мои поседели, взор потускнел и сердце охладело с годами, изведав скуку, разочарование и измену друзей, достаточно мне откинуться в моём кресле и предаться воспоминаниям, как милые образы встают передо мной из дымки прошлого и манят своими нежными улыбками, ласковыми словами, лучистыми взорами!» Редмонд прибегает к шантажу ради устройства выгодного брака, а потом тиранит свою жену. Но он, пылкий любовник, обладает, наряду с внешними данными, блестящим даром красноречия, обеспечивающим ему победы над дамами. Он обаятелен и для джентльменов, и старый лорд Линдон, супруг его будущей жены, не зря говорит ему:

«Манеры у вас как у цирюльника, но есть в вас что-то самобытное, лихое, и вы мне нравитесь, сэр; похоже что вы решили отправиться к чертям собачьим своей собственной непроторенной дорогой». Редмонд не спесив: «У меня ни на волос нет ложной гордости, и если не подвернётся ничего лучшего, я буду выпивать с деревенским батраком или с простым солдатом так же охотно, как и с первым вельможею страны».

Да, подобно своему создателю, он не скуп: «Всякий вам скажет, что, покуда имелся у меня золотой, я тратил его с щедростью лорда». Наконец, так же, как и сам Теккерей, Барри по-человечески понятен каждому, кто способен провести «долгую ночь в разговорах о тысяче незначащих вещей, не интересных ни для кого из ныне живущих» — предаваясь воспоминаниям.[14]

Вполне естественно, что этот человек, пусть и пройдоха, пройдя через горнило войны, оказался способен на гневные суждения о её ужасах, которые разделяет автор. Этой теме в романе отведено немало страниц.

В дальнейшем она будет занимать в творчестве Теккерея весьма заметное место. И это тоже делает его книги насущными сегодня.

В 1846—1847 гг. Теккерей опубликовал «Книгу снобов, написанную одним из них». Сноб — неологизм Теккерея, придуманный им ещё в студенческие годы: тогда он издавал с друзьями рукописный журнал под этим названием. Этимология слова восходит к пометке «s.nob.», которую делали переписчики населения против фамилий неименитых граждан и которая значила по-латыни «sine nobilitate», т.е. «без дворянства», а точнее — «без благородства».

Полное название книги редко приводится, но оно очень важно: высмеивая снобизм, Теккерей смеётся и над самим собой. Г. К. Честертон заметил, что «Книгу снобов» мог бы написать и Диккенс, но только Теккерей мог сделать столь важную приписку к её заглавию.

Книга представляет собою серию эссе, высмеивающих людей, «смотрящих вверх с обожанием и вниз с презрением». Подобных людей, кичливых и лицемерных, Теккерей, разумеется, находит во всех слоях общества.

Эта книга подготовила появление самого популярного произведения Теккерея — «Ярмарки тщеславия» (1848). Название этого романа Теккерей заимствовал из популярной книги проведшего много лет в тюрьме проповедника-баптиста Джона Беньяна (1628—1688) «Путь паломника», где дан аллегорический образ базара житейской суеты.

Обычно говорят, что Теккерей назвал «Ярмарку тщеславия» романом без героя, подчеркивая, что на торжище мирской суеты все одинаково плохи в своем корыстолюбии и алчности: Надо, однако, отметить, что при этом все персонажи романа неповторимы в своей индивидуальности. Ведь ещё в XIX в. критик Элизабет Ригби (1809—1893) писала: «Каждый актер на многолюдной сцене „Ярмарки тщеславия“ являет собой тот или иной тип прихотливого смешения человеческих свойств, которые невозможно ни целиком оправдать, ни безоговорочно осудить». Поэтому совершенно права Е. Гениева, считая, что подзаголовок «Ярмарки», скорее, отстаивает право автора «изображать людей, а не героев».

Неторопливо прослеживает Теккерей хронику жизни выпускниц одного пансиона Бекки Шарп и Эмили Седли.

Дочь художника и балерины Бекки становится гувернанткой в доме аристократа, члена парламента сэра Питера Кроули. Бекки — авантюристка чуть ли не с детства, которое она провела в мастерской отца. Ей поведением правит только расчет. Руководствуясь им, она льстит и лжёт, суёт нос в чужие письма и лицемерит. Она стремится очаровать сына сэра Пита, Родона, потому что знает о завещанном ему теткой наследстве. С той же целью она очаровывает и самое тётушку Кроули. Но только потому, что не знает о том, что Кроули-старший сам сделает ей предложение руки и сердца. Картежника и повесу Родона она вовсе не любит. Она равнодушна даже к собственному сыну. Отсылая его в пансион, она промокает неискренние слезы. От души плачет Бекки только тогда, когда становится ясно, что она просчиталась в выборе мужа или в своём расчете на благосклонность распутного лорда Стайна.

И всё же Теккерей изобразил её по-настоящему обаятельной и признавался, что Бекки ему «очень нравится. Иной раз я думаю, что разделяю кое-какие её вкусы. Мне нравится то, что называют „богемой“, и все люди, ведущие такой образ жизни. Они более естественны, не связаны пустыми условностями. Вот и Бекки, по моему ощущению, предпочла их богемную жизнь высшему свету, в котором ей довелось вращаться. В конце книги она утрачивает своё положение в обществе и живёт в среде богемы, в среде людей, обитающих в мансардах. Мне нравится эта часть романа...»

Уильям Фрэйзер вспоминал: «В Париже Теккерей сказал мне, что слышал от лучших французских литературоведов, будто для Франции характер Бекки так обычен, что там не вызвал бы никакой сенсации».

Да и англичанка Э. Ригби восклицала: «Нет, Бекки, наши сердца не сострадают тебе и не вопиют против тебя. Ты поразительно умна, и талантлива, и находчива, а мастерские художников в Сохо — отнюдь не лучшие детские с точки зрения нравственного воспитания; и ты вышла замуж ещё в нежные годы за шалопая и игрока, и с тех пор должна была жить, полагаясь только на свою хитрость и изворотливость, что не слишком способствует нравственному развитию...»

Да что там! Если бы сегодня кому-нибудь у нас в России пришло в голову провести что-то вроде социологического опроса, много ли респондентов дали бы Бекки отрицательную оценку? Думается, её изобретательная изворотливость вызвала бы, скорее, восхищение подавляющей массы читателей. Хоть это и не может радовать...

Журналисты — современники Теккерея, между прочим, намекали на то, что Бекки Шарп — это Каррер Белл. Под этим мужским псевдонимом печаталась Шарлотта Бронте. Отношения Теккерея и Бронте, надо сказать, были довольно сложными. Шарлотта была без ума от автора «Ярмарки тщеславия». Но всё хотела видеть в нём моралиста и пламенного пророка, писателя-миссионера (a writer with a mission). А Теккерей был прост в общении, любил отпускать разные шуточки, в том числе — довольно циничные. Попытки Бронте «наставить его на путь истинный» раздражали Теккерея. Хотя тот факт, что второе издание «Джейн Эйр» было посвящено ему, в какой-то степени польстил «первому социальному преобразователю современности», как назвала Шарлотта своего кумира.

Эмили, дочь коммерсанта, в известном смысле противопоставлена Бекки, она «была тиха, добродушна и не слишком красива, а потому производила самое выгодное впечатление». Некоторые данные указывают на то, что в ней много от любимой жены писателя и Джейн Октавии Брукфилд (1821—1896), женщины, в которую он был пылко влюблён. Эмили добродетельна, но ограниченна и, к тому же, не менее эгоистична, чем все остальные персонажи романа.

Большинство современников увидели в авторе «Ярмарки» лишь циника. Форстер считал, что «книга перенасыщена миазмами людского безумия и зла», а Дж. Г. Льюис писал: «Сколь мало достойного любви в его лучшем произведении, „Ярмарке тщеславия“. Люди там мошенники, негодяи либо лицемеры. Отцовские чувства испытывают только болван и шулер Родон Кроули и старик Осборн. Сделано это чудесно, правдиво и взволнованно, но с какой иронией выбраны как единственные носители таких чувств грубый мужлан и этот злющий старый хрыч!.. Теккерей смеётся над всеми без разбора: в его беспристрастности есть что-то пугающее».

Между тем, в этой-то неоднозначности изображаемых писателем характеров и проявился их непривычный в начале викторианской эпохи реализм!

Наиболее благородная личность в романе — Уильям Доббин. Прототипом ему послужил ближайший друг Теккерея, поэт Эдуард Фицджералд (1809—1883). Доббин бескорыстно любит Эмили, он человечен. И лишь после долгих колебаний, и только желая хоть немного успокоить безутешную вдову Джорджа Осборна, рассказывает он ей, как тот на каком-то балу передал её подруге Бекки любовную записку.

С подлинно взволнованным сочувствием описывает Теккерей тревоги Эмили об ушедшем на войну супруге: «Сколько часов провела она в безмолвных молитвах и горьком унынии! Военные хроникёры, которые дают блестящие описания сражений и побед, едва ли расскажут нам об этом. Это слишком низменная сторона пышного зрелища, — и вы не услышите ни плача вдов, ни рыдания матерей среди криков и ликования громкого победного хора. А между тем, когда они не плакали — смиренные страдалицы с разбитым сердцем, чьи жалобы тонули в оглушительном громе победы?»

Как видим, мудрый философ-гуманист, Теккерей продолжает в этом романе начатую в «Барри Линдоне» антивоенную тему, поднимаясь до высот поистине патетических. Вот как комментирует он битву при Ватерлоо, принесшую победу англичанам, но отнявшую у Эмили ее мужа: «Все мы читали о том, что произошло за этот день. Рассказ этот постоянно на устах у каждого англичанина, и мы с вами, бывшие детьми во время знаменательной битвы, никогда не устаём слушать и повторять историю нашей славной победы. Память о ней до сих пор жжёт сердце миллионам соотечественников тех храбрецов, которые в тот день потерпели поражение. Они только и ждут, как бы отомстить за унижение своей родины. И если новая война окончится для них победой и они в свою очередь возликуют, а нам достанется проклятое наследие ненависти и злобы, то не будет конца тому, что зовётся славой и позором, не будет конца резне — удачной то для одной, то для другой стороны — между двумя отважными нациями. Пройдут столетия, а мы, французы и англичане, будем по-прежнему бахвалиться и убивать друг друга, следуя самим дьяволом написанному кодексу чести».

Право же, если изъять из этого пассажа слова «французы и англичане», высказывание Теккерея будет относиться ко всем войнам между любыми народами и во все времена!

Повествование в книге ведётся от имени кукольника, словно дёргающего нити марионеток-персонажей. Здесь много метких авторских наблюдений над природой человеческой. Судите сами:

«Когда один человек чрезвычайно обязан другому, а потом с ним ссорится, то обыкновенное чувство порядочности заставляет его больше враждовать со своим бывшим другом и благодетелем, чем если бы это было совершенно постороннее лицо» — не случалось ли с вами, читатель, такого?

«Если требуется очернить человека, то уж, будьте уверены, никто не сделает этого лучше его родственников» — не о вашей ли родне это сказано? Или в другом месте:

«Если бы мы знали, что думают о нас наши близкие друзья и дорогие родственники, жизнь потеряла бы всякое очарование и мы всё время пребывали бы в невыносимом унынии и страхе»...

«Вот перед нами человек едва грамотный и нисколько не интересующийся чтением, человек с привычками и хитрецой грубияна-деревенщины, чья жизненная цель заключается в мелком крючкотворстве, человек, никогда не знавший никаких желаний, волнений или радостей, кроме грязных и пошлых, — и тем не менее у него завидный сан, он пользуется почестями и властью. Он важное лицо в своей стране, опора государства» — не вчера ли, не сегодня ли писались эти строки? Или такие:

«Память о самых красивых платьях и блестящих победах в обществе очень мало способны утешить отцветшую красавицу. Быть может, и государственные деятели в известные периоды своей жизни не испытывают большого удовлетворения, вспоминая о самых замечательных своих триумфах. Успехи или радости вчерашнего дня представляют слабое утешение, когда впереди — хорошо известное (хотя и неведомое) завтра, над которым всем нам рано или поздно придется призадуматься»...

Зло. И — не станем отрицать — грустно. Однако справедливо.

Но, как и в «Книге снобов», Теккерей не противопоставляет себя своим персонажам: «Ах ты, Господи! — восклицает он. — Все мы большей частью порочные нечестивцы, да сделает нас Бог лучше и чище!»

Многие и поныне считают «Ярмарку» самым значительным произведением Теккерея. Блестящие характеристики негодяев всех мастей были, однако, лишь первым шагом в триумфальном шествии одной из ярчайших фигур английского реализма. Впереди были исполненная глубокого знания противоречий человеческой натуры «История Пенденниса», меланхолические размышления Генри Эсмонда о тщетности возвышенных устремлений, скептическое осмысление бурных социальных переворотов в «Виргинцах», проповедь терпимости и щемящая ностальгии по благоуханию весны жизни в «Ньюкомах»...

Опуская занавес в конце представления «Ярмарки тщеславия», автор-кукольник делал печальный вывод, цитируя Экклезиаст, приписываемую царю Соломону книгу сомнений; «Ах, vanitas vanitatum!.. Кто из нас счастлив в этом мире? — восклицает Теккерей. — Кто из нас получает то, что жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего?..»

Тем не менее, уже в следующем романе «История Пенденниса» (1850) писатель показал героя, который, утратив юношеские надежды, в конце концов удовольствовался относительно скромным существованием, но, будучи в значительной мере слепком с натуры самого автора, скептически относится ко всему окружающему. Собственно, сам Теккерей в этой книге как бы раздваивался, спорил с самим собой.

Шотландец Дэвид Мэссон (1822—1907), профессор риторики и английской литературы Эдинбургского университета, в 1847—1865 гг. жил в Лондоне, где ему предложили кафедру в University-college, и в эти годы сблизился с Теккереем. В 1851 г. он писал: «...В споре между Пеном и Уоррингтоном можно, не погрешив против истины, видеть, как проявляются важнейшие черты мировоззрения Теккерея. Иначе говоря, мы полагаем, что многие страницы Теккерея написаны с позиции Пенденниса, но часто в его книгах царит и дух Уоррингтона».

Впрочем, спорят не только Пенденнис и его друг Уоррингтон. Как бы вмешиваясь в их спор, сам автор заявляет, обращаясь к своему герою: «Если ты, с фатальной ясностью видя и сознавая ложь всего мира, подчиняешься ей, не выражая своего протеста ничем, кроме смеха; если, погружённый в беспечную чувственность, ты спокойно глядишь, как весь этот злосчастный мир, стеная, проносится мимо тебя; если идёт битва за правду, и все люди чести с оружием в руках заняли свои места на поле боя с той или другой стороны, а ты один лежишь на балконе и куришь трубку вдали от шума и опасности, то лучше бы тебе умереть или вовсе не родиться, чем быть этаким сластолюбивым трусом».

Некоторые персонажи романа (Эллен Пенденнис, Лора, Бланш, эпизодические — Шендон или Бангэй) имели живые прототипы. Но главное — то, что «Пенденнис» — самый автобиографический из романов Теккерея. Годы обучения в школе и университете, его начальные шаги в журналистике и литературе, столичная литературная богема — всё это личные воспоминания автора.

Тем значительнее, что наряду с овеянными меланхолией отступлениями о наивных и прекрасных годах студенчества в книге есть строки, рисующие далеко не идеальный портрет юного героя. Молодой Пенденнис, окунувшийся в жизнь Лондона и старинного университета (название которого — Оксбридж — составлено Теккереем из названий двух знаменитых английских университетов, Оксфорда и Кембриджа), уже не тот мальчик, о котором вздыхают его мать и ее приёмная дочь Лора в провинциальном Фэйроуксе. Перед нами желторотый мот и сноб, запустивший учёбу, прожигающий жизнь на средства матери и жестокий во время своих редких и коротких визитов домой и с близкими людьми, и с любимой когда-то лошадью Ребеккой, которую по его распоряжению уводят со двора лишь потому, что она недостаточно сильна для его веса. И в то же время автор подчёркивает, что, «хоть он и стал любимцем и вожаком молодых людей, намного превосходивших его по богатству и положению в обществе, но был слишком благороден, чтобы пытаться заискивать у них каким-либо самоунижением и раболепием, и не пренебрёг бы самым скромным из своих знакомых, чтобы заслужить благосклонность богатейшего в университете вельможи».

Пен живёт на широкую ногу и делает долги, а в конце концов проваливается на выпускных экзаменах. Но он способен на раскаяние, а со временем и набирается мужества, чтобы (в отличие от самого Теккерея) вернуться в университет и повторно сдать экзамен. Он по-юношески заносчив и жесток, но признаёт ошибки и приносит извинения тем, кого обидел.

В критический момент жизни Пен ощущает себя «игроком, готовым пожертвовать верой и честью ради богатства и светской карьеры», понимает, «что его жизнь всего лишь позорный компромисс». Можно усматривать в этом стремление писателя обелить своего героя. Но в этом, скорее, проявляется объективность Теккерея-художника, стремившегося, в отличие от Диккенса, известного романтической контрастностью расстановки «хороших» и «плохих» персонажей, передать характеры во всей их реальной и сложной противоречивости.

Попытка Теккерея «соревноваться» с Диккенсом в искусстве интриги, пожалуй, безуспешна: «тайна» семьи Клеверингов и Бланш Амори гораздо меньше увлекает нас, чем мудрые выводы о человеческой натуре, к которым писатель приходит, прослеживая судьбу главного героя или наблюдая картины нравов своих современников. Реально существовавшие актёры, художники, политики, упомянутые в романе — это большей частью те, с кем он был лично знаком: дружил, сотрудничал в журналах либо просто встречался в обществе. Характеризуя этих людей, писатель далёк от комплиментарности.

С литераторского обеда «Пен и Уоррингтон вместе шли домой пешком в лунном свете.

— Ну, теперь, — сказал Уоррингтон, — когда ты повидал литераторов, скажи мне, так ли далёк я был от истины, говоря, что в этом городе есть тысячи людей, которые не пишут книг, но ничем не отличаются по уму и образованности от тех, кто их пишет?

Пен вынужден был признать, что люди из литературного мира, с которыми он познакомился, за весь истекший вечер не много сказали достойного того, чтобы это запомнить или цитировать. По сути, за весь вечер ни слова не было сказано о литературе. И мы можем по секрету сообщить тем непосвящённым, кто стремится узнать обычаи литераторов, что нет круга людей, где бы так мало говорили о книгах, а может быть — и читали так мало, как среди пишущей братии».

От себя добавим: не много изменилось в этом кругу за полтора столетия. И нравы российских писателей ничем не отличаются от нравов их британских собратьев...

Говоря так, мы подобно великому англичанину, рискуем навлечь на себя гнев «пишущей братии». Что ж, это было бы еще одним доказательством справедливости этой оценки. Хотя ещё Ф. Достоевский в письме к Н. Страхову передавал слова редактора «Отечественных записок» А. Краевского: «Диккенс убит... Теперь нам Теккерей явился, — убил наповал. Диккенса никто и не читает теперь».

А разве не напрашиваются вполне определённые ассоциации при чтении строк, описывающих поведение Пена, когда он решился занять место в парламенте? Разве полтора столетия спустя мы — не в Англии, а у себя в России — не видим, как кандидаты «смеются с каждым, кто желает посмеяться, пожимают руки направо и налево с великолепно разыгранной сердечностью» подобно так давно жившим английским джентльменам, которые хотели «втереться в доверие к избирателям»? Не потому ли так понятны нам слова русского литератора середины XIX в. Александра Дружинина, много сделавшего для популяризации Теккерея в России, который, сравнивая его талант с манерой Диккенса, заметил: «Он казался слишком резким, слишком охлаждённым, слишком придирчивым. Разница талантов повела к разнице воззрений. Читая записки Эстер в „Холодном доме“, читатель восклицал: „Нет, это слишком уж сладко“; задумываясь над страницами „Пенденниса“, тот же читатель произносил: „Нет, это уж слишком безжалостно!“».

О «безжалостности» этой книги Теккерея говорила и Маргарет Олифант (1828—1897), автор более ста романов, биографий, историко-философских сочинений:

«В „Пенденнисе“ <...> мы встречаем Уоррингтона <...> и милейшего Артура Пенденниса, с виду <...> похожего на ангела. Досадно, что такой достойный человек, как Уоррингтон, влачит убогое существование и <...> строчит в вечерние часы статейки, судьба которых ему совершенно безразлична. Никто лучше м-ра Теккерея не может описать бесцельность человеческого бытия и показать, как с каждым днем уходят без следа дарованные от природы редкостные силы. <...> И сам Артур Пенденнис, при всей своей пригожей внешности, успехах в свете, славе романиста — в конце концов, всего только пустейший малый <...> и там, где нам следовало бы восхищаться, мы, к сожалению, больше склонны презирать. <...> Нам не в пример приятней повстречаться с Гарри Фокером, создание которого — особая заслуга м-ра Теккерея. <...> Славный Гарри Фокер звёзд с неба не хватает, не отличается благовоспитанностью и слабоват в правописании, и все же это воплощение порядочности, непоказного, истинного мужества и неподдельной доброты. <...> И лишь в одном „Пенденнис“ хуже „Ярмарки тщеславия“: Бланш Амори намного омерзительнее Бекки, поскольку уступает ей в уме».

Но, как писала в 1976 г. в комментариях к своему переводу «Истории Пенденниса» Мария Лорие, «независимо от того, рассматривать ли „Пенденниса“ как шаг вперёд или назад по сравнению с „Ярмаркой“, это, несомненно, один из лучших английских романов XIX века — столько в нём мудрого милосердия, юмора и сдержанной иронии, такое знание жизни и человеческой природы, так интересны нарисованные в нем картины английской действительности».

Если эта оценка М. Лорие не вызывает возражений, то некоторые другие ее мысли можно бы оспорить: в этой книге, считает маститый переводчик, «не осталось сарказма <...> против купцов, лезущих в аристократы, и аристократов, воплощающих в себе все мыслимые пороки. Теперь Теккерей находит хорошие черты и в старой леди Рокминстер, и в забулдыге Шендоне, и в суетном снобе майоре Пенденнисе».

Как уже было сказано, и в предыдущих романах Теккерей изображал живые, а значит — противоречивые людские характеры. А прототипом «забулдыги» Шендона, между прочим, был издатель, поэт и эссеист Уильям Мэггин (1793—1842), главный редактор «Фрэйзерс Мэгэзин».

Но из чего же сделан вывод о «суетном снобизме» майора? Очевидно, в советских условиях было удобно (или необходимо) увидеть его, прежде всего, в борьбе аристократа с намечавшимся по юношеской пылкости Артура мезальянсом: юный Пен по уши влюбился в актрису Фодзерингэй, заученно и эффектно произносящую классические монологи со сцены, а в жизни — ограниченную и полуграмотную дочь пьяницы Костигана, мещаночку, на добрых десять лет старше своего вздыхателя. Старательно избегает переводчица передачи безграмотной речи этих персонажей (исключение, правда, составляет удачно переданное ею упоминание майором об орфографических ошибках, которые допускает эта девица в письме), резко контрастирующей с рафинированным языком Пенденниса-старшего, опуская (!) столь важный момент в диалоге, как непонимание Костиганом употребляемых майором французских выражений.

Мне могут возразить, что, называя майора суетным снобом, Лорие цитирует автора: «Сей мудрый и суетный человек», — читаем о нём в главе пятнадцатой. Увы! «Суетный человек» — натяжка переводчицы.

В оригинале в этом месте стоит: «This worthy and worldly philosopher», что вполне можно было бы перевести как «этот достойный и светский философ»! Точно так же в следующей главе Лорие переводит слова, относящиеся к этому персонажу — «in a manner so condescending» то есть, «столь снисходительно», как «кичливо», а это, смеем заметить, далеко не одно и то же. Таким образом, переводчица использует недопустимый приём: привносит в авторский текст своё собственное (или заданное?) отношение к персонажу.[15]

В дальнейшем Пенденнис увлекается дочерью привратника Фанни. Но наставления благородного музыканта Бауза, разделявшего, некогда его восторги перед актрисой, удерживают его от сближения с девушкой, Майор не видит в возможной «шалости» племянника ничего предосудительного, тогда как Эллен полагает, что в случае, если её сын соблазнил Фанни, он обязан на ней жениться. Кто прав в этом случае? Конечно легкомыслие Артура по отношению к невинной девушке могло бы стать причиной несчастья. С другой стороны, брак мог бы сделать несчастными обоих... Ведь Бауз справедлив, когда говорит, что «плутовка» Фанни «всех обхаживает», что у неё из ухажёров «уже составился целый салон, а если никого нет, пробует свои чары на немце пекаре в лавке или обвораживает чернокожего метельщика на перекрёстке». Едва ли поэтому справедлива Лорие, называя Фанни «образом романтизированным и не слишком достоверным». Неразборчивая в своих симпатиях Фанни никак не напоминает романтическую цельную натуру, но вполне достоверна в своей неразборчивости. Тем более, что, по словам той же М. Лорие, «...строгие ограничения на писателей середины XIX века накладывала викторианская мораль. <...> Конечно, в жизни всё было иначе, чем изобразил автор, и можно не сомневаться, что уже в то время читатели его круга — мужчины отлично это понимали, а женщины догадывались».

А что же майор? Он клянётся Эллен, что Артур «невиновен» и сам себе признаётся, что готов поклясться в чём угодно, лишь бы утешить «святую душу» невестки. Ложь во имя спасения — сколько раз человечество задавалось вопросом о её правомочности!.. К чести Артура, дяде не пришлось лгать его матери.

Но ведь и трезвый, благородный Уоррингтон полагает, что «когда грозит опасность — самое лучшее повернуться к ней спиной и бежать куца глаза глядят»! В то же время он признаётся: «Я не был бы тем, чем ты меня видишь, если бы сам поступал, как советую другим»... И в дальнейшем мы узнаём, что Уоррингтон имеет все основания давать другу советы, поскольку некогда тоже побывал в подобной ситуации, последствия которой, по сути, сломали его жизнь.

Однако Теккерей усматривает мезальянс не только в увлечениях своего героя женщинами более низкого круга. «Однажды созданные персонажи сами ведут меня, и я лишь следую их указке», — сознавался писатель. И мы замечаем, как он искренне радуется, когда Пен разочаровывается в Бланш Амори — блистательной светской барышне, очаровательной в своих песенках и стишках, но бездушной и расчетливой, капризной и эгоистичной.

«...Своим романом, — писала М. Лорие, — автор утверждает, что человеку грозит куда большая опасность, чем увлечение богатой и легкомысленной женщиной, а именно — разочарование в людях, душевное очерствение и цинизм, и от этой-то страшной, по мнению Теккерея (с которым трудно не согласиться — С.Щ.), участи он в конце концов спасает своего героя».

Артур Пенденнис находит спасение в доброй и любящей Лоре, в детях, которые, как и их мать, «не мешая ему замыкаться в себе во время приступов ипохондрии, <...> потом всегда готовы вновь окружить его лаской и доверием».

Мы готовы откликнуться на призыв автора принимать его героя таким, каков он есть — «просто человек, как вы и я». Но, пожалуй, едва ли не самым сильным впечатлением от романа остаются для нас именно рассуждения Теккерея о человеке и об изменениях, которые происходят с нами в течение жизни.

Зря всё-таки Теккерей сокрушался, полагая, будто ему «не догнать» Диккенса! «История Пенденниса» написана в один год с «Жизнью Дэвида Копперфилда». При сопоставлении этих двух автобиографических книг со всей очевидностью становится понятно, что роман Диккенса — сказка, увлекательная, сентиментальная — порой до слащавости, в чём-то по-настоящему трогательная, местами — назойливо нравоучительная. Наблюдательность же Теккерея, тонкость психологического анализа в «Пенденнисе» поразительны. Пространный пассаж из главы LIX, на наш взгляд, сделал бы честь любому автору психологического романа XX века, а потому позволим себе привести его здесь полностью:

«Мы очень мало меняемся. Когда мы говорим, что этот мужчина или та женщина не таковы, какими были на нашей памяти в юности, и отмечаем (конечно, с осуждением) изменения в наших друзьях, мы, возможно, не учитываем, что обстоятельства только выявляют скрытые дефекты или качества, а не создают их. Сегодняшние эгоистическая апатия и равнодушие — это следствие вчерашней эгоистической страсти и домогательств; презрительность и изнурённость, кричащие vanitas vanitatum, — всего лишь утомлённость нездорового аппетита, пресыщенного наслаждением; наглость преуспевшего parvenu — это лишь неизбежное продолжение карьеры алчного борца; изменения в нашем образе мыслей похожи на седину или морщины, это только завершение роста и увядания, предопределённых всему, что смертно: белоснежное ныне было некогда чёрным как смоль; нынешняя неповоротливая тучность была всего несколько лет назад пылким румяным здоровьем; эта спокойная усталость, терпимая, отрешённая и разочарованная, была ещё недавно неистовым и пламенным честолюбием и всего лишь преобразилась в покорное спокойствие после многих битв и поражений. Счастлив тот, кто способен с таким благородством вынести это банкротство и мужественно, скрепя сердце, отдать победительнице Судьбе свой сломанный меч! Разве не страшно тебе, друг-читатель, раскрывший эту книгу ради нескольких минут лёгкого чтения, но отложивший её для мрачных раздумий, не страшно разве тебе подумать, как ты, подытожив свои успехи или поражения, заняв достойное положение или безвестное и безнадёжное место в толпе, пройдя через такое количество боёв и поражений, успехов, преступлений и раскаяний, тебе лишь известных, ты, который так часто влюблялся и охладевал, плакал и снова смеялся, — подумать, что ты — тот самый Ты, кого помнишь ещё ребёнком, до того, как начался твой жизненный вояж? Он был успешным, и ты входишь в порт — капитан-победитель, кивающий у борта ликующим возгласам людей под пушечный салют, но под звездой на твоей груди никому не известная печаль. Или ты потерпел кораблекрушение и без всякой надежды привязал себя к мачте где-то в открытом море... Тот, кто тонет, так же, как тот, кто преуспел, совершенно одинаково думают о доме и вспоминают время, когда они были детьми: ты одинок на теряющемся из виду обломке мачты — одинок и посреди аплодирующей тебе толпы».