Помоги проекту - поделись книгой:
Время от времени Робида, похоже, намекает на отнюдь не самый приятный исход. Вот как описана, к примеру, воздушная атака на город:
Раздался громкий крик, поднялось облако дыма. Упали еще три бомбы, и наступила полная тишина. Костры погасли, и пелена смерти покрыла все, даже несчастных жителей, остававшихся в городе. Все они тотчас задохнулись в своих домах. На войне подобные эксцессы случаются, к чему всех нас приучили недавние успехи науки[13].
Робида был «одиноким охотником» французских воображаемых войн, одним из немногих, кто (подобно А. А. Милну и П. Г. Вудхаузу) позволял себе подшучивать над «следующей великой войной». Его комическое повествование избежало Бастилии реальности, так как Робида игнорировал современную ему политику, в отличие от сотен серьезно настроенных авторов — английских, французских и немецких — видевших в моделях будущих европейских войн желательное продолжение национальной политики средствами литературы. По этой причине их сочинения часто хорошо продавались; бывали и внезапные взрывы популярности и роста продаж, когда внимание нации привлекала какая-либо кажущаяся угроза. К примеру, в 1882 году предложения о постройке туннеля под Ла-Маншем вызвали в Англии большую тревогу. Прессу заполнили доводы против опрометчивого и рискованного строительства подобной дороги из Континента в Британию, а озабоченные патриоты бросились сочинять пугающие истории, сами названия которых обещали худшее:
Актуальные привязки будущих бедствий гарантировали таким произведениям краткий миг популярности, прежде чем они, в числе прочих забытых редкостей, оказывались в руках букинистов. Наиболее выдающиеся и печально известные из них рисуют политическую обстановку в периоды значимых кризисов; они также показывают, как легко было людям конца XIX века поверить, что грядущая европейская война будет краткой и сравнительно гуманной, что стороны будут сражаться с помощью конвенционального оружия и война обойдется без большого количества жертв. Да, они писали и готовились совсем не к той войне… Один из лучших историков Первой мировой войны указывал, что
Государства вступили в конфликт, сохраняя конвенциональное мировоззрение и систему взглядов XVIII века, лишь несколько модифицированную событиями девятнадцатого столетия. С политической точки зрения, они воспринимали войну как борьбу соперничающих коалиций, основанных на традиционной системе дипломатических союзов, с военной — всего лишь как состязание профессиональных армий (увеличившихся, конечно, благодаря континентальной системе военного призыва), в рамках которого сражаются солдаты, а гражданские массы, со скамей амфитеатра, аплодируют подвигам своих чемпионов[14].
В ситуации этого заговора благодушия лишь немногие понимали, как новые вооружения изменят характер и масштаб войны. Приведем в пример Шарля Рише, выдающегося бактериолога и лауреата Нобелевской премии по медицине; исходя из любимой догмы технологического и социального прогресса, он предсказывал в книге
Скорострельные ружья, гигантские пушки, усовершенствованные снаряды, бездымный и бесшумный порох — все это настолько разрушительно, что большое сражение (каковое, мы надеемся, никогда не случится) за несколько часов приведет к смерти 300.000 человек. Вполне очевидно, что нации, как бы ни были они ослеплены ложной гордыней, отшатнутся от этого ужасного видения.
Заметны, однако, перемены к лучшему. Создаются чертежи нового оружия, вероятно, более разрушительного, чем когда-либо. Постоянно совершенствуя наши вооружения, мы в конце концов сделаем войну невозможной. Летающие машины, если они будут изобретены, станут сеять разрушение повсюду. Ни один город, как бы далеко он ни находился от границы, не сможет себя защитить[15].
В поддержку своей веры в то, что нации «отшатнутся от этого ужасного видения», Рише не приводил никаких цифр. С другой стороны, целые горы статистики можно обнаружить в шести томах и на 3094 страницах объемистого трактата Ивана Блоха (Блиоха)
Само развитие механизма войны доказало ее непрактичность. Характеристики современных вооружений и организация общества сделали ведение войны делом экономически невозможным; и наконец, если будет сделана попытка доказать ошибочность моих выводов, подвергнув их широкому испытанию на практике, неизбежным результатом станет катастрофа, которая уничтожит все существующие политические институты. Итак, большая война невозможна, а всякая попытка развязать ее будет самоубийственной[16].
Но общепринятые взгляды были совершенно противоположными. Ожидания большинства отразились в
Публикация этого сочинения в новом иллюстрированном журнале
Эта попытка увеличить тираж нового журнала стала началом новой тенденции в прессе. Сочинения о грядущей войне исходно публиковались в журналах, рассчитанных на средний класс; отныне же «война будущего» стала ценным товаром для массовых журналов и газет, которые начали появляться в 1890-е годы. В тексте Великой войны видны следы редакторского вмешательства. Важным нововведением стали реализм, тщательная отделка деталей и «репортажно-новостной» стиль изложения. Отчетливей всего это отразилось в сиюминутных сообщениях с конкретных участков фронта, телеграммах корреспондентов с передовой и редакционных комментариях в стиле современных газет. Другим нововведением, усиливавшим впечатление подлинности, стали первоклассные иллюстрации работы выдающихся военных художников того времени, стилизовавших их под сделанные «на месте» фотографии. В команду авторов также входили весьма известные люди. Координатором выступил видный флотский офицер, контр-адмирал П. Коломб — прозванный «Полторы колонки» за привычку писать длинные письма в «Таймс». Коломб не только сочинил военно-морские эпизоды, но и отредактировал главы о наземной войне, написанные Чарльзом Лоу, заслуженным иностранным корреспондентом «Таймс», и Кристи Мюрреем, специальным корреспондентом газеты на фронте русско-турецкой войны 1877 года.
Действие начинается с сербского нападения на Болгарию. Австрийцы из предосторожности оккупируют Белград; в ответ Россия захватывает главные болгарские порты на Черном море. Германия мобилизуется на помощь Австро-Венгрии; Франция поддерживает Россию и объявляет войну Германии. Великобритания вначале придерживается своей традиционной политики «славной изоляции», но постепенно втягивается в конфликт, сражаясь с французами и русскими. Различные известные личности эпохи — политики, военные, военно-морские офицеры — также задействованы в этой драме ожидаемого. Происходят всевозможные большие сражения на суше и на море, по большинству однодневные: война разворачивается чрезвычайно быстро, пехота продвигается с удвоенной скоростью, кавалерия проводит величественные атаки. Потерь не так много, все сражающиеся ведут себя как джентльмены и к Рождеству война завершается.
С 1890 года беллетристика о грядущих войнах начинает приспосабливаться к новой ситуации повышенного спроса со стороны быстро развивающейся популярной прессы. Редакторы газет и журналов заказывают повествования о «следующей великой войне». Одним из первых этим новым видом бизнеса занялся дальновидный предприниматель Альфред Хармсворт. Он заключил весьма выгодную сделку с автором сенсационных романов Уильямом Лекье (Le Queux)[17], заказав последнему произведение о будущей войне для своего нового таблоида
В то время, однако, главным врагом англичан все еще оставались французы, о чем свидетельствует деятельность редакторов и издателей. Грант Ричардс, удачливый издатель, заказал полковнику Моуду сочинение о французском вторжении — в надежде, что
Оно представляло собой примитивный вариант будущих Звездных войн и стало самым амбициозным и самым невероятным сочинением о грядущих войнах, написанным в 1890-х годах. Рекламное объявление в
«Эдисоново завоевание Марса»
… продолжение…
«ЗАХВАТЧИКОВ С МАРСА»
НЕВЕРОЯТНО ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ РОМАН
О том, как Люди Всей Земли, Страшась Второго Нашествия с Марса, под
Вдохновенным Руководством Томаса А. Эдисона, Великого Изобретателя,
Объединяются, чтобы Завоевать Воинственную Планету.
Написан в Сотрудничестве с Эдисоном Гарретом П. Сервиссом,
Известным Автором Астрономических Сочинений.
Эдисон предоставляет изобретения, которые дают Земле возможность атаковать марсиан; но миру необходимо найти средства для постройки тысяч его электрических кораблей и вибрационных двигателей. Из Вашингтона исходит призыв ко всем народам планеты «объединить свои ресурсы и, если будет необходимо, опустошить свою казну, чтобы собрать необходимую сумму…».
Тотчас же начались переговоры. Соединенные Штаты, естественно, взяли на себя главенствующую роль, и лидерство их за границей никто и не думал оспаривать. Вашингтон был избран местом проведения великого конгресса народов. К счастью, Вашингтон был также одним из городов, не затронутых нашествием марсиан. Но если бы даже Вашингтон был городом одних гостиниц, и в каждый отель не уступал бы по размерам маленькому городу, этого все равно совершенно не хватило бы для размещения бесчисленных гостей, хлынувших на берега Потомака. Однако бывало ли так, чтобы американская предприимчивость сдалась перед лицом трудностей?[19]
К концу века литература о грядущих войнах превратилась в процветающий бизнес, обслуживавший весьма разнящиеся между собой интересы двух типов читателей. Во вселенной серьезной политики и национальной обороны резко сократилось число рассказов; они исчезли практически из всех журналов, за исключением наиболее престижных, наподобие
Жюль Верн первым изобразил гениальных изобретателей, Немо и Робура, подобных Просперо. Его герои воплощали веру в науку и человека; музыкой к этой песне могла бы послужить строка Уолта Уитмена: «Никогда простой человек, его дух не был столь деятелен, столь богоподобен» (
В старости Жюль Верн, как и Теннисон, пересмотрел свои взгляды на дары науки. В романе
«Хорошие» ученые появлялись поодиночке или группами. Пример Фердинанда де Лессепса вдохновил французов на новые идеи расправы с традиционным врагом. В
Иногда во благо отдельных государств или всего человечества действуют тайные международные организации наподобие убежденных анархистов из
…все будут равны в этом братстве расы, и над всеми будет реять, противопоставленный остальному миру, общий флаг; поднятый в минуту опасности, он станет сигналом для сбора, во имя единой цели, всех сил, какие может выставить величайший в анналах истории союз (158-9).
Американская версия подобных всемирных амбиций изложена в книге Б. Р. Дэвенпорта
…Великобритания фактически является единственным естественным союзником Америки, и любые обстоятельства, могущие ослабить британскую нацию, угрожают влиянию и благосостоянию Соединенных Штатов; отсюда следует, что любое нападение на Великобританию будет иметь катастрофические последствия для Республики, как второй великой англосаксонской нации (257).
Эти окончательные решения проблем войны и мира, вероятно, восходили к Эндрю Карнеги, который в своем трактате
…великая федерация белых англоязычных народов, центром которой станет Америка к северу от Мексики (федерация, в которую предположительно войдет Скандинавия), со своим федеральным правительством, будет содержать общий флот, а большинство или все не-белые государства нынешней Британской империи, и в дополнение большая часть юга и средней части Тихоокеанского региона, Восточная и Западная Индия, остальная часть Америки и большая часть черной Африки станут ее протекторатами, доминионами или будут прямо управляться ею (260-61).
В 1901 году, когда Уэллс опубликовал
С. И. Рапопорт. Литература и милитаризм в Англии
Война не только вызвала на свет сотни новых книг, но напомнила и о старых, подчас настолько уже успевших улетучиться из памяти современников, что даже заглавия их кажутся нам новыми и чуждыми. Об одной из таких книг напомнил нам Бернард Шоу, бросивший в лицо Англии свой поразительный «Здравый смысл о войне». В этом памфлете, напечатанном как приложение к «The New Statesman», Бернард Шоу спрашивает, что такое этот милитаризм, против которого борется Англия? Милитаризм, — отвечает Шоу, — это вера в то, будто единственная настоящая сила, это — сила убивать и что провидение всегда на стороне больших батальонов. Сделав это определение, он старается доказать, что Англия тоже имела и имеет своих милитаристов и, между прочим, напоминает, что 44 или 45 лет тому назад в Англии появилась брошюра — «The Battle of Dorking» («Битва при Доркинге»), имевшая ту же цель и вызванная тем же настроением, как и сочинение генерала Фридриха фон Бернгарди.
И вот, благодаря напоминанию Шоу, сочинение, вызвавшее в свое время очень большой, всеевропейский интерес, а потом быстро впавшее в забвение, вновь привлекло к себе внимание читателя и сделалось темою множества газетных статей. «Битва при Доркинге», как и многие другие, ярко иллюстрирующие одну из составных мыслей Бернарда Шоу, преимущественно должны быть интересны и для русского читателя с точки зрения более правильных суждений вообще о причинах войн, которые во многих случаях вызываются известными психическими настроениями или, по крайней мере, значительно подкрепляются ими.
Оставляя совершенно в стороне русско-германскую и франко-германскую стороны теперешней войны и останавливаясь только на англо-германской ее стороне, нужно будет признать, что некоторую долю вины за нее несут те писатели и политические деятели, которые долгими годами подготовляли к мысли о «неизбежности» и «необходимости» разрыва между ними. В современной психологии хорошо известен факт обратного воздействия: не только известное настроение души вызывает соответствующее расположение мускулов, но и движение мускулов вызывает соответствующее ему душевное состояние. Так, радостное настроение сопровождается улыбкой не меньше, чем улыбка радостным настроением. Искусственной улыбкой, сознательным растягиванием губ можно изгнать гложущую нас печаль, как и искусственным воем и плачем мы можем нагнать на себя меланхолию. Когда в течение нескольких десятков лет народу долбят о том, что ему грозит опасность от другого народа, и на основании этого из года в год растут вооружения, то мысль о неизбежности войны делается навязчивой, превращается в неискоренимое убеждение и, наконец, пушки «сами начинают стрелять», хотя бы такой конец шел даже вразрез с действительным положением вещей, с материальными, духовными и национальными интересами народов. Мы не станем расследовать, что именно руководило лицами, усердно сеявшими в прошлом смуту в умах. Вероятно, были и такие, которые глубоко верили в ими самими создаваемые призраки и вели свою опасную пропаганду вполне искренне. Мы знаем, кто были главные выразители милитаризма в Германии. Кто теперь не слышал о Трейчке, Бернгарда, Мартине и многих других, систематически возбуждавших вражду и ненависть ко всем окружающим Германию народам? Среди очень отличных от них английских милитаристов попадались, однако, люди очень большого таланта и выдающегося общественного положения.
Об одном из них, как мы уже сказали, напомнил нам Бернард Шоу. «Битва при Доркинге» — это небольшой рассказ, напечатанный анонимно в майской книжке «Блеквуд Магазин» за 1871 г. и, затем, вышедший в том же году отдельным изданием. Как потом оказалось, рассказ был написан выдающимся офицером, который одно время служил в Индии, а потом был директором королевской военно-инженерной коллегии, — сэром Джорджем Чеснеем, умершим в 1895 г. в чине генерала. «Битва при Доркинге», строго говоря, только и состоит из описания битвы. Вся фабула заключается в том, что совершенно неподготовленная Англия была захвачена врасплох. Была объявлена война, причем из рассказа не видно, кто именно объявил войну: Англия или ее противник. Через недели две после объявления войны неприятель уже успел потопить весь английский флот и высадить огромную армию на английский берег. Армия эта двинулась к Лондону; на пути, в Доркинге, у цепи гор, идущих параллельно южному берегу, она встретила английское войско, которое она быстро опрокинула и преследовала до самого Лондона. Вот и вся фабула. Рассказ ведется от имени участника этой битвы, вспоминающего будто то, что происходило 50 лет назад.
Благодаря большому дарованию автора, эта простая, столь, казалось бы, лишенная беллетристического содержания фабула производит и теперь на читателя чрезвычайно сильное впечатление. Изображение похода и подробностей сражения сделано до того ярко, что вы совершенно забываете, что читаете выдумку, а последняя сцена, в которой описывается хозяйничанье победителей в одном из домов окраины Лондона, куда забрел раненый автор, потрясает своим драматизмом.
На всем протяжении рассказа вовсе не упоминается национальность неприятеля. Лишь в конце рассказа приводится несколько немецких фраз, сказанных офицерами из неприятельской армии, и это, конечно, достаточно свидетельствует о том, что автор «Битвы» имел в виду немцев, как победителей, и этого было также довольно, чтобы, например, французский переводчик везде уже вместо «неприятеля» говорил о «пруссаках».
«Битва при Доркинге» в свое время имела очень шумный успех.
Она была переведена, кроме французского, еще на немецкий, голландский, итальянский и др. европейские языки, и вызвала в самой Англии и других странах подражания, ряд полемических статей и брошюр. Трудно объяснить успех рассказа за границей, если не принять во внимание тогдашнего состояния умов, сейчас же после падения Наполеона III и быстрого сокрушения германцами Франции, считавшейся до тех пор могущественной империей. Но в самой Англии успех рассказа Чеснея вполне понятен даже помимо его литературных достоинств. Это именно один из тех рассказов, которые рассчитаны, главным образом, на чувства читателя. Рассказ возбуждал в нем чувства страха перед возможностью неприятельского нашествия и покорения Англии. Чтобы сделать нашествие возможным, автор берет такой момент, когда Англия не только не была подготовлена, но и переживала разные невзгоды. В Индии происходил мятеж, с Америкой были большие нелады, и Англия должна была содержать армию в Канаде. В Ирландии фенианское движение грозило нападением со стороны ирландцев из Америки. И, что еще хуже, флот был рассеян по разным концам света, оставив берега Англии почти на произвол врага; об армии же в самой Англии и говорить не стоило. Она состояла всего из каких-то 5.000 человек, да и то многие из них были в отпуску. Правда, ввиду грозившего столкновения, парламент разрешил вербовку новых 50.000 человек, да жеребьевку в милицию лишних 55.000 человек. При этом, упоминая эту последнюю цифру, автор прибавляет: «Не знаю, отчего не определили более круглой цифры, но первый министр сказал, что это — точное количество солдат, которое нужно для приведения защиты страны в совершенный порядок».
Нечего говорить, что, вступив в войну при таких условиях, Англия была побита не хуже Франции, и автор, заканчивая свое описание разгрома, пережитого Англией и повлекшего за собой полный упадок ее торгового и колониального значения, делает следующее предостерегающее заключение:
«В конце концов наиболее горькая часть наших размышлений состоит в том, что ведь все это бедствие и упадок было так легко предотвратить и что мы сами, своей близорукой беспечностью, навлекли их на себя. Тут перед нами, по ту сторону пролива, были написаны на стене роковые слова, но мы не хотели их читать. Предостережения некоторых тонули в голосах многих. Власть из рук класса, привыкшего к управлению страной, к встрече политических опасностей, из рук класса, выведшего нацию с честью из прежних затруднений, начала переходить в руки низших классов, необразованных, неподготовленных к должному использованию политических прав и управляемых демагогией; а те немногие, которые для своего поколения могли считаться мудрецами, объявлялись алармистами или аристократами, ищущими лишь собственной пользы, когда они требуют лишних расходов на вооружение. Богатые утопали в праздности и роскоши, а бедные жалели денег на защиту страны. Политика обратилась в погоню за голосами радикалов, и те, которые должны бы были руководить народом, унижались до угодничества перед господствовавшим эгоизмом. Под видом защиты свободы они поддерживали нападки на всех, кто предлагал установить обязательную повинность для защиты страны. Воистину нация созрела для упадка. Но когда подумаю, как мало требовалось твердости и самоотверженности, политического мужества и предусмотрительности, чтобы предохранить нас от катастрофы, то чувствую, что наказание было действительно заслужено нами. Народ, который был слишком эгоистичен, чтобы защищать свою свободу, не был годен для сохранения ее. Для вас, внуки мои, отправляющиеся искать нового очага в более процветающей стране, да послужит мой рассказ уроком. Я сам уже слишком стар, чтобы начать жизнь в новой стране. И как ни тяжело и скверно было мое прошлое, мне остается уже недолго ждать в одиночестве времени, когда мои старые кости лягут на отдых в земле, которую я так любил и честь и счастье которой я столько лет пережил».
Вот какие требования об усилении вооружений и даже о введении обязательной воинской повинности делались в Англии в той или другой форме еще 45 лет назад.
Пример Чеснея вызвал потом множество подражаний, останавливаться на которых было бы бесцельно. Большинство из них никаких милитарных целей не преследовали, а имели задачей чисто беллетристические, но, лишенные художественного значения, канули в вечность, не оставив по себе никакого следа в памяти читателя. Однако, двум-трем произведениям удалось приковать к себе внимание, как к сочинениям, призывавшим к усилению вооружений и к широкой военной подготовке населения на случай вторжения неприятельского десантного войска. Это были «Великая война в Англии в 1897 г.» Вильяма Лекью (Le Queux), изд. в 1894 г., его же «Нашествие 1910 г.», вышедшее в 1906 г. и, наконец, драма «Дом англичанина», имевшая огромный успех на подмостках лондонских театров в 1909 г. и написанная офицером. Правда, сочинения Лекью далеко не создали вокруг себя того шума, какого удостоилась «Битва при Доркинге». В них не было той простоты, искренности и поразительной сжатости, какими отличается рассказ Чеснея. Лекью больше бьет на сенсационность, старается приноравливаться к хорошо уже известным вкусам английского читателя, любящего роман с благополучным концом, с торжеством английской мощи, английской славы и пр. Но все-таки и у сочинений Лекью есть много читателей и его милитарные романы должны были значительно повлиять на распространение идеи об угрозе нашествия — с какой бы то ни было стороны. В «Великой войне 1897 г.» предполагавшимися завоевателями, ворвавшимися в Англию, были французы, а в «Нашествии 1910 г.» это были немцы.
В предисловии к отдельному изданию «Великой войны», печатавшейся раньше в еженедельном журнале «Answers», Лекью говорит о цели, которую он преследовал своим романом. «Если, — писал он, — многие читатели несомненно посмотрят на эту книгу, главным образом, как на волнующий роман, то с другой стороны, надеюсь, что немалое число их проникнется важностью урока, скрывающегося под ним, потому что французы смеются над нами, русские думают, что могут подражать нам и день расчета ежечасно надвигается».
«Россия и Франция, обе едва выдерживая тяжесть их гигантских армий, — напрягают теперь каждый нерв для расширения своих морских сил, готовясь к быстрому нападению на наши берега. На этот тревожный факт мы упорно не обращаем внимания и притворяемся, будто эти франко-московитские приготовления только комичны для нас. Таким образом, война со всеми сопровождающими ее ужасами неизбежна, и театром войны будут прелестные зеленые поля Англии, если у нас не окажется достаточно сильного флота».
Но, конечно, Англия во всяком случае выйдет победительницей. Иначе роман кончился бы слишком мрачно и вразрез со вкусом читателя. Согласно хорошо известному в Англии беллетристическому рецепту, по которому сильно нагнанный страх должен быть в больших дозах смешан с удовлетворением национальной гордости, «Великая война» начинается чуть ли не с развала британской империи, французы высаживаются на английский берег с юга, Гулль взят, Бирмингем и другие города захвачены русскими, и когда уже совсем плохо приходится англичанам и дело доходит до штурма Лондона и апогея британского разгрома, военное счастье сразу поворачивается лицом к Англии. Правда, по рассказу автора, большую помощь оказывают ей Германия и Италия, но все-таки достигнутая победа описывается как чисто британская.
Вот, например, несколько строк, посвященных описанию последнего победоносного сражения, решившего судьбы войны:
«После этих трех дней беспрестанной резни и кровопролития Англия, наконец, вышла победительницей!
В этой окончательной борьбе за британскую свободу вторгнувшийся в страну неприятель был сокрушен и сломлен. Благодаря нашим храбрым солдатам-гражданам, неприятель, который в течение нескольких недель опустошал нашу красивую страну, как стаи голодных волков, беспутно сжигая наши очаги и предавая смерти невинных и беззащитных, наконец встретил должное возмездие, и теперь своими холодными, окоченевшими трупами устилает наши пастбища, пахотные поля и рощи на много миль.
Британия, наконец, покорила две могущественные нации, искавшие ее падения с помощью ловкого заговора».
Но тот же Вильям Лекью, заметив, что сеять страхи против франко-русского нападения неправильно и не столь популярно, как указывать на немецкую опасность, спустя 12 лет после издания первой книги, написал вторую: «Нападение 1910 г.» («The Invasion of 1910»). В этой книге нападающими уже являются немцы. По фабуле вторая книга почти тождественна с первой, разница лишь в подробностях и обстановке. И тут сначала немцы побеждают, берут Лондон, разбивают флот, но потом колесо фортуны поворачивается: англичане в Лондоне и других городах объединяются в лиги защиты отечества, немецкие войска уничтожаются отдельными частями; немецкий главнокомандующий в Лондоне видит себя и свои войска окруженными враждебными силами и ищет возможности для мирных переговоров. Однако, в книге «Нападение» победа для Англии не так полна, как в «Большой войне». Германия все же выигрывает, она присоединяет Голландию и Данию, в то время как Англия остается ни с чем, без контрибуции от немцев и без новых захватов.
И этот недостаточно блестящий конец войны для Англии, очевидно, нарочно придуман Лекью, чтобы иметь право прочесть этот маленький урок на последней странице своей повести.
«Озираясь на эту печальную для англичан страницу истории, — рассуждает автор, — какой-нибудь будущий Фукидид признает декрет провидения не совсем незаслуженным. Британскую нацию предостерегали от опасности, а она не обращала внимания. Она имела перед собою два урока в первые годы двадцатого века: войну в южной Африке и дальневосточную. Она видела, что значит быть плохо подготовленной, и все же пожалела денег на армию и флот… Нация вовсе не интересовалась военным делом, а потом, в час испытания, она же возмущалась, что защита так слаба. Когда же успех был достигнут, то уже было слишком поздно, и без большой британской армии, способной продолжить войну в стране неприятеля и, таким образом, заставить его подписать удовлетворительные для Англии условия мира, достигнутого успеха использовать в полную меру уже нельзя было».
Неизмеримо большее впечатление на умы англичан имела, однако, драма «Очаг англичанина» («Аn Englishman’s Нomе»), успех которой, пожалуй, далеко превзошел и литературный успех «Битвы при Доркинге». Что драма имела задачей пропаганду военной подготовленности нации, а не исключительно театральные цели, видно уже из того, что автор ее выступил под псевдонимом «Патриот», а не под собственным именем Джеральда Дюморьера[24]. Но, конечно, и без подчеркивания «патриотизма» ее автора, содержание драмы достаточно ясно выдвигает главную сущность ее. В «Очаге англичанина» дается лишь как бы версия последних страниц «Битвы при Доркинге». Драматург рисует не сражения в холмах Доркинга и не походы, а тот момент, когда высадившаяся внезапно на английский берег неприятельская армия уже занимает «очаг англичанина» и начинает в нем хозяйничать. И автор «Очага», как и автор «Битвы», не называет прямо неприятеля немцем. Неприятель в пьесе «Очаг» известен под именем «Nearlander» (сосед или, точнее, «ближнестранец»), а страна его Nearland (ближняя земля). Но подобно тому, как в рассказе Чеснея подразумеваемая Германия выдается несколькими немецкими фразами, так и в драме Дюморьера настоящая подразумеваемая национальность выступает одним или двумя мелкими штрихами. Во всяком случае, публика, ходившая на представления «Очага», была уже отлично подготовлена и знала, что в лице «ближнестранных» офицеров и солдат она имеет дело не с кем-либо другим, как с немецким десантом.
Сила и значение драмы Дюморьера, ее несомненная убедительность состояла в том, что в ней было много искренности и правды помимо целей пропаганды. Желая показать англичанам возможные плоды их беспечности и их недостаточной подготовленности к защите от внезапного нападения, автор для лучшего эффекта изобразил ту пустоту и легкомыслие, которые господствуют в буржуазных семьях, привыкших к лени и роскоши. Вместо того, чтобы думать об интересах родины и проводить свои досуги в военных упражнениях, принимать участие в волонтерной армии, учиться стрелять и защищаться, почти все члены изображаемой им семьи заняты глупыми домашними играми, разгадыванием ребусов и футбольными или лошадиными состязаниями, на которых они присутствуют лишь как бесполезные зрители. Благодаря этому, когда гроза разражается и неприятель действительно неожиданно оказывается в пределах Англии, этот класс людей теряется, ничего не знает, что предпринимать в защиту своего очага, и единственным спасением является его небольшая регулярная армия, для которой он раньше жалел денег. Сам глава воображаемой семьи может только гордо говорить о неприкосновенности его собственности и его личности, не умея защищать их с оружием в руках, и, хотя с большим достоинством, как подобает гордому англичанину, но должен умереть от расстрела, направленного на него «ближнестранцами».
Таковы наиболее выдающиеся сочинения изящной литературы в Англии, ставившие себе задачей не столько цели искусства, сколько обращение читателя в человека, верующего в опасности, в угрозы извне, в необходимость быть наготове.
Кроме этих повестей и драм, были, конечно, и другие, которые смутно навевали на читателя мысли о неизбежности конфликта с Германией или другими государствами. Таковым, например, был знаменитый роман Уэльса «Война в воздухе». Если читатель помнит, газетные плакаты, предвещавшие «войну в воздухе», совершенно не упоминают Франции, России или другой страны, кроме Германии, Японии и Соединенных Штатов, Берлина и немцев. Но каждому, познакомившемуся с романом Уэльса, ясно, что в нем дело идет не о возбуждении шовинизма, а скорее о бесцельности и безумии войн вообще. Вся мораль романа как бы резюмируется на последней странице его, в нескольких словах старого Тома Смолвея, который на замечание мальчика, что пора бы было кончить войну, отвечает: «Да ее и начинать не следовало бы. Но люди были горды. Все им было нипочем, все они были переполнены спеси и тщеславия. Пожирали много мяса и много пили. Уступать — никогда! А после уже никто уступок не просил. Никто, никто… Как хотите, но ее никогда не следовало начинать».
Публицистика английская не только не отстала от беллетристики, но, как и можно было ожидать, значительно обогнала ее в своем усердии возбуждать международные подозрения и опасения. Как на примере, мы опять остановимся лишь на наиболее известных представителях этого направления.
Быть может, наиболее известным из них следует считать так называемого социалиста Роберта Блетчфорда. Этот очень талантливый журналист, бывший солдат английской армии, в 1909 г. напечатал ряд статей в самой шовинистической и беспринципной газетке Англии, в лондонской «Ежедневной Почте» («Daily Mail»), призывая к усилению вооружений и к введению обязательной воинской повинности в Англии, причем вполне уверенно говорил о германской угрозе. «Германцы, — писал он 28 дек. 1909 г, — не намерены предупреждать о нападении. Они собираются атаковать внезапно. Раньше, чем будет послан ими ультиматум, они собираются сделать то, что японцы сделали в Чемульпо и Порт-Артуре, но еще в более обширных размерах».
«Империя в опасности, а народ этому не верит, — писал он в том же „Daily Mail“. — Его научили думать, что немецкая угроза лишь пустое запугиванье вторжением в Англию, и он уверен, что флот достаточно охраняет страну.»
Но вторжение еще не самая великая опасность. «Есть более важная опасность», и это — захват всех английских колоний и превращение самой Великобритании в германскую колонию.
Поделиться книгой: