Сотый рейс «Галилея» (книга 1)

Кроме того, миссис Хорн отчего-то явно невзлюбила его: она намеренно придиралась к каждой мелочи, отчитывала за любое неверное, по ее мнению, движение, критиковала даже походку. Во время сервировки в зале то и дело слышался ее громоподобный голос: «Маршалл! На тридцать пятом месте нож лежит не параллельно вилке!» «Маршалл! На сорок втором край тарелки закрывает ложку! Что за работник! Безобразие!» Алан вздрагивал и бежал исправлять «оплошность»: поправлял нож и вилку, хотя они располагались абсолютно параллельно друг другу; передвигал тарелку, хотя ее край находился в двух сантиметрах от ложки… Разумеется, все это он безропотно терпел…

Звонок будильника заглушил тяжелый вздох. Саид на соседней кровати сел, бессмысленно тараща глаза.

– А? Что? Уже утро?

– Да, уже утро, – ответил Алан.

– Ох, не выспался… – простонал араб. – Еще бы поспать… Ты иди первый умывайся.

– Ладно, – Алан соскочил с кровати и направился в душ.

Рабочий день, пятый по счету, проходил спокойно, без происшествий. Отработали завтрак и обед, накрыли к ужину. Пассажиры, поодиночке и компаниями, подходили на свои места. Алан привычно бегал между кухней и залом, и, несмотря на сосредоточенность, успевал наблюдать за руководителями и их сопровождающими. Побороть собственное любопытство он был не в силах: ведь вряд ли когда-нибудь еще ему выпадет шанс оказаться в окружении важнейших персон с разных планет!

Уже в первые дни он заметил, что главы планет держались обособленно друг от друга. Неофициальное общение между ними было полностью исключено, официальное – сведено к минимуму, ограничено практически лишь приветствиями. Алан знал, что так предписывает межпланетный дипломатический этикет, так как иное поведение считалось бы некорректным по отношению к отсутствующим здесь первым лицам других цивилизаций. Прочие члены делегаций не были связаны столь жесткими правилами, но и они в большинстве предпочитали находиться в своем кругу и вели себя сдержанно. Полной свободой пользовались только журналисты.

Их было пятнадцать – десять молодых людей и пять девушек, и в отличие от строгих и серьезных советников и министров, всех, как на подбор, в возрасте за сорок, самому старшему из представителей прессы не было и тридцати. Разумеется, они тоже не имели права на вольное общение с официальными лицами, зато друг с другом обращались весьма непринужденно, по-свойски; и вообще воспринимали путешествие на «Галилее» не как работу, а как веселое приключение. Из-за столов, которые обслуживал Алан, даже за обедом и ужином то и дело слышались шуточки и приглушенный смех, а уж на вечернем обслуживании эти господа развлекались вовсю – спорили, хохотали, танцевали…

А вот принц Рилонда, несмотря на свою молодость, на «вечерке» не появлялся. Зато часто и подолгу простаивал на обзорной площадке зимнего сада, совершено один, у огромного, от пола до потолка, иллюминатора, и задумчиво смотрел на звезды. Принц вообще был удивительным человеком: мягкость и доброжелательность в общении с людьми необъяснимым образом сочетались в нем с отстраненностью и закрытостью. И еще одно странное явление заметил Алан: насколько Рилонда был приветлив с посторонними, настолько же – отчужден, отгорожен от собственного отца…

Столик атонского короля располагался рядом со столиком вергийских журналистов, и Алан имел возможность наблюдать, как во время еды принц всегда молчал, никогда не вступая в разговор, а если монарх обращался к нему с вопросом, отвечал односложно, глядя не на отца, а в собственную тарелку, и лицо его при этом каменело. Создавалось впечатление, что даже находиться рядом с королем принцу в тягость. Наследник атонского престола явно предпочитал пребывать в одиночестве, и Алан не раз замечал, как плещется в глубоких черных глазах принца безысходная тоска…

Судя по всему, судьба явно не баловала будущего атонского правителя, но, кажется, понимал это только Алан; все остальные молодые люди, похоже, просто завидовали принцу…

– Конечно, принцем быть легко и весело, – сказал как-то за ужином один из вергийских журналистов по имени Фаттах. – Только моргнул, и все твои желания мгновенно исполнены!

Фаттах, тщедушный кудрявый блондин небольшого роста, с вечно прищуренными глазами и тонкой шеей, как-то по-цыплячьи, нелепо торчавшей из жесткого воротника рубашки, был ровесником принца, но, в отличие от Рилонды, настолько самовлюблен, что, по-видимому, считал весь мир просто недостойным себя. Ни один из пятнадцати закрепленных пассажиров не доставлял Алану столько хлопот и беспокойства, сколько этот «самый талантливый журналист Вселенной», как совершенно серьезно Фаттах именовал себя сам. То поклон официанта был не слишком почтителен, то напиток недостаточно нагрет или, наоборот, охлажден; вилки блестели неравномерно, скатерть свисала неудобно, качество стекла стаканов и фужеров оставляло желать лучшего. Блюда приходилось ждать непростительно долго, и они были не только небезупречны, но и вообще состояли из сплошных недостатков, которые в процессе еды Фаттах самозабвенно перечислял. То, что остальные пассажиры были довольны питанием и не раз передавали через официантов благодарность поварам, его ничуть не смущало.

Вот и сегодня за ужином господин Фаттах раскапризничался не на шутку. Над принесенным заказом он сморщил свой маленький въедливый нос и брезгливо отодвинул тарелку.

– Это что?

– Номийское блюдо аш-тахон, как Вы заказывали, господин Фаттах, – ответил Алан растерянно, но очень почтительно.

– Я заказывал эйринское гуайро!

– Одну секунду, господин Фаттах, я посмотрю… – Алан защелкал кнопками пульта, чтобы извлечь из его электронной памяти выбор вергийца, хотя прекрасно помнил, что тот заказывал именно аш-тахон. Увидев это, Фаттах окончательно вышел из себя.

– Мне плевать, что там у тебя в этой коробке! Я заказывал гуайро! Позови метрдотеля!

– Пожалуйста, извините, господин Фаттах, я сейчас же принесу Вам гуайро, – попытался исправить положение Алан.

– Метрдотеля, я сказал! – сузив глаза, прошипел вергиец. – Сию же секунду!

Но миссис Хорн уже сама спешила к ним. Краем глаза Алан заметил, что принц Рилонда, отложив вилку, внимательно наблюдает за инцидентом.

– Чем я могу Вам помочь, господин Фаттах? – лицо и голос миссис Хорн источали бесконечную любезность.

– Он перепутал мой заказ! – Фаттах дернул головой в сторону Алана. – Да еще пререкается!

– Пререкается? – озабоченно нахмурилась миссис Хорн. – Это, разумеется, совершенно недопустимо. Я приношу свои глубочайшие извинения, господин Фаттах. Мы исправим ошибку в течение минуты, а официант будет наказан.

– Надеюсь, – процедил сквозь зубы Фаттах.

– Не сомневайтесь, – улыбнулась она.

С чувством выполненного долга миссис Хорн удалилась на кухню; Алан поплелся следом. Заменив блюдо вергийцу, расстроенный, он продолжал обслуживать, и предстал перед метрдотелем только после ухода работников космофлота.

– Так, и что это ты себе позволяешь, Маршалл? Как ты смел пререкаться с пассажиром?

– Я не пререкался, я только сказал, что посмотрю в пульте, – тоскливо ответил Алан. – Ведь господин Фаттах действительно заказывал аш-тахон, вот посмотрите, – он протянул прибор миссис Хорн. – Я не понимаю, зачем он так сделал…

Миссис Хорн отмахнулась от пульта и поджала губы.

– Это тебя не касается, твоя задача как официанта – выполнять любой каприз клиента молча. Ты должен был только поклониться и бежать за гуайро!

– Я просто подумал, что это недоразумение…

– Недоразумение – это ты, Маршалл! Ты – не работник, а недоразумение! Я лишаю тебя выходного!

– Но миссис Хорн!.. – отчаянно воскликнул Алан.

– Что – «миссис Хорн»? Это еще легкое наказание! Помнишь, я обещала ссадить тебя на первом же астероиде? Так что – свободен… Иди, иди!

Алан развернулся и побрел на кухню, туда, где за длинным узким столом в углу ужинали повара и официанты. Он так мечтал об этом выходном! Хотел выспаться, подольше побыть с Ником…

– Почему она такая злая? – спросил он Саида, садясь рядом с ним.

Саид задумался.

– У миссис Хорн есть дочь. Она растила ее одна, без мужа. А два года назад, едва ей исполнилось 18, Сьюзи уехала в другой штат, вышла там замуж и больше не приезжает к матери. Сейчас у нее есть ребенок, но миссис Хорн ни разу даже не видела внука – дочь отказывается встречаться. Может быть, поэтому она такая злая…

– А может быть, наоборот? – усмехнулся Алан. – Дочь сбежала и не хочет общаться потому, что миссис Хорн такая злая?

Саид пожал плечами и не ответил – он опасался вести подобные разговоры. Алан вздохнул, вяло поковырял положенный ему по статусу обыкновенный земной бифштекс (аппетит что-то совсем пропал), затем поднялся, и, взяв тарелку, направился в грузовой отсек к Нику.

Ник, как всегда, встретил его радостным пыхтеньем и нетерпеливыми прыжками. Алан открыл клетку, поставил перед ларком тарелку, а сам уселся на матрац, вытянув ноги.

Ник переносил путешествие хорошо – либо спал, либо спокойно и терпеливо дожидался хозяина. Отсутствием аппетита тоже не страдал – бифштекс, например, исчез в его пасти за пару минут. После этого ларк растянулся на матраце, положив голову Алану на колени, довольно облизнулся и заурчал, как какой-нибудь обычный, земной домашний кот. Алан обнял его.

– Только ты один и есть у меня, – прошептал он в круглое шерстяное ухо.

Ник лизнул его в щеку. На глаза у Алана навернулись слезы, но усилием воли он сдержал их, лишь тяжело вздохнув.

В мире взрослых было холодно и жестоко. Здесь никто не любил и не ждал его, как любили и ждали родители; до его чувств никому не было дела. Кто он для этого мира? Маленький растерянный землянин, мальчишка с отсталой планеты, бесправный и беззащитный, с которым можно обращаться как угодно…

Но ничего, он, Алан, будет терпеть. И выдержит все – ради мамы. Ей сейчас намного труднее, ведь она больна. Как она там? Сидит вечерами одна в пустом доме, может быть, плачет…

И Алан, наверное, все-таки расплакался бы, если бы не писк космофона – крошечной рации, прикреплявшейся к воротнику рубашки каждого работника космофлота и служащей для связи между ними.

– Алан, ты где? – говорил Саид. – «Вечерка» уже началась, ты опаздываешь. Представляешь, сегодня здесь принц. А Фаттах уже выпил два коктейля, и ему уже весело. Беги скорей, пока никто не заметил, что тебя нет.

– Спасибо, Саид, иду.

Алан поднялся, погладил на прощанье Ника и торопливо зашагал в ресторан.

Принц Рилонда действительно был в зале – сидел за небольшим столиком вдвоем с Касиндой. Оба атонца пили маньяри – эйринский безалкогольный напиток, очень вкусный и очень дорогой – и негромко беседовали. Кроме них, людей на «вечерку» пришло немного, лишь в дальнем углу экспрессивно спорили три вергийских министра, да что-то писал, склонившись над компьютером, один из помощников Гильермо Санчеса; но все пятнадцать журналистов, конечно, присутствовали. В центре внимания был, как всегда, Фаттах.

Алкоголь порядочно «разогрел» его; раскрасневшийся, самодовольно ухмыляющийся, Фаттах развязно развалился на стуле, и, слегка покачиваясь, громко разглагольствовал о великой вергийской демократии. Временами, метнув быстрый взгляд на принца, он повышал тон, но Рилонда даже не поворачивал головы в его сторону. Зато коллеги, пересмеиваясь и перешептываясь, слушали вергийца с удовольствием.

Алан не стал вникать в содержание речи – нужно было поскорее заняться работой. Он освободил от пустых стаканов столик атонских журналистов, принял заказ, подождал Ахмеда, готовившего напитки, разнес их, подошел к столику землян и тут только заметил, что лица представителей земной прессы как-то странно напряжены. Ни один из журналистов с его родной планеты почему-то уже не улыбался.

– Недоразвитая нация, – донеслись до него слова Фаттаха. – И туда же – на саммит цивилизованных планет!

От вергийской демократии Фаттах перешел к землянам.

– Разум землян до сих пор находится в зачаточном состоянии. Чем они вообще занимались последние две тысячи лет? Не освоили даже световую скорость! Не додумались ни до одной стоящей технологии, ни в одной сфере – энергетика ли, медицина ли, космос… В земном кино и художественной литературе еще каких-то десять лет назад инопланетяне изображались не людьми, а различными невероятными монстрами, в зависимости от фантазии авторов… Чудовищное невежество! Я уж не говорю о том, что на Земле до сих пор существуют национальности, страны и границы. Они до сих пор не уразумели, что такое разделение – основное препятствие на пути прогресса! И я, кажется, даже догадываюсь, в чем причина такой дремучей отсталости. Как раз недавно я брал интервью у Тивтора, известного вергийского антрополога; его последние исследования показали, что мозг землян в среднем весит на 150–200 граммов меньше, чем у представителей других планет, и количество извилин на единицу объема у них тоже меньше… Процентов на пять! То есть земляне просто физиологически не в состоянии постичь то, что доступно разуму, скажем, вергийца… Более того! Тивтор предположил, выдвинул гипотезу, что мозг землян вообще не приспособлен к усложнению, и со временем не развивается, а наоборот, деградирует…

Алана больно уколола обида; остальные тоже чувствовали неловкость происходящего. Журналисты – атонцы притихли и опустили глаза; земляне, побледневшие, нервно ломали пальцы и кусали губы; Мохаммед и Ахмед смотрели на Фаттаха из-за барной стойки с нескрываемой ненавистью. Даже вергийские министры прекратили спор и растерянно переглядывались друг с другом. Тишина становилась все более зловещей, но Фаттах не замечал этого и упоенно продолжал:

– И эти, с позволения сказать, люди, всерьез полагают, что их пригласили на саммит как равных! Саммит большой пятерки! Хотел бы я знать, кто придумал такую глупость? Нет никакой пятерки, есть четверка и планета третьего мира! И уж само собой, ни одна из развитых планет не собирается считаться с мнением землян…

Алан заметил, как один из земных журналистов медленно сжимает кулаки; и неизвестно, чем закончилась бы ситуация, если бы в этот момент не поднялся со своего места принц Рилонда.

Он подошел к столу вергийцев и совершенно спокойно, даже с легкой полуулыбкой на губах, произнес:

– Господин Фаттах? Развлекаетесь, возвеличивая себя засчет унижения других? Способ, конечно, удобный, но не самый верный, поскольку, рассуждая подобным образом, в действительности Вы унижаете только самого себя.

Самодовольное выражение сползло с лица вергийца, и в ответ он злобно прошипел:

– Ну разумеется, господин Атонский принц известен своей любовью к плебеям!

Это был уже явный и очень грубый намек на погибшую невесту принца; на какое-то краткое мгновение черные глаза Рилонды, словно огнем, полыхнули болью такой силы, что Алану стало не по себе. Тишина в помещении стала просто звенящей; казалось, присутствовавшие, вдохнув, выдохнуть уже не могли; Касинда медленно вставал, шепча одними губами: «Рилонда…»

Но принц прекрасно владел собой. Спустя секунду чуть насмешливая полуулыбка вновь заиграла на его губах, и все тем же спокойным тоном он уточнил:

– А Вы, господин Фаттах, разумеется, никогда не опускаетесь до общения с простыми смертными?

– Разумеется, нет, – высокомерно напыжился Фаттах.

– В таком случае, мне очень жаль Вас, господин Фаттах, потому что именно те люди, которых Вы называете плебеями, могли бы многому Вас научить. Например, порядочности, скромности, а также, не в последнюю очередь, приличному поведению в обществе…

Фаттах позеленел от злости, и, не найдясь с ответом, судорожно, как рыба, сглотнул воздух. Напряжение в зале будто бы разом рухнуло; журналисты, кроме вергийцев, обрадовано загудели, зашевелились, а из-за барной стойки вдруг раздались аплодисменты – это Мохаммед с Ахмедом выражали восхищение принцу. Остальные земляне подхватили было их, также захлопав, но Рилонда поднял руку и покачал головой.

– Это лишнее, – все также спокойно сказал он, и, кивнув Касинде, вышел вместе с доктором.

Следом ресторан сразу же демонстративно покинули земляне; поспешно удалились атонцы; пряча глаза, увели Фаттаха коллеги – вергийцы. «Вечерка» на этот раз закончилась быстро, и официанты остались в пустом зале одни. Несколько минут все молчали, приходя в себя, затем в тишину вдруг восторженно выдохнул Саид:

– Вот это человек!

– Великий человек… – отозвался Мохаммед.

– Кажется, теперь я понимаю… – Бен, опустившись на стул, устало потер виски. – Теперь я понимаю, почему Верга и Атон никак не могут договориться…

– Атонцы просто слишком благородны для этих… Этих… – не найдя подходящего слова для вергийцев, запнулся Саид.

– Демократов? – усмехнулся Ахмед.

– Точно!

Все рассмеялись.

Ночью Алан долго не мог заснуть. Ворочаясь с боку на бок на своей полке, вновь и вновь воскрешая в памяти, словно кадры кино, подробности вечерней сцены, вновь и вновь переживал восхищение принцем Рилондой. Ведь есть же такие люди во Вселенной, великие люди, как правильно сказал Мохаммед! Блестящий ум, благородное сердце, безупречные манеры… Может быть, и он, Алан, станет когда – нибудь… нет, не таким же (это слишком недосягаемо), а хотя бы чуточку похожим… Если очень постараться… Может быть…

ГЛАВА 8. ПОДНОЖКА

На следующий день за завтраком и обедом события «вечерки» пересказывались почти за всеми столами. И только «герои» истории вели себя так, будто ничего не случилось. Принц, как обычно, ел молча, не поддерживая разговор короля с господином Жигондой. Фаттах, казалось, раздулся от высокомерия еще больше; прочих пассажиров он лишь изредка окидывал независимо-презрительным взглядом, а Алана не замечал вовсе. Блюда он заказывал, глядя не на официанта, а в неопределенное пространство.

Алан был несказанно этому рад: впервые за время работы он получил возможность отдохнуть от капризов. К концу обеда он даже начал надеяться, что звезда вергийской журналистики отныне оставит его в покое… Но жестоко ошибся.

Ужин поначалу также проходил вполне благополучно и уже близился к завершению, когда Фаттах вдруг в своей привычной манере скривился над стаканом сока из вергийского фрукта кармалы:

– Это что? Это, кажется, сок кармалы, который полагается подавать охлажденным? Ты что, его вскипятил? Даю тебе одну минуту!

– Да, господин Фаттах.

Алан поклонился, взял стакан и помчался на кухню. Ничуть не сомневаясь в том, что вергиец действительно засекает минуту, он сунул стакан в холодильник, включил режим мгновенной заморозки и через 40 секунд уже бежал обратно.

На бегу он думал только об одном – нужно успеть – и, конечно, не заметил, как Фаттах быстро и ловко выставил из-под стола ногу…

Алан споткнулся, и, пытаясь удержать равновесие, схватился левой рукой за край столика атонцев; стакан с соком вергийского фрукта кармалы соскользнул с подноса и опрокинулся прямо на колени Атонскому принцу…

В этот момент Алану показалось, будто внутри у него тоже кто-то разлил целый стакан – только не холодного сока, а самого крутого кипятка. Кровь прилила ко всем органам сразу, и руки, ноги, голова стали горячими, тяжелыми и влажными. Перед глазами возникла серая туманная взвесь, сквозь которую он смутно различил лицо Рилонды; кажется, тот говорил что-то вроде: «Успокойтесь, ничего страшного», но смысл слов не доходил до сознания. Потом откуда-то сбоку в туман вплыла миссис Хорн, и он скорее почувствовал, чем услышал ее «убирайся». Пошатываясь, едва переставляя ватные ноги, Алан двинулся на кухню.

Он не помнил, сколько просидел в «тамбуре» между кухней и залом, не чувствуя ни времени, ни собственных мыслей – ничего. Наконец подошла миссис Хорн. С минуту она молча смотрела на него, затем произнесла только:

– Ты уволен.

От этой фразы Алана, словно током, ударило отчаянием, подбросило на ноги; вскочив, он воскликнул:

– Миссис Хорн, это несправедливо, это неправильно! Фаттах подставил мне подножку, я споткнулся из-за него!

Миссис Хорн усмехнулась.

– Маршалл, Маршалл… Сначала пролил сок, да не на кого-нибудь, а на самого Атонского принца, а теперь еще и лжешь, наговариваешь на пассажира… Ты уволен.

Из глаз Алана брызнули слезы.

– Миссис Хорн, пожалуйста… Моя мама очень больна… Если я не буду работать здесь, мы не сможем оплатить ей операцию, и она умрет…