Диккенс и Теккерей

После завершения «Пенденниса» Теккерей серьёзно занимается изучением XVIII века. Перенеся в 1849 г. тяжёлую болезнь и опасаясь, что в случае его смерти дочери будут сильно нуждаться, Теккерей решил начать чтение лекций, чтобы поправить своё материальное положение.

Лекции Теккерея сочетали в себе литературные портреты, воссоздание характеров его любимых английских писателей XVIII в., общей атмосферы и литературного быта того времени, тонкий анализ произведений и отдельных персонажей. Он первый заговорил о литературе и писателях так свободно, с таким страстным желанием заглянуть в их внутренний мир, в их творчество. Говоря о роли и назначении литературы, Теккерей осмысливал и свои собственные творческие позиции.

Весной 1851 г. его лекции проходили в одном из самых фешенебельных залов Лондона. Не отличавшийся ни особо сильным голосом, ни ораторским мастерством, ни артистизмом Диккенса, он очень волновался и читал по рукописи, однако имел успех.

Специально приехавшая Шарлотта Бронте восхитилась содержанием лекций, но, видимо, памятуя о своей полной лишений юности, была шокирована «чрезмерной светскостью» Теккерея, тем, что его аудиторию составляли «сливки общества». Хотя, по словам Ивашёвой, «бывая в аристократических салонах, он держал себя с достоинством, которое воспринималось иными как высокомерие», и только «за бутылкой вина в литературных кабачках и клубах шутки его бывали по-раблезиански солоны, а часто беспощадны. Все виды ханжества были ему не только чужды, но и омерзительны».

Работая над лекциями об английских литераторах, писатель одновременно вынашивает планы нового романа. «История Генри Эсмонда» обнаруживает доскональное знание Теккереем описываемой эпохи, которая давно привлекала его. Язык книги стилизован под слог времени королевы Анны (1702—1714), здесь много моралистических отступлений, латинских цитат, параллелей с библейскими и мифологическими персонажами. Для создания иллюзии принадлежности романа к давней эпохе автор даже настоял, чтобы первое его издание набиралось старым шрифтом и печаталось на особой бумаге с соблюдением норм той поры. Однако совершенно очевидно, что естественное пользование стилем не исключает собственных авторских наблюдений, свойственного самому Теккерею юмора.

В отличие от предыдущих книг, «История Генри Эсмонда» представлялась автору настолько серьёзной, что он решил отказаться от публикации её отдельными выпусками. «Здесь самое лучшее, что я могу сделать, — сказал Теккерей в конце 1852 г., получив американское издание „Эсмонда“. — Я дорожу этой книгой и хотел бы оставлять её, уходя, как свою визитную карточку».

Роман написан в период с сентября 1851-го по май 1852 г. Внутренним толчком к его созданию послужило глубокое душевное потрясение — разрыв с Джейн Брукфилд, женой священника — кембриджского друга писателя, отношения с которой на протяжении нескольких лет заполняли его личную жизнь. По некоторым данным, в 1851 г. Джейн и Теккерей стали любовниками, и Уильям Брукфилд (1809—1874) вынужден был отказать другу от дома. Описывая в романе ревнивую привязанность Генри Эсмонда к леди Каслвуд, страдающей от бездушия супруга, Теккерей передавал собственные переживания.

«Я пишу книгу, полную душераздирающей меланхолии, которой отмечено моё нынешнее состояние», — писал он леди Стэнли[16] в октябре 1851 г.

«Любовь, — утверждает Теккерей от имени своего героя, — как бы ни освящала её церковь, как бы ни молились о ней священники, умирает. Я часто думал о том, что тут уместны были бы и посещения больной, и соборование, и отходная молитва, и abi in расе. Как и все смертное, она имеет, конечно, своё начало, развитие и конец. Она даёт бутоны, распускается под солнечным сиянием, увядает и сохнет... В домах, где на место сокровенной, священной любви приходит разлад, поселяется лицемерие, и каждый лжёт своему ближнему. Супруги фальшиво ухмыляются, встречая гостя, и надевают маску вежливости или миролюбия. Жена притворно улыбается сквозь слёзы своему повелителю, сколько бы колотушек от него ни получала, и лжёт, поучая маленького Джека почитать дорогого папеньку, лжёт дедушке, заверяя его, будто совершенно счастлива. Слуги, с непроницаемым видом стоящие за стулом хозяина, притворяются, что не ведают о домашних баталиях. И вся жизнь с утра до ночи проходит во лжи».

Как отмечал ещё в июне 1853 г. журнал «Хогс Инстрактор», в этой книге Теккерею удалось показать «воздействие обстоятельств на человеческий разум».

«В жизни человеческой, — рассуждает мемуарист, — не раз случаются штормовые ветры, сбивающие нас с курса и выбрасывающие на скалы. Тогда лучшее, что мы можем сделать, — это искать в этих скалах укрытия».

Судьба Генри Эсмонда печальна. Он объявлен незаконнорождённым, а доказать «законность» своего происхождения не хочет, чтобы не запятнать чести семьи своего кузена Франка Каслвуда, хотя этот последний сам признаёт себя недостойным занимать положение главы рода.

Эсмонд безнадёжно влюблен в эгоистичную красавицу Беатрис, сестру юного Каслвуда. Ради того, чтобы завоевать любовь девушки, он поступает на военную службу, поддерживает изгнанную династию Стюартов и даже лично готовит государственный переворот. Но, приняв участие в войне за испанское наследство, ближе познакомившись с политическими деятелями и подробностями их борьбы, Генри осуждает кровавую бойню, отвергает платформы борющихся партий и уходит на покой. Убедившись ещё и в том, что Беатрис не достойна ни любви, ни уважения, он соединяет свою судьбу с леди Каслвуд, матерью Фрэнка и Беатрис, и уезжает в Америку.

Эсмонд давно живёт, дышит обожанием леди Каслвуд, которая, будучи на восемь лет старше, несомненно, тоже испытывает к нему тайную пылкую страсть. Может быть, поэтому она то и дело старается убедить себя, Гарри и окружающих в том, что бедный малый становится причиной несчастий её семьи. Казалось бы, герой обретает желанное счастье, когда после смерти милорда Каслвуда «ссора была забыта... Его госпожа всегда была в его сердце... Его возлюбленная госпожа, которая была его сестрой, матерью, богиней в юные годы. Теперь она уже не была богиней, ибо он знал её слабости, а по образу мыслей, по количеству страданий и обретённому благодаря им опыту стал старше её. Но она более страстно любима им как женщина — возможно, более обожаемая, чем тогда, когда была его идолом. В чём секрет? Кто может отгадать, почему её маленькая ручка для него дороже всего? Вот она рядом, и сын её здесь, его дорогой мальчик. Вот она, плачет от счастья, сжимая обеими руками его руку. Это был восторг примирения».

Однако в то же время Эсмонд терзается необъяснимой мучительной страстью к расчётливой и чёрствой Беатрис. «В чём смысл преданности в любви и где её начало? — размышляет герой романа. — Помимо всех своих чар, возлюбленная Эсмонда имела тысячу недостатков. Она была надменна и легкомысленна, ветрена и лжива, не в её характере было чтить кого-либо. Во всём, даже в красоте, она была полной противоположностью матери, женщине абсолютно не эгоистичной и преданной. Беатрис была хороша собой, но люди не раз говорили у неё за спиной, что её мать куда красивее и выглядит моложе... И всё же быть подле нее, слушать её было для Эсмонда высшим наслаждением».

Фрэнк того же мнения о сестре и матери: Беатрис «думает только о себе, все остальные ей безразличны. Если она не затеет ссоры, то не ощущает радости жизни. А наша мать — наша мать ангел, Гарри».

В отличие от Бекки Шарп, Беатрис не лицемерит, не скрывает своих целей: «Да, я смиренно соглашаюсь, признаюсь, каюсь: мне нужен хороший муж. Что в этом плохого? Моя внешность — это моё богатство. Подходите, купите, купите! Я не умею ни шить, ни прясть. Зато знаю двадцать три карточные игры и новейшие танцы. Умею охотиться на оленя и полагаю, что смогу попасть в птицу влёт. Могу болтать сальности не хуже любой из своих сверстниц и знаю достаточно историй, чтобы развлекать самого надутого супруга не менее чем тысячу и одну ночь. У меня недурной вкус на одежду, драгоценности, азартные игры и старинный китайский фарфор. Я люблю чернослив в сахаре, кружева, оперу и всяческие дорогие пустяки. У меня есть обезьянка и негритёнок, попугай и спаниель. И мне нужен муж!»

Каков же этот «хороший муж»?

«Плохая жена выйдет из Беатрис Эсмонд, думал Генри, если только её муж будет рангом ниже принца. Она была рождена, чтобы блистать на пышных ассамблеях, украшать собою дворцы и королевскую свиту, чтобы повелевать и плести политические интриги, а не сидеть дома за починкой чулок для детей бедняка мужа!.. Она была принцесса, хоть и не имела за душой ни шиллинга».

Юная Беатрис, тем не менее, весьма неглупа и способна на меткие характеристики. Вот как она, став фрейлиной королевы Анны, толкует о докторе Свифте: «Ох, уж эти пасторы! Ненавижу их всех! Есть тут один ирландец, жалкое созданье! Ни одного воскресенья не пропустит, чтобы не побывать при дворе, где осыпает меня комплиментами. Жуткий тип! Если хотите знать, каковы они, пасторы, понаблюдайте за ним, послушайте его речи. Все они одинаковы, епископы, или бонзы, или индийские факиры. Все норовят повелевать, все стращают грядущим царствием Божьим и ждут, чтобы все мы валились на колени и просили у них благословения. А злословят, святоши, хуже всякого придворного, хуже любой зловредной старухи. Я слышала, как этот м-р Свифт на днях зубоскалил над мужеством милорда герцога Мальборо. Ха! Презренный дублинец! Только потому, что его светлость в немилости и эта дерзкая болтовня может дойти до слуха её величества и ласкать слух миссис Мэшем!»

Великий Джонатан Свифт показан в романе эпизодически, глазами Генри Эсмонда. «Он смотрел бы на меня с должным любопытством, будь я знатной титулованной особой со звездой на мундире. При дворе доктор обращал взгляд лишь на именитейших вельмож. Он писал для них сатиры, воевал с их врагами, бичевал и задирался ради служения им — надо сказать, довольно искусно... Теперь, говорят, он утратил былой интеллект, позабыл свои ошибки и свою ярость против человечества. Я всегда считал его и Мальборо величайшими личностями своего времени. Здесь, среди наших тихих лесов, я читал его книги (кто же их не читал?) и представлял себе этого гиганта, одинокого поверженного Прометея, вопиющего, покуда ястреб терзает его... Я не любил этого мистера Свифта и много слышал о его обращении с людьми. Он мог льстить знатным и задирать слабых, и мистер Эсмонд, более молодой и пылкий, нежели теперь, был исполнен решимости при встрече с этим драконом не бежать от его зубов и огнедышащей пасти». Эсмонд описывает две свои встречи с гениальным ирландцем. При первой сатирик, приняв его за мелкого клерка, ведёт себя с ним вызывающе пренебрежительно. Вторая встреча происходит в высшем свете. «Доктор нахмурился, покраснел и так сконфузился, что в течение всего обеда едва ли вымолвил хоть одно слово: этого Голиафа ума мог порой сразить и мелкий камешек».

Вполне вероятно, что эти сцены навеяны автору его рассуждениями в лекции о Свифте: «Хотелось бы нам встретиться с ним в жизни или нет? Я был бы счастлив чистить обувь Шекспира, только бы жить в его доме, иметь возможность преклоняться перед ним... Я был бы счастлив в молодости жить в Темпле рядом с Филдингом, слышать как он болтает, отпускает шутки за завтраком или за кружкой лёгкого пива... Но Свифт? Он оскорблял человека, делая ему одолжение, доводил женщин до слёз, ставил гостей в дурацкое положение, изводил своих несчастных друзей и бросал пожертвования в лицо беднякам. Нет, настоятель не был ирландцем — ирландцы всегда помогали людям с добрым словом на устах и с открытым сердцем».

Но в той же лекции Теккерей называет этого жёлчного сноба «величайшим гением». И герой-рассказчик, вслед за своим создателем, тоже по-своему справедлив к нему: «Свифт, глумившийся над всем человечеством, и над собою не в последнюю очередь, — пишет Эсмонд, — имел дар преданности своей партии и любил своих вождей, обращавшихся с ним хорошо, и после их падения».

В книге более или менее подробно прописаны многие реальные исторические лица: генералы Мальборо и Уэбб, политик и философ Болинброк, поэты Аддисон и Стил и др.

Если воины Мальборо и Уэбб обрисованы с большей или меньшей долей уважения[17], то никто из политиков этой чести автором не удостоен.

«Каждый политик, — пишет Теккерей, — как Локит и Пичем, ньюгэйтские главари из „Оперы нищих“, позже написанной м-ром Гэем, владеет некими документами и свидетельствами, способными отправить другого на виселицу, и не смеют пускать это своё оружие в ход лишь потому, что у их ближнего в кармане лежит подобное».

Претендент на престол, Джекоб Стюарт, на которого Эсмонд долгое время работает, оказывается волокитой, пьяницей и картёжником. «И за таких-то смертных нация готова страдать, партии ведут борьбу, а воины проливают кровь на поле битвы!» — горько восклицает автор мемуаров.

Разумеется, и сам писатель, и его современники не могли не задумываться о личностях своих лидеров.[18] Как и над такими вопросами: «Есть ли в Англии общественный деятель, безоговорочно верящий в свою партию? И есть ли такой сомневающийся, который бы не сражался за нее?» Есть тут о чём задуматься и нынешнему читателю.

Теккерей уже в этой книге снисходителен к человеческим порокам.

«Ах, никто не знает ни силы своей, ни слабости, — пишет его герой, — пока их не выявит случай. Если есть у человека причины стыдиться иных мыслей своих или деяний, то, безусловно, есть и такие, память о которых вселяет в него гордость: прощённые обиды, подавленные искушения и трудности, преодолённые терпением».

И мачеха Гарри, вдовствующая виконтесса Каслвуд, безусловно, высказывает точку зрения самого автора своим метким замечанием: «Многие святые обрели Рай после того, как у них появилось множество поводов для покаяния».

Кажется, со всеми недостатками людей способен смириться писатель и его герой. Может быть, только одной категории рода человеческого не в состоянии принять Теккерей: самодовольной посредственности. Не потому ли так язвительна его характеристика Тома Ташера, однокашника Гарри по колледжу, впоследствии ставшего викарием в Каслвуде! Поначалу кажется, что сравнение персонажей не в пользу главного героя: Гарри любит покутить в кабачках — Том не пропускает лекций; Эсмонд ищет истину, сомневается в выборе веры — Ташер «никогда не позволял своему рассудку свернуть с предначертанного университетом пути». Но вот Теккерей добавляет новые штрихи к портрету «пай-мальчика» и освещает его образ новым светом:

«Честный Том никогда не предавал товарища, если у того был влиятельный друг: он обладал естественной тягой к великим. Не лицемерие заставляло его льстить, а склад ума, всегда добродушного, услужливого и подобострастного».

«Гарри позволял себе увиваться за всеми девятью музами, потому не заслужил особой благосклонности ни одной из них, тогда как Том Ташер, который имел к поэзии склонности не больше, чем какой-нибудь пахарь, тем не менее, упрямым постоянством и раболепием перед Каллиопой добился премии и определённой репутации в университете и колледже в качестве награды за свою учёность», хотя «любил шутку, если, по счастью, понимал её, и охотно участвовал в попойке, особенно если за неё платил другой, а в компании был какой-нибудь молодой лорд».

Достойно внимания, что позже, в «Виргинцах», Теккерей сообщает читателю о браке Ташера и Беатрис Эсмонд и о получении этим пошлым карьеристом епископского сана...

Итак, писателя интересуют не столько исторические события, сколько мотивы человеческих поступков. Между тем, убеждая читателя не искать в его сочинении описания битв и других исторических событий, Эсмонд-Теккерей на деле столь ими увлечён, что к нему вполне можно отнести слова о Гомере, вложенные им в уста Джозефа Аддисона: «Перечисление кораблей у Гомера всегда были для меня утомительны; во что бы превратилась поэма, если бы писатель вздумал перечислять имена всех капитанов, лейтенантов и рядовых!»

В беседе Гарри с Аддисоном находит дальнейшее развитие антивоенная тема, звучавшая в «Барри Линдоне» и «Ярмарке тщеславия».

«Восхищаюсь вашим искусством, — говорит Эсмонд поэту. — Полная убийств кампания превращается в военную музыку, словно сражение в опере, а крики невинных жертв обретают гармонию, когда наши победоносные гренадеры входят в деревни. Да знаете ли вы, что это было за зрелище!.. Какой такой триумф вы торжествуете? Какие позорные и страшные сцены разыгрывались под начальством нашего командующего, спокойного, словно он не от мира сего! Уверен, что наш вождь не более обращал внимание на крики младенцев, чем на блеющие стада. А наши головорезы с одинаковым пылом проливали кровь тех и других. Мне стыдно было за своё ремесло, когда я смотрел на чинимые ими на глазах у всех ужасы. В ваших лощёных стихах вы создаёте величавый образ улыбающейся победы. Говорю вам, это дикий, искажённый, вульгарный идол! Варварский, кровавый, отвратительный. Вы, великие поэты, должны показывать войну, какой она есть: уродливой и жуткой, а не красивой и безмятежной. Сэр, прими вы участие в кампании, поверьте, вы никогда бы не стали её воспевать!»

А в другом месте автор мемуаров пишет о другой кампании: «Мы находили населённые пункты, гарнизон которых составляли инвалиды, женщины и дети. Они были бедны в результате этой бедственной войны, а нашей задачей было грабить этих голодающих несчастных, последнее выметать из их закромов и срывать с них последние лохмотья. Нас послали в экспедицию, целью которой были убийство и грабёж. Наши солдаты совершали деяния, о которых честному человеку стыдно вспомнить».

Мемуары Эсмонда — это рассказ умудрённого жизнью человека,осознавшего тщетность своих былых возвышенных и честолюбивых устремлений. Это взгляд на жизнь и самого Теккерея — мудреца, приемлющего этот свет таким, каков он есть (за исключением войны), иронически усмехающегося над людскими слабостями и над возможной бессмысленностью своего утверждения добра и благородства.

В 1852 г. Теккерей в сопровождении своего секретаря — художника Э. Кроу, английского поэта Артура Клафа и американского публициста Дж. Лоуэлла выехал с лекциями в Америку, и вскоре там возрос спрос на сочинения английских писателей XVIII века, о которых говорил лектор. После этой поездки он склонен был повсеместно расхваливать Америку, но второе путешествие за океан, которое он совершил через четыре года, вызвало у него, скорее, раздражение. Вот характерное для этой поездки воспоминание: «Одна дама голубых кровей сказала мне на званом обеде в Нью-Йорке: „Меня предупреждали, что вы мне не понравитесь, и вы мне не понравились.“ А я ответил: „Мне совершенно безразлично, понравился я вам или нет.“ Её это невероятно удивило»...

Между двумя поездками в США, то в Англии, то на континенте, Теккерей работал над романом «Ньюкомы» (1855).

Приступая к работе, Теккерей жаловался, что повторяется, завидовал неутомимому воображению Диккенса. Результат, однако, доказывает тщетность его тревог. Серьёзный американский теккереевед Гордон Рэй называет роман самой насыщенной книгой во всей викторианской эпохе. Современная английская писательница Маргарет Дреббл отмечала в таких романах «длинноты, но этих длиннот очень много и в самой жизни, и викторианцы привлекают именно сочетанием скуки и драматизма — тем самым, что составляет удел каждого обыкновенного человека».

Честертон расценивал «Ньюкомов» как «осеннее богатство» чувств автора, говорил о его восприятии жизни как «печального и священного воспоминания».

Повествование в романе ведётся от имени Артура Пенденниса. «То было в дни моей юности. Когда я вспоминаю их, расцветают опять розы, и соловьи запевают над тихим Бандемиром», — меланхолически начинает он свой рассказ аллюзией на строки из поэмы Т. Мура «Лалла-Рук» (1817).

Роман прослеживает родословную четырёх поколений Ньюкомов и их судьбы. Здесь великое множество второстепенных персонажей, среди которых — знакомые читателям Пенденнис, его жена Лора, его дядя, его друг Уоррингтон, и упоминаются Бланш Амори-Клеверинг, и даже сын Родона и Бекки Кроули, и лорд Стайн, и Доббин из «Ярмарки тщеславия».

Книга не просто изобилует меткими авторскими наблюдениями над естественными человеческими свойствами, наводнена глубокими рассуждениями об общественных нравах: она переполнена ими, способна ошеломить.

В «Увертюре» к роману автор беседует с многочисленными басенными персонажами, словно намекая на повторяемость человеческих типов с их пороками и достоинствами.

«Я никогда не видел тех, кого описываю, не слышал разговоров, которые они ведут между собой», — заверял Теккерей. Правда, порой утверждал совершенно обратное: «Мне часто говорят, что мой очередной герой надуман, но я-то знаю, что он такой и есть и взят из жизни».

В центре романа — полковник Томас Ньюком, в значительной степени списанный Теккереем с любимого отчима, майора Кармайкла-Смита. Этот добрый человек сродни своему кумиру Дон-Кихоту, непрактичный и осыпаемый насмешками. (Не зря, работая над этим романом, Теккерей перечитывал бессмертное творение Сервантеса! «Я не получаю удовольствия от чтения „Дон Кихота“, — говорил он. — У меня только становится грустно на душе».) И всё-таки это не маска наивного добряка на манер мистера Пиквика. Полковник способен гневно наброситься на перекочевавшего в этот роман из «Истории Пенденниса» пошляка Костигана за исполнение в клубе непристойной песни.[19]

Он сгоряча в самых резких выражениях отзывается о своём приятеле, «уважаемом офицере кавалерии» Томасе де Бутсе. И в то же время этот последний, пересыпающий речь отборной бранью, «рычит» на бездушного и циничного Барнса, племянника полковника: «Не худо бы вам, молодой человек, хоть немного походить на него. Его прозвали Дон-Кихотом... Но он один из храбрейших офицеров, один из добрейших людей и не корчит из себя чёрт-те что, хотя у него есть причины гордиться собой!»

Только что возвратившийся из Индии полковник глубоко оскорблён тем, что сводный браг Хобсон Ньюком приглашает его зайти в гости через несколько дней после встречи. Известен случай с самим Теккереем и его знакомым: «Когда он приехал в Англию, — вспоминал писатель, — я отправился его проведать и пригласил отобедать со мною ровно через три недели... Он не явился: „Если бы ты приехал в Индию, двери моего дома были бы открыты для тебя и для твоих друзей. Но вот я приезжаю в Англию, и ты меня зовёшь обедать через три недели!“ Пока все эти люди живут в Индии, они лелеют в сердце образ Англии, радушия родного дома, а когда приезжают, их ждёт разочарование».

Когда становится ясно, что заработанных им ранее денег недостаточно, чтобы обеспечить себе и сыну должный уровень жизни, полковник возвращается в Индию. Там он вступает в некий Бунделкундский банк и возвращается в Англию одним из членов совета его директоров. До поры он не знает, что «это было одно из многих надувательств, которые существуют за счёт простаков, гражданских и военных». В Лондоне полковник Ньюком снова живёт широко, вовлекая многих своих друзей в аферу, о которой сам понятия не имеет. Он приобретает определённую популярность, и его даже приглашают принять участие в выборах в парламент. Близкие пробуют отговорить полковника от этого предприятия. Но многие настаивают на его кандидатуре. Радикал Уоррингтон, например, считает, что полковник, хоть и не разбирается в политике, должен стать депутатом, поскольку он честный человек. И Томас Ньюком наивно верит, что этого достаточно для подобного шага...

Подумайте, как это точно подмечено! Вспомните, как много людей в начале 90-х годов минувшего века в нашей новой России шло в депутаты, чтобы в органах власти было больше честных людей! Как часто мы голосовали и продолжаем, хоть и не так уверенно, как тогда, голосовать за человека мало компетентного в политике и экономике, но честного — и против высококвалифицированного подлеца!..

Между прочим, в 1857 г. Теккерей и сам баллотировался на выборах в парламент от Оксфорда, но проиграл. Однажды он стал свидетелем схватки своих сторонников с приверженцами конкурента. Недолго думая, он бросился разнимать дерущихся: эта сцена была словно разыграна по сценарию, записанному Теккереем в 69-й главе «Ньюкомов»...

Пройти через горнило парламентской печи, сжигающей множество добрых начинаний, полковнику помешал крах Бунделкундского банка. Разорение, позор, нищета, попрёки матери его снохи — «таков итог его почти семидесятилетней свободной и блестящей жизни, доброй и честной; такова награда благородному сердцу, эпитафия доблестного воина, сражавшегося в двадцати битвах и пронесшего через всю жизнь милосердие, человека, имя которого произносили, благословляя его».

Жизнь Томаса Ньюкома заканчивается в богадельне школы Серых Монахов, где некогда он учился, — так здесь, как и в «Истории Пенденниса», называет писатель закрытую школу «Чартерхауз». Символическое возвращение героя на круги своя заставляет вспомнить слова, сказанные автором в начале книги: «Как бы много ни добился в жизни человек, как бы ни был он неудачлив, сколько бы лет он ни прожил среди недугов, тягот, славы или разочарований — рассвет жизни ярко сияет для него, ранние печали и радости остаются для него навсегда самыми дорогими». Потому жизнь в богадельне кажется этому человеку райским благоденствием. Потому на зов Всевышнего отвечает он, как отвечал на перекличке и в отрочестве, и вернувшись в стены школы жалким нахлебником.[20]

С поразительной силой достоверности передал Теккерей на примере своего героя все печальные этапы старения, старости, дряхлости человека, как и безжалостную мудрость его конца...

Полковнику Ньюкому присуща свойственная самому Теккерею естественная любовь ко всем детям. Он щедро платит добром за добро, которым одаряют люди его обожаемого сына Клайва.

История Клайва во многом автобиографична, хоть автор, опять-таки, не растворяется полностью в своём герое. Как и Теккерей, Клайв родился в Индии, а после был отправлен в Англию, где учился в школе Серых Монахов. Как и для Теккерея, для его героя «годы обучения живописи дома и за границей были лучшими во всей жизни». И так же, как у его создателя, школьные тетради Клайва испещрены карикатурами на учителей и соучеников.

Трудно согласиться с советским комментатором романа Г. Шейнманом, полагавшим, что автор исподволь даёт читателю убедиться в «незначительности, бесхарактерности, безликости» Клайва. Всё, что мы читаем о молодом герое, говорит об обратном.

А. Дружинин писал, что в Клайве «больше доброты, рыцарства», чем в героях Смоллетта, но, как и они, он смел и добр. Его друг Пенденнис сообщает читателю: «Клайв испытывал нежное восхищение перед добротой отца».

Когда Барнс позволяет себе наглые насмешки над полковником, юноша запускает кузену в голову стакан кларета, за что отец делает ему серьёзный выговор. А спустя годы, после ссоры отца с Барнсом, вызывает кичливого кузена на дуэль. И тогда полковник уже, наоборот, гордится сыном. Хотя не знает, что Клайв готов был подставить свою голову под пулю не только из желания защитить его честь, но и из-за несчастной любви...

Решив посвятить себя живописи, Клайв теряет уважение светского общества, его занятие считается недостойным джентльмена. Юноша отказывается порвать с искусством, старается освободиться от пут светских условностей. «Художник, — говорит он, — ничем не хуже адвоката, врача или даже солдата... Разве Рейнолдс не молодец? Разве не славный парень Рубенс? Ведь он был послом и кавалером ордена Бани! Так же, как Вандейк. А Тициан, Рафаэль, Веласкес! Укажите мне джентльменов лучше, чем они!»

Не только окружающие, но и отец не понимает его. Впрочем, много ли вы, читатель, знаете семейств, в которых родители поощряли бы стремление детей избрать творческую профессию? И всё же полковник Ньюком, ожидавший, что сын станет юристом, богословом или военным, не может запретить Клайву посещать студию Гэндиша и пирушки художников и даже «счастлив от мысли, что счастлив сын». Более того, Томас Ньюком говорит родне: «Он пойдёт своим собственным путём: коль скоро его призвание не бесчестно, оно достойно джентльмена. И если бы даже ему взбрело в голову пиликать на скрипке — в самом деле, на скрипке! — я не стал бы возражать».

Полковник, полагавший, что в обществе литераторов следует побольше говорить о литературе, на деле вести такой разговор не способен, тем более — с молодёжью, взгляды которой шокируют человека старых взглядов. Ещё менее он смыслит в живописи. А потому ощущает себя среди художников «как в потёмках». Новое окружение Клайва отдаляет его от отца: «он стремился присоединиться к их обществу, но компания стихала, как только он входил».

«Общество старых товарищей, — рассуждает автор, — будет весело смеяться в своём кругу, но появление одного-единственного юноши прервёт их беседу... Так и молодёжь имеет право молчать в присутствии старших».

Молоды вы, читатель, или вступили в солидный, а то и преклонный, возраст — вы, несомненно, оцените несколько печальную справедливость этих слов...

Иные литературоведы уверяют нас, будто в «Ньюкомах» нарисованы лишь представители аристократии и буржуазии. Но вот Джей Джей Ридли: он сын дворецкого и экономки, болезненный и горбатый юноша, которого в семье считают «почти идиотом». Родители отдают юношу в учение портному, а его, как и Клайва, влечёт живопись. Постоялица Ридли, бывшая гувернантка мисс Кэнн, доказывает родителям Джей Джея:

«Говорю вам, этот мальчик гений!». Джей Джей учится вместе с Клайвом в студии Гэндиша и в дальнейшем даже более прилежен, чем Клайв, его кумир. Он преуспевает в своём труде, тогда как разбогатевший на время за счёт процветания Бунделкундского банка Клайв работает всё меньше, хотя полагает, что даже славы Караваджо[21] ему было бы недостаточно.

Клайв в тесной дружбе с Джей Джеем: он свободно общается с интересными ему людьми из разных слоёв общества. Полковник же «говорит с сыном дворецкого, как с рядовым: добродушно, но не фамильярно». И не одобряет посещений Джей Джеем своего дома по приглашению Клайва. А Джей Джей покупает на выставке картины Клайва, чтобы поддержать друга после разорения его семьи, так же, как Пенденнис скупает кое-какие из идущих с молотка вещей полковника.

Мир искусства, влекущий Клайва и Джей Джея, доказывает Теккерей, куда ярче, глубже, насыщеннее, чем карусель аристократической и буржуазной «ярмарки тщеславия», где вращается пёстрая толпа банкиров и мотов, бретёров и сориентированных на мнение «миссис Гранди»[22] светских сплетниц, где царят лицемерие, зависть, корыстолюбие, где происходит циничное торжище невест.

Племянница полковника Этель — умная и гордая аристократка, стремящаяся блистать на всяческих приёмах и курортах и в то же время презирающая светское общество. Этель объясняет Клайву, что позволяет «устраивать» свою судьбу бабушке из уважения к ней и своим родителям. Но Пенденнис, «наблюдая за ней, как за красивой пантерой в зоологическом саду», позволяет себе усомниться в том, что ей самой не приятно красоваться на балах, привлекая мужчин и возмущая соперниц. Впрочем, и сама она раздражается на себя за желание перещеголять пустых светских львиц, то и дело заявляет, что не хочет быть товаром на рынке невест.

Этель защищает своего дядю Томаса от пересудов света, в том числе — и от злословия своего чванливого брата Барнса. Но с литератором Пенденнисом говорит сверху вниз и старается убедить полковника, что, если для Джей Джея карьера художника — это путь наверх, то для Клайва — наоборот.

Клайв влюблён в кузину: «так же, как он преклонялся перед шедеврами живописи, он восхищался красотой Этель», но «в большой свет он мог бы попасть лишь на кончике её шлейфа», считает Пенденнис.

Попытка его отца просватать племянницу за Клайва терпит неудачу. Майор Пенденнис говорит племяннику, что полковник с таким же успехом мог бы сватать принцессу крови: семейство готовит её брак со знатным кузеном лордом Кью. Клайв, прямодушный, как и его отец, называет своего соперника лучшим из людей.

Светские интриганки расстраивают брак Этель с лордом Кью. Скромная невеста в отместку отказавшемуся от неё жениху и злопыхателям становится ярчайшей фигурой высшего общества. Но скандал вокруг бракоразводного процесса Барнса становится причиной её разрыва с лордом Фаринтошем.

Теккерей считал Этель и Бекки Шарп двумя сторонами одной медали. Между тем, существует возможность в самом романе «Ньюкомы» проследить логику судьбы умной и яркой женщины, вращающейся в среде великосветских обывателей. Бабушка Этель, старая леди Кью, хорошо знающая цену мишурному блеску титулов и постов, не желает, тем не менее, позволить внучке выйти за пределы своего круга, как он ни порочен. Леди Кью, убеждённая в необходимости всецело принадлежать к хороводу одержимых жаждой сословных привилегий ничтожеств, вовлекает Этель в бесконечный и безрадостный праздник охоты за богатым и титулованным женихом. Судьба бабушки — «прожить восемьдесят лет, выплясывая среди праздных девиц, провести так почти столетие отведённого тебе срока, чтобы Господь под головокружительные звуки скрипки призвал тебя к себе» — вероятно, ждёт и внучку. В точности те же «восемьдесят лет одинокого тщеславия, где не было любви, после девичества без доброго родительского воспитания, после брака без страсти, после материнства без его драгоценных печалей и радостей»...

Тем не менее, полковник в восторге от Этель: «в дыму, распространявшемся от его сигары, он видел чудесный замок, в котором хозяином был Клайв, а хозяйкой — Этель.» Надо думать, Томас Ньюком разглядел в девушке прекрасные душевные качества и понимал, что с годами они потеснят её сословную спесь. Что ж, он был прав. Ведь и Лора Пенденнис, хоть и не сразу, проникается симпатией к Этель. Лору подкупает забота удалившейся от света девушки о детях её брата Барнса, ей непоказная благотворительность. «Её милосердие возрастало ежедневно по мере стремления узнать жизнь окружающих людей... Она была поражена зрелищем нищеты, повсеместно нас окружающей и принуждающей наши собственные эгоистические горести смолкнуть, обращая наши думы к благотворительности, смирению и набожности... Смерть, не знающая устали, вопиющий голод, дети, ежедневно рождающиеся для этих страданий, — наша юная леди, бежавшая от роскоши и безумств, среди которых протекала её жизнь, столкнулась со всем этим». А позже мы узнаём, что «заботы и думы укротили её гордыню, и она научилась смотреть на общество более снисходительно». Этель напоминает полковнику его первую любовь — Леонору из древнего аристократического рода де Блуа, в замужестве мадам де Флорак. Волею отца Леоноры брак её с Томасом Ньюкомом не состоялся, но эта женщина писала полковнику тёплые дружеские письма, с материнской нежностью относилась к его сыну, а в конце концов оказалась у его смертного одра. «Лучше нищета, Этель, — говорит Леонора, — лучше келья в монастыре, чем союз без любви». И в последних строках романа Теккерей намекает на то, что надежды полковника на брак сына и племянницы сбылись, хоть и поздно.

Художник сэр Эдуард Бёрн-Джонс (1833—1898) писал: «Эта книга, кажется, родилась на свет, чтобы вскрыть распространённую болезнь нашего общества — несчастливые браки, которые заключены отнюдь не на небесах».

Наиболее яркое подтверждение его слов — миссис и мистер Барнс Ньюком.

Барнс женится на «скомпрометированной» девушке Кларе Пуллейн. Он груб с женой, равнодушен к детям. В то же время в его прошлом тоже существует неприглядная история: соблазнив фабричную девушку, он бросил её с малыми детьми, Жертва вместе с обездоленными малютками является на бракосочетание Барнса, сделав его женитьбу ещё более непристойной. В довершение скандала «совратитель» Клары похищает страдалицу из дома супруга, и жена требует развода. Следует судебный процесс, на котором «свидетелей допрашивали учёные пэры, чьим долгом — да нет, скорее, удовольствием — было вникать в такого рода вопросы».

«Дурной, эгоистичный муж женился на женщине ради её титула; слабая, беззаботная девушка была продана мужчине ради денег, — резюмирует рассказчик, — и этот союз, который мог бы окончиться комфортабельным равнодушием, обернулся несчастьем и разрешился страданием, жестокостью, обоюдными неистовыми обвинениями, горькими слезами жены, уединившейся от проклятий и брани мужа, откровенными сценами гнева и насилия на глазах у прислуги, ставшими предметом насмешек света».

Исполнено иронии описание столовой Барнса Ньюкома, которую автор сравнивает с банкетным залом Георга Четвёртого: там, среди призрачных старых парадных портретов, и люди кажутся безжизненными тенями...

Уоррингтон называет Барнса «отвратительнейшим из подлецов, каких только носит земля. Добро, кажется, ему совершенно чуждо и недоступно... Этот человек питает естественную потребность творить злые, тёмные дела — так же, как клоп ползёт, кусает и воняет... Пока его не раздавит чей-нибудь каблук, Бог весть, как высоко может заползти этот честолюбивый червь. Я предвижу, что сэр Барнс Ньюком будет все более процветать. Не сомневаюсь, что он умрёт солидным капиталистом и знатным пэром нашего королевства. И над его могилой воздвигнут мраморный монумент, и прочитают патетическую проповедь».

Но и Клайв несчастен в своём браке с Рози Маккензи, заключённом после размолвки с Этель. Женившись на племяннице сослуживца полковника, Бинни, Клайв уступил воле отца, оскорблённого несогласием Барнса на брак сестры с Клайвом. «Мне кажется, роль заботливого и галантного мужчины в этом браке взял на себя полковник Ньюком», — говорит Лора. Недалёкая, всегда безвкусно разряженная Рози тоже пошла на это замужество, подчиняясь матери. Миссис Маккензи, которую Клайв, Пенденнис и Уоррингтон зовут между собой Солдафоном, груба и с прислугой, и с дочерью, высокомерна с друзьями Клайва, нечиста на руку и возмущена тем, что полковник, разорившись, расплатился с долгами. Её общество — «обанкротившиеся капитаны, их дамы, жёны беглых брокеров, и тёмные личности — завсегдатаи бильярдных, и те, кто каким-то образом избежал скамьи подсудимых».

С годами Клайв почти совсем забросил живопись и, опять-таки, уступая желанию полковника, становится «одним из самых бездарных директоров» Бунделкундского банка. «Между двумя предметами любви Клайва так или иначе вставал его отец, исполненный горьких и даже гневных протестов. Вместо искусства полковник предложил ему гроссбух, а вместо первой любви — Рози». И всё же после краха банка Клайв начинает все сначала, возвращается к своей заброшенной стезе и зарабатывает своим ремеслом, своим искусством.

Его несчастливый брак заканчивается трагически. Рози рождает мёртвого ребёнка и на другой день умирает сама.

Собственное семейное положение и отношения с семейством Брукфилдов навеяло Теккерею мысль рассказать впоследствии о дальнейшей судьбе Джей Джея: «Я собирался показать Джей Джея женатым, изобразить те тяготы, которыми обременяет нас супружество. Потом он должен был влюбиться в жену друга и превозмочь свою любовь привязанностью к собственным малюткам».

Оставаясь на протяжении длинного повествования «верным, злым, художественным, но не любезным», как полагал гениальный Л. Толстой, или, как скромно позволили бы мы себе уточнить сегодня, максимально достоверным художником, Теккерей в финале романа снимает маску Артура Пенденниса и рассуждает о возможных развязках различных его сюжетных линий, предлагая весьма узнаваемые по произведениям Диккенса варианты: «Всё, что вам угодно, возможно в мире сказок. Люди порочные умирают там вовремя, а те, что вызывают наше раздражение, уходят прочь с дороги. Бедняки вознаграждаются, а выскочки отправляются на своё достойное место... Поэт в этой сказочной стране награждает и наказывает самовластно, рассыпая из кошельков соверены, на которые ничего не купишь, сыплет на спины нечестивцев ужасные удары, от которых не больно, наделяет героинь сверхъестественной красотой и создаёт героев, пусть и непригожих, но обладающих тысячей прекрасных качеств. Обычно все они становятся в конце богатыми и счастливыми на долгие годы. Ах, счастливая, невинная сказочная страна, где такое возможно!»

Между тем, иные строки «Ньюкомов» заставляют читателя вспомнить манеру автора «Пиквикского клуба».

Достойна пера Диккенса карикатурность образа мачехи Томаса Ньюкома: «О знаменитой Софии Алетее Хобсон, позже Ньюком, можно было бы сказать то, что Фридрих Великий сказал о своей сестре: по полу — женщина, по уму — мужчина... У неё был очень глубокий и грубый голос, и в преклонном возрасте она обзавелась бородой, которой позавидовали бы многие молодые люди... Говорят, ей не хватало только трубки, чтобы напоминать покойного фельдмаршала принца Блюхера. Её похороны стали самым впечатляющим зрелищем в жизни Клэпхема. Такую толпу можно было вообразить только в день состязаний дерби». И в то же время именно воля этой комической старухи спасает Клайва от нищеты. Этель выплачивает ему сумму, указанную в случайно найденной записке Софии Алетеи, не успевшей составить завещание по всей форме.

Даже в изображении любимых им персонажей, не исключая полковника Ньюкома (в письмах Теккерей называл его пустомелей и радовался, что на время отослал его обратно в Индию), ощущается двойственное отношение к ним писателя, иронический подтекст.

Тётка Клайва, мисс Ханимен, говорят, имеет значительное сходство с тёткой Теккерея, у которой он жил мальчиком по возвращении из Индии. В её доме Клайва «баловали, ласкали, холили и нежили, как маленького герцога. Да он и был таковым для мисс Ханимен: ведь он был сыном полковника Ньюкома, кавалера ордена Бани, который слал ей шали, шахматы из слоновой кости, шкатулки из благовонного сандалового дерева и шарфы... Того самого полковника, который прислал ей чек на сто фунтов, когда, после всех своих несчастий, она решила купить дом в Брайтоне, а брату её, м-ру Ханимену, в пору его невзгод подарил гораздо большую сумму. Что вызывало в мисс Марте Ханимен столь сильную любовь к племяннику: благодарность за прошлые благодеяния? Или надежда на новые? Или родственное тщеславие? А может, любовь к покойной сестре и нежная привязанность к её отпрыску?.. Тётушка Ханимен была добрая душа. И таково было великолепие отца Клайва, его даров, его великодушия, воинских заслуг и ордена Бани, что юноша действительно казался ей маленьким герцогом». После катастрофы эта женщина приглашает полковника жить у себя, но не упускает случая упрекнуть родственника в утрате вложенных ею в Бунделкундский банк денег.

Автор предвидит нарекания в циничности: «Вы с презрением перевернёте страницу и скажете: „Неправда, человеческая натура не так плоха, как полагает этот циник“ Мол, вы-то не делаете разницы между богатым и бедным. Пускай. Вы не делаете. Но признайте, что для вашего ближайшего соседа эта разница существует. Да и не вам, дражайшая мадам, это адресовано! Нет-нет, мы не так грубы, чтобы судить вас прямо в лицо. Однако что станет с обществом, если из светской беседы исключить пересуды о только что покинувшей комнату леди?»

Как всегда, говоря о людских пороках, Теккерей не делает исключения и для себя: «Как много раз я гордился каким-нибудь своим поступком, полагая, то причиной его было нечто великое, вроде великодушия! Как тут из глубины моей души нахально вырывался насмешливый бдительный страж и дёргал меня за павлиний хвост абсурдного тщеславия: „Прочь хвастовство! Я причина твоей добродетели, приятель! Ты доволен, что вчера за обедом был сдержан в потреблении шампанского? Это я заставил тебя сдерживаться, и меня зовут Светское Благоразумие, а вовсе не Самоотречение. Доволен, что дал попрошайке гинею? Не Великодушие тебя подвигло на этот поступок, а Разгильдяйство. Устоял перед новым искушением, с чем себя и поздравляешь? Трус! Ведь ты просто не посмел рискнуть! Так что сбрось-ка свой павлиний хвост. Ходи в перьях, которыми тебя наделила природа. И благодари Небо, что не все они сплошь черны“»...

Те обвинения в бессердечии и цинизме, которые он предъявлял в своих лекциях Свифту, не раз предъявляла английская критика (как, впрочем, и Лев Толстой) его «Ньюкомам».

А. Дружинин, однако, отмечал: «Это книга, исполненная теплоты и мудрости; это широкий шаг от отрицания к созиданию».

Действительно, в романе, показывающем чуть ли не всеобщую испорченность, звучит мотив терпимости, и это дало повод видным советским критикам ставить в укор писателю отсутствие в книге «наступательного духа и беспощадной сатиры» (В. Ивашёва), «обличительного пафоса» (Н. Михальская).