Сотый рейс «Галилея» (книга 1)

– Учусь, – Барунда гордо приосанился. – Знаешь, кем я буду? Конструктором звездолетов!

– Ух ты, – восхитился принц. – Солидно!

– Еще бы!

– Увлекательно, наверное…

– А то!

– А ты, Элин? – принц повернулся к девушке.

– Я тоже учусь, – Элин снова смутилась. – На художника.

– На художника? Так ты хорошо рисуешь? – заинтересовался принц. – Покажешь мне свои работы?

Элин взглянула на него испуганно.

– Зачем?

– Да покажи, что ты стесняешься? – вмешался брат. – У тебя же красивые картины!

– Ну хорошо, – решилась она. – Только не суди строго…

– Не буду, – пообещал Рилонда.

Под мастерскую Элин была приспособлена крошечная комнатка на втором этаже; окно, однако, в ней было большим, и света проникало достаточно. Готовые картины, в основном пейзажи, висели на стенах. Здесь были озеро, то уснувшее, светлое, спокойное, то покрытое хмурой рябью, потревоженное непогодой; лес, осенний, поблекший и продрогший, и летний, сонный, притихший, залитый светом. Изящные и словно прозрачные городские виды – узкие изломанные улочки, нагромождения домишек различных форм и архитектурных стилей – самые старые и романтичные кварталы Алоры, Атонской столицы. Рилонде больше всего понравился тот, где от края до края картины наискось хлестали тонкие, острые дождевые стрелы, и блестели свежо и умыто разноцветные мокрые крыши…

– По-моему, это замечательно. И безусловно талантливо. Мне очень нравится.

– Ты правда так думаешь? – прошептала Элин; глаза ее заблестели.

– Ну конечно, я правда так думаю, – принц посмотрел на девушку с нескрываемой нежностью, чем смутил ее окончательно.

Они спустились обратно в гостиную и поговорили еще немного; потом пришел господин Туринда и тоже очень обрадовался, увидев гостя; потом снова был веселый семейный ужин с вкуснейшими оладьями госпожи Лиот на десерт и оживленной беседой. Потом принц попросил Элин проводить его; они долго бродили вдоль построенной королем стены, рассказывая друг другу, как жил и что делал каждый в течение этих семи лет; при прощании он предложил встретиться завтра вечером и вдвоем прогуляться по берегу озера; поколебавшись немного, она согласилась. И снова, как и девять лет назад, принц вернулся к себе во дворец совершенно счастливым…

Они начали встречаться – все чаще и чаще – открывая друг друга, обнаруживая общность взглядов на мир, интересов и мнений; обнаруживая невероятную легкость понимания. То, о чем мечтал он годами – ощущение своей нужности, нужности как человека, а не как государственного деятеля, возможность слушать и быть услышанным, возможность дарить и получать в ответ участие, доверие и поддержку – все это наконец вошло в его жизнь с появлением родной, по-настоящему близкой души.

А потом… потом было нечто неизведанное, удивительное, робко-радостное, что росло в нем и переполняло все его существо. Была упоительная невозможность думать ни о ком и ни о чем, кроме нее, нежность, захлестывающая, накрывающая с головой; и самое потрясающее – было волнующее, восхитительное ощущение резонанса взаимных чувств… И недоумение – как он мог раньше жить, дышать без нее? Что это была за жизнь? Нелепо…

Одно лишь он знал теперь совершенно точно – больше он не сможет жить без этой девушки, без этого своего негаданно обретенного, драгоценного счастья. И, как только Элин отпраздновала свое совершеннолетие, сделал ей предложение стать его женой.

Элин, конечно, обрадовалась, но одновременно и испугалась; она понимала, что король вряд ли придет в восторг от намерения принца жениться на дочери поварихи. Однако Рилонда больше не боялся ничего – ему было уже не 10, и, как верно сказал Касинда, никто теперь не имел права распоряжаться его судьбой. И, успокоив Элин, он решительно объявил отцу о том, что не собирается жертвовать своим счастьем из-за такой ерунды, как происхождение.

Началось тяжелое, изнурительное противостояние; король то грозился лишить его престола, то взывал к его разуму; но обычно дипломатичный и мягкий в общении принц в ответ лишь качал головой и вновь повторял, что ни при каких обстоятельствах не изменит свое решение. В этой угнетающей обстановке Рилонда черпал силы и мужество в мечтах о тех будущих днях, когда, наконец, сможет быть вместе с любимой – навсегда, не расставаясь ни на секунду; а в том, что такое время наступит, он не сомневался. Не сомневался, что в этом конфликте он одержит победу, а отец пойдет на уступки, ведь что ему еще остается?..

Не сомневался… Как он мог быть настолько наивным и глупым? Как мог оставить Элин и ее семью без защиты, один на один с этим чудовищем?! При воспоминании об этом и сейчас, спустя четыре года, досада железным кольцом перехватывает горло. Ведь кому, как ни ему, принцу, лучше всех было знать короля Гаренду?! Возможно, потому, что ему самому никогда бы не пришло в голову решать проблемы с помощью убийства?.. Так или иначе, он улетал на Ном и возвращался оттуда спокойно, не мучимый никакими предчувствиями…

А вот события после возвращения он помнил плохо. Помнил размеренный голос Жигонды, капли пота на лбу у Касинды, свое собственное жуткое, так и не выдохнутое «нет» и боль – боль, обрушившуюся подобно громадной каменной глыбе, подмявшую под себя его всего, раздавившую, парализовавшую. Помнит единственную мысль, пульсировавшую в висках, насквозь пронзавшую мозг: это не могло быть случайностью, это он убил Элин, это он. Дальнейшие картины мелькали в памяти обрывочными всплесками: как, обезумев, не слыша самого себя, кричал он на короля, как рыдал на плече у Касинды, и еще – гимн, Атонский гимн, прекраснейшая во Вселенной музыка, которую он так любил, в которой каждый раз словно растворялся, превратившаяся в невыносимый лязг, в разрывающий голову грохот, под который лица и яркие плащи членов Государственного совета закружились перед его глазами единым многоцветным вихрем, уносящим в небытие – в полную темноту…

В следующий раз он увидел свет только через месяц, очнувшись и обнаружив над собой изможденное лицо совершенно поседевшего Касинды. Обнаружив все ту же боль, поселившуюся в нем навсегда, боль, вырвать которую можно было только вместе с сердцем, убить – только вместе с собой; осознав глубокую, зияющую бессмысленность своего существования. Жить не хотелось. Не хотелось ничего.

Еще несколько месяцев он просуществовал в этой пустоте и обессиленности, не ощущая границ между сном и явью. Вокруг суетились люди, работали какие-то приборы, что-то, кажется, говорил доктор-психолог, – он ничего не слышал, ничего не чувствовал. Но вот однажды, весенним утром, произошло совершенно незначительное событие. Касинда, как всегда по утрам, раздвинул легкие шторы, впуская свет, и обернулся от огромного, от пола до потолка, окна. Взгляды врача и больного встретились, и принц явственно разглядел, что глаза старика до краев наполнены слезами. Поняв, что Рилонда заметил это, Касинда неловко улыбнулся, торопливо отер глаза рукой и вышел из комнаты…

И тогда погруженный на самое дно безразличия ко всему на свете принц вдруг ощутил острый укол самого первого проснувшегося чувства – жалости, за которым хлынули потоком остальные – раскаяние, чувство долга, чувство вины…

Он выздоровел. Заставил себя выздороветь. И занялся всеми обычными обязанностями. Но теперь он был сломан. Да, сломан – никакое другое слово не описало бы его состояние точнее. Два удара одновременно – потеря любимой и предательство отца – ясно высветили перед ним суровые жизненные реалии. При воспоминании о своей наивной вере в то, что никто не может решать его судьбу, принц теперь только усмехался…

С тех пор прошли четыре года, но он так и не смог «забыть, простить, отпустить»… Не получается. Он все еще мысленно разговаривает с Элин, советуется, предполагая, как она могла бы оценить ту или иную ситуацию. И не может избавиться от чувства вины – ведь прекрасная, умная, талантливая девушка погибла потому, что любила его, а ее родители и брат и вовсе поплатились жизнью всего лишь за знакомство с ним. И как же горько становится ему при мысли, что все они были бы живы, не приди он тогда, спустя семь лет, к ним в дом! Он должен, должен был догадаться, что его опрометчивый поступок небезопасен для них… Но не догадался. Впредь он, конечно, никогда не повторит подобной ошибки, но разве эта его теперешняя «опытность» может служить утешением?..

Отношения с отцом очень сложны. Разумеется, он не может не общаться с королем по государственным делам, но при этом словно воздвигает между ним и собой толстую стеклянную перегородку, прочную стену отчужденности. И не может иначе. Ведь по определению, родители или дети – это люди, которые никогда не предадут. Люди, которым можно и нужно доверять безоговорочно. А когда не можешь доверять собственному отцу – это-то, пожалуй, и есть самое страшное. Ощущение жизненной устойчивости, защищенности пропадает, и остается страх…

И одиночество. Бездонная, безграничная пустота. В его случае – безнадежная. Похожая на глубокую, глубочайшую старость, в которой также уже ничего не ждут от жизни, как он сейчас. Рилонда – государственный деятель бесстрастен, собран и деловит. Рилонда – человек потерян, сломан и одинок…

Он заседает, решает, советуется, обдумывает, изучает, наносит визиты с различной целью на другие планеты, принимает послов. Все это важно и нужно, от этого зависят жизни и судьбы миллиардов людей. Но до того, что ему самому холодно и плохо в этой огромной Вселенной, дела нет никому. Разве что добрый Касинда иногда сочувственно улыбнется или скажет пару ободряющих слов…

Вот и сейчас политические мероприятия следуют одно за другим. Дружественный визит на Землю завершен, завтра – отлет на Ном, на саммит «большой пятерки». Глобальное, ответственное мероприятие; но он знает, что посреди обсуждения судьбоносных вопросов с первыми лицами государств-цивилизаций нет-нет да и кольнет его больно тоскливая мысль: на Атоне его никто не ждет…

Принц прикрыл гостиничное окно и лег в постель. Сегодня он действительно очень устал. Отлет назначен на раннее время. У лайнера красивое название: «Галилей». Вдруг захотелось вспомнить, кому принадлежало это имя. И, покопавшись в памяти среди сотен имен, изученных по истории Вселенной, уже погружаясь в сон, поймал мелькнувшее: ну конечно, древний земной ученый – астроном…

ГЛАВА 6. ОТЛЕТ

Неделя выдалась трудной, если не сказать – сумасшедшей. Первые два дня Алана скрупулезно проверяли, тестировали и инструктировали в службе безопасности. Когда стало известно, что проверка пройдена благополучно, агенты службы сообщили главную новость – рейс «Галилея», с которого должна была начаться работа Алана в космофлоте, намечался совершенно необычным, и даже не столько тем, что для корабля он был сотым по счету, юбилейным, сколько статусом пассажиров…

Билеты на пассажирский рейсовый лайнер на этот раз не продавались простым землянам. На борт «Галилею» предстояло принять огромное количество важнейших официальных персон. На саммит «Большой Пятерки» должны были быть доставлены председатель ООН Земли Гильермо Санчес, а также находящиеся с дружественным визитом на Земле гости – Президент Верги господин Дильмун, король Атона Его звездность Гаренда и принц Рилонда. Кроме того, по пути планировалась остановка на планете Эйри, где ко всей высокопоставленной компании собирался присоединиться еще и Президент Высшего Научного Совета Эйри господин Неро. Разумеется, у каждого руководителя имелось также определенное количество сопровождающих. Завершали список журналисты, аккредитованные в количестве по пять человек от каждой планеты.

Алан, возможно, был бы потрясен, если бы у него было время осознать свое потрясение. Но времени не было. Следующие два дня он разрывался между учебным центром космопорта, где официантам и прочему персоналу «Галилея» в срочном порядке преподавали межпланетный дипломатический протокол, а также некоторые обычаи других планет, которые следовало знать обслуживающему персоналу, и центром медицинским, где его обследовали с невероятной тщательностью. Вечерами и ночами зубрил инструкции и предписания по организации ресторанной работы в космофлоте. И, наконец, последние два дня проходил практику уже на собственном рабочем месте – в ресторане «Галилея».

Расположение мест, схему размещения гостей за столиками на четыре персоны, порядок обслуживания, даже порядок движения по залу (как выразилась миссис Хорн: «Лучший официант – это невидимый официант»). Названия и рецепты огромного количества сложных изысканных блюд (многие продукты неземного происхождения он увидел впервые в жизни). Сервировку стола – различную к завтраку, обеду, чаю и ужину, а также особую – к вечернему и ночному «барному» обслуживанию и так далее, и так далее…

Познакомился с коллегами: их было семеро, и все – земляне. Пятидесятилетние супруги – американцы Бен и Грейс, скромные, малоразговорчивые и постоянно переглядывавшиеся друг с другом; сестры – близнецы лет двадцати, китаянки Цинь и Лю, с одинаковыми гладкими волосами, прическами «конский хвост» и задорными улыбками и трое мусульман в возрасте двадцати пяти – двадцати восьми: Саид, Ахмед и Мохаммед, тихие, вежливые и обходительные. Шеф – повар, француз Поль-Анри Марсо, добродушный толстяк с элегантной проседью в пепельных волосах, приветливо похлопал его по плечу и хмыкнул: «Тебя, значит, звать Алан. Ладно, запомним…»

Редкие свободные минуты Алан посвящал изучению устройства космического корабля. Оно было довольно стандартным – «Галилей» состоял из нескольких отсеков, соединенных короткими переходами. Самым большим был, разумеется, пассажирский. Поскольку люди проводили в путешествии от одной планеты до другой от нескольких дней до нескольких недель, то, помимо кают, здесь имелось все для заполнения досуга: небольшой кинозал, спортзал, бассейн, библиотека аудио– и видеодисков с произведениями вселенской литературы, игровой зал с бильярдом, казино и компьютерными играми. На нижней палубе был устроен также «зимний» сад, с аллеями и скамеечками, словно в обычном земном парке, и так называемой «обзорной» – небольшой площадкой с огромными, от пола до потолка, иллюминаторами и четырьмя телескопами – для желающих полюбоваться красотами космоса. Ниже пассажирского располагался грузовой отсек с двумя отделениями – для багажа и для провозимых животных. Хозяева могли в любое время навещать своих питомцев.

В служебном отсеке, в двухместных каютах предстояло жить Алану и другим официантам, а также поварам, горничным, убиравшим пассажирские каюты и прочему обслуживающему персоналу. Были еще технический и инженерный отсеки, вход в которые и пассажирам, и обслуживающим работникам был запрещен. И, разумеется, отсек пилотский, где и располагалась святая святых – капитанская рубка, куда таких, как Алан, допускали только в исключительных случаях по разрешению службы безопасности. Каждая межотсечная дверь на «Галилее» была снабжена специальным сканером чипов с целью распознавания степени допуска, и при передвижениях по кораблю приходилось постоянно прикладывать к дверным пультам левое запястье.

На короткой летучке всем работникам «Галилея» были представлены пилоты – итальянец Чезаре Бракко, индус Суреш Талвар и штурман – кубинец Пабло Морено. Мистер Бракко, серьезный худощавый брюнет с густой волнистой шевелюрой, произнес короткую речь о слаженной и дружной работе всего экипажа; мистер Талвар, смуглый коренастый крепыш с густыми бровями и большим горбатым носом и гибкий, подвижный, живой как ртуть молодой мулат мистер Морено одобрительно кивали. Алан, охваченный благоговением, слушал, не сводя с них глаз – подумать только, эти трое – на вид совершенно обычные люди, а ведь малейшему движению их мыслей и рук послушен громадный, сложнейший, сверхскоростной космический аппарат. И долго, долго еще пребывал он под впечатлением встречи с капитанами…

В последний день миссис Хорн устроила ему настоящий экзамен, жесткий и подробный. Она выспрашивала самые незначительные нюансы и малейшие мелочи из всего, что он успел узнать. Но, поскольку желание Алана работать в космофлоте было невероятно велико, велико было и старание при обучении, и, несмотря на недосыпание и усталость, он подробно и верно ответил на все вопросы, в том числе самые сложные и каверзные. Миссис Хорн была даже несколько обескуражена таким рвением и снисходительно его похвалила.

Наконец наступил день отлета. Он проснулся в полшестого утра и уже не мог сомкнуть глаз. За окном слабо шуршал вялый, туманно – расплывчатый дождь. Поворочавшись с полчаса, Алан спустился вниз, на кухню, и застал там маму, сидевшую за столом над полной остывшей чашкой чая и смотревшую куда-то мимо картин, мелькавших на включенной телепанели.

Увидев вошедшего сына, мама встала и обняла его – крепко, и Алан почувствовал, как становится мокрой на плече его новенькая голубая форменная рубашка. Сглотнув образовавшийся в горле комок, он сказал:

– Не плачь, пожалуйста, не плачь, мама. Все будет хорошо.

Мама чуть отстранилась и долгим, внимательным взглядом поглядела в его глаза.

– Мой малыш… Ведь ты улетаешь не куда-нибудь, а в космос… Ну как я могу быть спокойна?..

Алан ободряюще улыбнулся.

– Я не малыш, мам, мне уже 17. И мне очень повезло с этой работой. Я буду летать, зарабатывать, мы тебя вылечим и у нас все будет замечательно. Настраивайся на хорошее и прекращай беспокоиться. Прямо сейчас, слышишь? Тебе вредно…

Мама вздохнула.

– Я постараюсь… Хочешь кофе?

– Да, я сварю сам.

– Нет, позволь мне для тебя…

Алан уселся за стол. Подошел Ник, чуть шатаясь спросонку, положил голову ему на колени и умильно осклабился, надеясь, видимо, на бутерброд.

– Ну что? – усмехнулся Алан, почесав ему за ухом. – Готов к полету, астронавт?

На недавнем семейном совете было решено, что Алан возьмет Ника с собой в рейс. Собственно, на этом настоял Алан, решив, что без животного маме будет легче. Провозить своих питомцев работникам космофлота не запрещалось, а поскольку кормили обслуживающий персонал бесплатно, он рассчитывал делить свои порции на двоих.

– Ничего, не пропадем, правда, Ник, дружище?

Ник согласно заурчал; похоже, ему было все равно, где находиться, главное – чтобы рядом с хозяином.

Мама поставила перед Аланом чашку ароматного дымящегося кофе и тарелку с бутербродами, половина из которых тут же отправилась в пасть ларку. Дождь за окном стихал, мама сидела напротив, подперев рукой подбородок и все смотрела, смотрела на него, словно пытаясь наглядеться впрок, на несколько недель вперед. Часы показывали полседьмого; в 7-00 к остановке подходил автобус, следующий в космопорт, и именно на него должен был сесть Алан, чтобы не опоздать на работу.

– Ну, я пойду собираться, – сказал он, поднимаясь; мама кивнула.

В своей комнате он бросил в наполненную с вечера дорожную сумку зубную щетку, застегнул молнию, и, окликнув Ника, вышел на крыльцо.

Дождь закончился; облачные лохмотья медленно расходились в разные стороны, словно распахивались гигантские небесные шторы, и в обнажавшемся голубом проеме появлялось свежее, выспавшееся солнце. Умытые деревья миллионами зеленых ладоней аплодировали восхождению светила на трон, а воздух вокруг буквально сочился, истекал легкостью, бодростью, звонкой радостью летнего утра…

И в это мгновение, как ни храбрился Алан, как ни мечтал о полете в далекий космос, ему все же стало не по себе: ведь с родной Землей он прощается надолго. Долгое время не увидит он ни деревьев, ни солнца; не ощутит ни почвы, ни травы под ногами… Только сейчас он отчетливо осознал, как будет ему не хватать всего этого среди космической пустоты, пугающей своей грандиозной бесконечностью. Но усилием воли он тут же взял себя в руки и, вспомнив слова отца: «Космос – это привычка», которые тот произносил с задумчивой усмешкой, мысленно отогнал тревогу и страх: «Ничего, привыкну».

Сзади подошла мама; он обернулся; они обнялись в последний раз.

– Береги себя, – прошептал Алан.

– И ты тоже, – она поцеловала его. – Ну, до свидания.

– До свидания… – Алан повернулся и зашагал к остановке. Ник, размахивая хвостом, потрусил за ним.

Через сорок пять минут Алан стоял возле «Галилея», где миссис Хорн помечала себе время прибытия подчиненных на работу и выдавала всем внутриушные приборы-переводчики. Подошедший следом за ним Саид, вероятно, заметив тоскливый прощальный взгляд, брошенный Аланом назад, на остававшуюся под трапом землю, дружески похлопал его по плечу.

– Уже грустишь? Не беспокойся, работы так много, что скучать не придется!

– Вот это верно, – усмехнулась миссис Хорн. – На сантименты времени точно не будет. Так что живо – животное в грузовой отсек, вещи – в каюту и через две минуты на кухне!

И действительно: уже через четверть часа, когда Алан, оставив Ника в просторной клетке в отделении для животных (ларк, не долго думая, растянулся на матраце и захрапел) и бросив сумку в каюте, накрывал к завтраку несколько закрепленных за ним столов, он уже и думать забыл обо всех своих волнениях – настолько сосредоточился на работе, требующей внимания и ответственности.

Когда сервировка была готова наполовину, в зал вошли двое мужчин в темно-синей, с серебристыми нашивками форме сотрудников службы безопасности космофлота. Плотно закрыв двери, отделявшие ресторан от коридоров «Галилея», они встали у выхода с внутренней стороны.

– Посадка VIP – персон. Продолжайте работать. Завтрак в 9 часов 30 минут по земному времени.

Алан продолжал работать, борясь с соблазном посмотреть в окно на вершителей человеческих судеб. Заметив, как он вытягивает шею, проходивший мимо Бен улыбнулся.

– Отсюда ничего не увидишь. Да и зачем? Все равно скоро они сами все сюда явятся.

И они явились: после состоявшегося в 9-00 старта (настолько плавного и мягкого, что никто не почувствовал даже толчка, лишь глухо зашумели антигравитационные двигатели, да иллюминаторы заволокло на несколько минут дымной пеленой, а когда она рассеялась, «Галилей» окружала уже космическая чернота) Алан стоял в «тамбуре» – небольшом проходном помещении между кухней и залом – и наблюдал через одностороннюю зеркальную поверхность за собиравшимися к завтраку пассажирами. Было немного страшновато, но невероятно любопытно и интересно…

Первым появился Гильермо Санчес, небольшого роста, плотный, лысоватый человечек лет 50. Вид у него был несколько озабоченный; рассеянно кивнул он миссис Хорн, встречавшей важных гостей, и скорее не сел, а плюхнулся на стул, продолжая размышлять о чем-то своем. Сопровождающие отыскивали таблички со своими именами и также рассаживались за столы.

Следом за землянами вошел Президент Верги Дильмун, сухощавый блондин с простоватыми, неяркими чертами, но очень надменным выражением лица; он еще и раньше, в телевизионных новостях, своей заносчивостью и какой-то нервозной суетливостью напоминал Алану петуха, и сейчас молодой работник космофлота убедился, что не ошибался – по подскочившей к нему миссис Хорн тот лишь искоса мазнул высокомерным невидящим взглядом, и, поприветствовав Санчеса, прошествовал к своему месту.

Последними прибыли атонцы. Король Гаренда и принц Рилонда были поразительно похожи друг на друга – оба высокие, стройные, с великолепной царственной осанкой; оба смуглые, черноглазые и черноволосые, только у короля – аккуратная короткая стрижка, а у принца – прямые гладкие пряди до плеч. Однако на внешности сходство отца и сына, кажется, заканчивалось: было заметно, что по характеру это – совершенно разные люди. Глаза короля смотрели жестко, пронзительно, а взгляд принца был проницательным, но лишенным суровости; здороваясь с метрдотелем, землянами и вергийцами, король кивал вежливо, но холодно, принц же приветливо улыбался.

– Его невеста погибла четыре года назад, – тихо сказал стоявший рядом Саид. Алан повернулся: араб во все глаза глядел на Рилонду. – Да про это во всех новостях сообщали. Девушка была совсем простой, не богачкой и не дворянкой, но он очень любил ее… После ее смерти долго болел, но все-таки выздоровел. А еще говорят, что через три года он будет королем. Сейчас ему двадцать два, значит, в двадцать пять, представляешь? Это как мне сейчас…

Алан не ответил; он смутно припоминал, что, кажется, да, четыре года назад телевидение и газеты на первых полосах сообщали что-то о невесте атонского принца, но он тогда был еще слишком мал и не обратил на это внимания. Так значит, принц тоже потерял близкого человека… Вот ведь как, выходит, что судьба не щадит никого, даже самых, казалось бы, могущественных представителей человечества? Выходит, Рилонда испытал такое же огромное горе, как и сам Алан? Вот уж не думал простой официант, что у него будет причина искренне сочувствовать наследнику престола…

Размышления Алана прервала миссис Хорн, вернувшаяся из зала в «тамбур» – пора было начинать обслуживание. Официанты, мгновенно изобразив на лицах любезность и предупредительность, направились каждый к своим столам.

Еще во время учебы Алан выучил наизусть имена и должности всех пассажиров, теперь же, когда члены свит руководителей расселись по своим местам, принялся запоминать лица. Например, он понял, что седой старик, расположившийся напротив принца – придворный врач Касинда, а грузный пожилой мужчина с квадратной челюстью и красными щеками, что развалился напротив короля – начальник королевской службы безопасности господин Жигонда. Разумеется, обслуживание самых важных особ из-за неопытности Алану не доверили – столик Гильермо Санчеса был закреплен за Мохаммедом, Дильмуна – за Грейс, Атонского короля – за Беном. Ему же достались пока пятнадцать журналистов – по пять от Земли, Атона и Верги (пятеро эйринских должны были появиться позднее). Робея, но стараясь держать себя в руках, Алан подошел к ним и раздал каждому меню в красном бархатном переплете.

– Пожалуйста, выбирайте, господа…

Так началась его работа в космическом флоте.

ГЛАВА 7. ФАТТАХ

Алан снова был маленьким.

Он бежал вдоль берега озера, и высокая мягкая трава гладила его локти и поцарапанные коленки. Папа и мама шли позади, он слышал их голоса и смех. Внезапно возникла мысль – а что, если спрятаться от них? Пусть поищут!

Припустив вперед, что было духу, возле деревьев, склонявших ветви к воде, он упал в густые травяные заросли, совершенно скрывшие его от посторонних глаз. Перевернулся на спину и посмотрел вверх, туда, где сквозь листву неровными, рваными всполохами прорывался солнечный свет. Длинная широкая травинка нависала над ним, сгибаясь под тяжестью ползшего по ней жука – гладкого, блестящего, с ярко-оранжевыми полосками. На соседнюю травинку, трепеща крыльями, уселась бабочка – белая, нарядная, словно девчонка, собравшаяся на праздник. Знойное дыхание земли, травы, солнца наполняло тело блаженной истомой.

Внезапно яркая спинка жука с треском надломилась, высвобождая прозрачные крылья; густо загудев, жук взлетел, а Алан проснулся.

Он лежал на узкой кровати – полке в своей каюте (пространство на «Галилее» экономили, в основном засчет служебных помещений), и никакой травы, конечно, вокруг не было – только холодная, равнодушная чернота в иллюминаторе. На полке у противоположной стены похрапывал Саид.

Странно, днем он совсем не вспоминал о Земле, но каждую ночь ему снились цветы и деревья, облака и солнце. Интересно, у отца в космосе были такие же сны? Чувствовал ли он, просыпаясь, так же, как и Алан, одновременно – и тепло, и тоску? Как жаль, что уже никогда не спросить его об этом…

Часы показывали полседьмого по земному времени – подъем через пятнадцать минут. Закрывать глаза уже не имело смысла, хотя Алан не отказался бы вздремнуть еще пару часов – он действительно очень уставал, ведь на ногах приходилось проводить по 16–17 часов в сутки. Рабочий день официанта космического флота оказался, как и предупреждала миссис Хорн, насыщенным до предела…

Накрывать к завтраку начинали в 7-30 утра. Людей кормили в три смены: сначала пассажиров, затем – работников космофлота (пилотов, инженеров, техников, агентов службы безопасности, обслуживающий персонал), и только потом уже ели сами. После этого Алан едва успевал сбегать к Нику, чтобы отдать ему половину своей порции, да еще 10–15 минут побыть с ларком – рассказать что-нибудь, почесать за ухом – и вновь ему пора было возвращаться на кухню, сервировать столы к обеду. После обеда повторялось то же самое.

После ужина часть столов убирали, и начиналось так называемое «вечернее» обслуживание. Открывался бар, Мохаммед с Ахмедом становились за стойку и принимались «колдовать» с напитками, сотворяя из земных и инопланетных продуктов множество разнообразных коктейлей; Саид был ответственным за музыку. Остальные официанты обслуживали посетителей. Таким образом, спать получалось ложиться не раньше часа ночи. Поварам, конечно, было еще труднее, но они работали посменно, официантам же полагался лишь один выходной в восемь дней. Очередь Алана наступала через два дня.

Усталость накапливалась также из-за постоянного нервного напряжения. Приходилось держать в голове тысячи нюансов – от особенностей установки приборов (даже салфетки для представителей разных планет скручивались по-разному) до огромного количества обычаев и ритуалов, нуждавшихся в неукоснительном соблюдении (например, к атонцам, согласно их древней примете, нельзя было подходить с левой стороны; вергийцы начинали разговаривать с официантом только после его услужливого полупоклона и так далее, и так далее…).

Сам процесс обслуживания тоже требовал немалой внимательности. Меню пассажирам подавалось в виде красивой книжечки, отпечатанной на бумаге – считалось, что так удобнее. Алан же принимал заказ на ручной электронный пульт, в памяти которого блюда числились под соответствующими номерами; пронумерованы были также и места всех гостей, и нужно было ничего не перепутать. Сигналы с пульта передавались на табло, висевшие на рабочем месте каждого повара; таким образом повара могли исполнять заказ. Выбор блюд был огромен, и постоянно приходилось что-то рекомендовать, рассказывать о составе и способах приготовления. Пока Алан справлялся, но очень волновался, боясь ошибиться.