Бумажные войны (сборник)

БУМАЖНЫЕ ВОЙНЫ

Военная фантастика 1871-1914

Фантастическая литература: исследования и материалы

Том I

От составителя

Настоящий сборник является первой на русском языке книгой, посвященным любопытному явлению фантастической литературы — «военной фантастике» или «военной утопии». В него вошли статьи и материалы, взятые из малодоступных изданий первой половины XX века, а также из открытых сетевых источников.

В первый раздел включены работы, посвященные развитию военной фантастики на Западе. Его открывает впервые переведенная нами обзорная статья И. Ф. Кларка, ведущего западного специалиста по военной фантастике и одного из пионеров академических исследований данной темы (к слову, заглавие этого сборника было подсказано одной из его работ). Статьи С. Рапопорта (1915), О. Цехновицера (1937), А. Энгхольма дают представление о развитии военной фантастики в Западной Европе в XIX и первые десятилетия XX вв. В статье А. Колотова отдельно рассматривается «Битва при Доркинге» Д. Чесни (1871), которую Кларк именует «совершенным архетипом» всех современных военных утопий.

Авторы работ, вошедших во второй раздел (Е. Харитонов, А. Бритиков), рассказывают об истории военной фантастики в дореволюционной России и СССР. Особое внимание уделяется в этом разделе советской военной или так называемой «оборонной» фантастике 1930-х гг. в литературе и кинематографе, которой посвящены статьи М. Шаровой и В. Токарева. Отрывок из книги 3. Чалой (1938) касается «оборонно-фантастической» драматургии эпохи.

В третьем разделе книги собраны современные статьи и материалы 1930-х гг., посвященные отдельным, наиболее заметным произведениям советской «оборонной фантастики» 1930-х годов и их авторам — Н. Шпанову (М. Водопьянов, Д. Быков), В. Владко (И. Щербина, М. Фоменко), П. Павленко (Б. Фрезинский).

Составитель приносит глубокую благодарность всем, кто поделился с ним своими соображениями, замечаниями и сканами довоенных материалов, особенно же — участникам сайта «Лаборатория фантастики» за их бескорыстный труд и неизменное внимание.

М. Фоменко

июль, 2015

I

Игнатий Ф. Кларк. Фантазии о будущих войнах

Первый основной этап, 1871-1900

Лишь самый извращенный ум станет отрицать, что истории о грядущих войнах всегда подчинялись и направлялись эволюционным процессом вызова и реакции на этот вызов. Так происходило с того далекого дня в 1644 году, когда жители Лондона впервые узрели шестистраничную фантазию на тему бушевавшей в то время в Англии гражданской войны. Aulicus, Сон о Внезапном Пришествии Короля в Лондон [1] был примитивным памфлетом, наполненным страстью, питаемой эпохой смуты. Его автор, Френсис Чейнел, приобрел достаточно дурную славу, чтобы удостоиться краткого упоминания в Национальном биографическом словаре, где он описан как фанатик-пуританин, известный ненавистью к Карлу I и всему, что тот олицетворял.

Чейнел был первым сновидцем футуристической беллетристики. Он рассказывает, как заснул, охваченный мыслями о гражданской войне, и увидел долгий кошмарный сон; в этом жутком видении король Карл I побеждал Кромвеля и силы парламента. В обстановке мая 1644 г. то была актуальная и острая фантазия: тогда еще считалось, что король способен взять верх в гражданской войне. Памятуя об этом, Чейнел поступил так, как поступали столь многие после него — на ограниченном пространстве шести страниц развернул максимально драматический рассказ о грядущих бедствиях, не оставив у читателей никаких сомнений относительно смысла своего послания: НЕОБХОДИМО ДЕЙСТВОВАТЬ СЕЙЧАС, ИНАЧЕ БУДЕТ ПОЗДНО.

За Чейнелом, смело ринувшимся в неведомую область, последовали немногие. На протяжении двух с половиной столетий со дня публикации памфлета, беллетристика о будущих войнах сводилась к ряду случайных и, как правило, ничем не примечательных сочинений — настолько немногочисленных, что все они могут уместиться в скромном портфеле[2]. Но внезапно, в 1871 году, великие энергии прессы, политики и публики сошлись воедино, и Битва при Доркинге Чесни стала катализатором цепной реакции фантазий о войнах грядущего, продолжавших выходить без перерыва вплоть до начала Первой мировой войны. С 1871 г. не проходило и года без того, чтобы в Англии, Франции или Германии не появилась очередная история о будущей войне. В периоды значительной напряженности — к примеру, паники, связанной с туннелем под Ла-Маншем (1882) или во время Агадирского кризиса (1911) — они выходили десятками; вероятное число подобных произведений, написанных на английском, французском и немецком языках между 1871 и 1914 годами, составляет не менее четырехсот. Все это указывает на громадный европейский интерес к будущей войне, The Next Great War, der nachste Krieg, La Guerre de demain, как ее именовали на жизнерадостном языке предвидения. Комплекс сочинений о грядущих войнах являл собой нечестивый союз противоборствующих интересов. Исходным импульсом, обстоятельствами и последствиями прогнозируемых конфликтов любое из них было обязано Другому. Сливаясь в вынужденных, лишенных и признака любви объятиях с завтрашним врагом, авторы их находили полное самооправдание в часто повторявшемся доводе: будущая война станет новым этапом истории той или иной страны.

С 1880-х годов количество произведений о будущих войнах все увеличивалось, ширились и их темы. К концу XIX века и в Европе, и в Соединенных Штатах сложилась определенная парадигма военных и политических ожиданий. На дальней, параноидальной оконечности ее располагались фантазии о «желтой опасности», демонических ученых и анархистах, неизменно вооруженных самым страшным оружием и мечтающих покорить мир. Все они требуют отдельного рассмотрения, что и будет, вероятно, рано или поздно сделано. Упомянем лишь, что тему «желтой опасности» Европа разделяла с Соединенными Штатами. Как показал в своей книге War Stars (с. 33–45) Г. Брюс Франклин, американские версии начались с Последних дней республики Пиртона Доннера (1880) и течение двух десятилетий превратились в настоящий потоп. Не отставали в те годы и европейцы:

Жюль Лермина в Битве при Страсбурге (La Bataille de Strasbourg, 1895) описывает, как ученый взрывает Монблан и уничтожает полчища вторгшихся в Европу азиатов; китайцы пытаются завоевать мир в Желтой опасности (The Yellow Danger, 1898) М. Ф. Шила; азиатская агрессия по-прежнему продолжается в Банзай! (1908), немецком сочинении о японском нападении на Соединенные Штаты, принадлежащем перу «Парабеллума» (Фердинанда Генриха Граутофа).

«Желтая опасность» М. Ф. Шила (1898) — по определению Д. Сувина, «безумная мелодрама отвратительного расизма».

То были кошмары грядущей войны, доведенные до предела. Они не имели непосредственной и сколько-нибудь существенной связи с тогдашней мировой ситуацией, что ясно выразил капитан Данри[3], посвятив свое трехтомное Черное нашествие (L'Invasionnoire, 1895-6) Жюлю Верну. Данри писал, что его фантазия о вторжении в Европу орд африканских фанатиков-мусульман во главе с гениальным султаном «…построена на весьма сомнительном предположении, так как в наш век происходит совершенно обратное. Европейские державы по своей воле перекраивают Черный континент и распределяют между собой его примитивное население, как если бы это были стада дешевого скота»[4]. Подобное беспокойство, связанное с европейским колониализмом, породило воображаемое извержение непреодолимых сил — китайцев, японцев, африканцев — которые вступали в собственное имперское соперничество с западным миром. Возникшие в эту эпоху версии «американского кошмара», например, явно коренились в подсознательных тревогах по поводу «внутреннего врага», как в Предсказании будущей войны (Next War: A Prediction, 1892) Кинга Уоллеса или новой Японии, как во Вторжении в Нью-Йорк или Аннексии Гавайев (The Invasion of New York; Or, How Hawaii was Annexed, 1897) Д. Г. Палмера. Авторы, мужественно признававшие за собой расовые предрассудки, выдвигали и проекты окончательного решения вопроса восточного кошмара — истребление «неполноценных» рас.

За звание «лучшей фантастики геноцида» соревнуются два произведения. Первое, которое может претендовать на победу хотя бы про причине своего объема — это глава под названием «Судьба неполноценных рас» из книги Через три сотни лет (Three Hundred Years Hence, 1881), написанной Уильямом Делилем Хэем, в свое время членом Королевского географического общества. Второе — рассказ Беспримерное нашествие (The Unparalleled Invasion), побочный продукт опыта, почерпнутого Джеком Лондоном в период работы военным корреспондентом на русско-японской войне. Британский автор видит в будущем совершенное общество викторианской мечты — передовые технологии, всеобщий мир и благосостояние, Экуменический парламент Штатов Человечества, объединяющий белые расы. В Век Мира, пишет Хэй, «умам людей открылась истина, они осознали разнообразие видов, поняли закон развития Природы… Суровая логика фактов свидетельствовала, что негры и китайцы уступали представителям белой расы и были лишены возможности достичь интеллектуального уровня последних» (235). Закон Природы гласил, что мир должен принадлежать белым. Громадные воздушные флотилии проносятся над Китаем и обрушивают на «цветущую страну», распростертую внизу, «дождь жуткой смерти» —

…дождь смерти для всякого живого существа, ливень, смывающий с лица земли отсталую расу, давно уже пассивно противопоставившую себя прогрессу Объединенного Человечества.

Стоит ли рассказывать дальше? Вам известна эта ужасающая история (ибо она, несомненно, была ужасающей), история уничтожения тысячи миллионов существ, которые некогда считались равными нам, людям интеллекта. Мы вспоминаем о Желтой Расе с жалостливым презрением, поскольку видим в ней не что иное, как расу человекоподобных животных, и не можем рассматривать ее как относящуюся к той расе, что составляет славное Объединенное Человечество (248).

Американские доводы, доказывающие полезность уничтожения китайцев, не строятся на «законе развития Природы». Это, по словам Джека Лондона, вопрос самой обычной предусмотрительности: «С поразительным китайским уровнем рождаемости справиться невозможно. Если население Китая составляет 1000 миллионов и увеличивается на 20 миллионов в год, через 25 лет оно составит 1500 миллионов — что равняется всему населению мира в 1904 г.» Инициатором окончательного решения становятся Соединенные Штаты: в 1975 году президент Мойер собирает коалицию основных «белых» государств для уничтожения всего населения Китая.

«Народы Европы, защищайте свои святые сокровища» — работа Г. Кнакфусса (1895), выполненная по эскизу Вильгельма II, которая вскоре стала известна как «Желтая опасность» или «Гроза с Востока». Копии ее германский кайзер рассылал европейским монархам.

Первого мая 1976 года их самолеты начинают сбрасывать «странные, безобидные на вид снаряды, трубочки из хрупкого стекла, которые разбивались на тысячи осколков, падая на улицы и крыши» (269). Эта атака — начало запланированной программы бактериологической войны:

Все лето и осень 1976 года Китай представлял собой чудовищный ад… Нигде нельзя было спастись от микроскопических снарядов, проникавших и в самые надежные убежища. Сотни миллионов трупов оставались непогребенными, микробы же только размножались; вдобавок, миллионы ежедневно умирали от голода. Голод, к тому же, ослаблял жертв и уничтожал их естественную сопротивляемость эпидемии. Людоедство, убийства и безумие воцарились повсюду. Так погиб Китай[5].

Подобные радикальные фантазии проистекали из непрестанного диалога между западной культурой и громадной мощью новых индустриальных обществ, все увеличивавшейся с 1764 года, когда в Глазго Джеймсу Уатту впервые пришла в голову идея изолированной камеры для конденсации пара. Сто лет спустя на сцену вышел Жюль Верн, первый великий научный фантаст, и достижения Немо, Ро-бура и балтиморского Пушечного клуба раскрыли наиболее плодотворные аспекты применения новых технологий. Позднее, в Пятистах миллионах бегумы (Les 500 Millions de la Begum, 1874), Жюль Верн обратился к моральной стороне использования научных знаний. Его Франсевиль — идеальный город, устремленный к миру, счастью своих граждан и благу всего человечества; Штальштадт — темная противоположность, обиталище доктора Щульце и его сверхпушки, город тоталитарный, регламентированный и нацеленный на завоевание мира. Негласный вывод состоит в том, что, располагая достаточными средствами, любой — любая страна, любая группировка, любая раса — может овладеть планетой Земля. Никто не выразил это лучше Г. Дж. Уэллса в наиболее выразительном и впечатляющем из всех произведений о грядущих войнах, Войне миров (1898). В своем классическом романе Уэллс изначально ввел идею высшей силы, какую испытали на себе тасманийцы: «Жители Тасмании… были уничтожены до последнего за пятьдесят лет истребительной войны, затеянной иммигрантами из Европы». Когда на пустоши между Хорселлом и Уокингом приземляются марсианские цилиндры, ружья и артиллерийские орудия англичан оказываются такими же бесполезными, как деревянные дубинки тасманийцев. Сверхоружие марсиан, их огневая мощь и мобильность, которым позавидовал бы любой генерал, служили предупреждением: наука может до неузнаваемости изменить военное дело.

По мере все ускоряющегося развития современных вооружений, Уэллс продолжал разрабатывать военную тему, однако вернулся из межпланетных пространств на Землю. В Сухопутных броненосцах (The Land Ironclads, 1903) он рассмотрел технологические новинки на поле боя, в Войне в воздухе (1908) обратился к тотальной войне в земной обстановке, описывая уничтожение Нью-Йорка и разрушение всей человеческой цивилизации в ближайшем будущем, когда «от великих наций и империй остались лишь одни названия». Наконец, в Освобожденном мире (1914) он дал образчик самого проницательного предвидения футурологической литературы, изобразив атомную войну. Размышляя об абсолютном оружии, он пришел к выводу, что невероятная разрушительная сила атомной бомбы (именно Уэллс изобрел этот термин) навсегда покончит с войнами и приведет человечество к «жаркому солнцу преображенного мира».

Рассуждения об оружии будущего предоставляли немало материала и для параллельной серии более конвенциональных произведений на тему «какой станет грядущая морская война?» Это была прямая и непосредственная военная фантастика — сплошные сражения, никакой политики, ибо действие почти полностью вращалось вокруг операций военных судов. Такие сочинения отвечали на серьезные вопросы, вызванные появлением броненосцев, оснащением кораблей носовым тараном, развитием эсминцев и подводных лодок. Распространенность подобного рода произведений также зависела от национальных интересов. Господствовали в этой области англичане, по той простой причине, что Королевский флот являлся для Англии первой линией обороны[6]. Бросалось в глаза отсутствие немецких писателей. Им было не о чем писать: новый Рейх начал развивать программу строительства флота лишь после принятия военно-морского закона 1898 г. Французы больше интересовались и больше писали о своей сухопутной армии. По другую сторону Атлантики, как показал в War Stars (22–33) Брюс Франклин, американские пропагандисты сочиняли трактаты о военной готовности и настаивали на необходимости создания мощного военно-морского флота, каким в 1880-е годы Соединенные Штаты не располагали.

Один из лучших примеров этой беллетристики «ожиданий» — сочинение члена британского парламента (позднее секретаря Адмиралтейства) Хью Арнольда-Форстера Корабельная башня: История современной войны броненосцев (In a Conning Tower: A Story of Modern Ironclad Warfare, 1888), где автор повествовал о морском таране. По словам Арнольда-Форстера, он хотел дать читателям «достоверное представление о возможном сражении между двумя современными броненосцами, оснащенными всеми средствами нападения и защиты, какими обладает бронированный корабль наших дней» (ii).

«Корабельная башня» X. Арнольда-Форстера. Издание 1891 г.

Корабельная башня оказалась весьма популярной: за первой публикацией в Murray’s Magazine (июль 1888) последовали восемь памфлетных изданий, а также переводы на голландский, французский, итальянский и шведский языки. Немалый интерес вызвала Великая морская война 1888 года (Der grosse Seekrieg im Jahre 1888), написанная Спиридоном Гопчевичем, офицером австрийского флота[7]. Это детальное описание военно-морской тактики в войне между Англией и Францией было напечатано в 1886 году в высокопрофессиональном издании (Internationale Revue über die Gesamten Armeen und Flotten), а в следующем году было спешно переведено на английский под названием Завоевание Англии в 1888 году.

Необычными чертами этих военно-морских предвидений были благодушие и чрезвычайная вежливость авторов — приятный контраст по сравнению с пропагандистско-обвинительным тоном таких произведений, как Захват Канады (The Battle of the Swash and the Capture of Canada, 1888) Сэмюэля Бартона, Смерть англичанам! (Mort aux Anglais! 1892.) Жоржа ле Фора или Расплата с Англией (Die Abrechnung mit England, 1900) Карла Эйзенгарта. К примеру, британский военный историк Уильям Л. Кловс заверял читателей, что при сочинении Капитана «Мэри Роуз» (The Captain of the «Mary Rose», 1892) «не вдохновлялся никакими недружественными или пристрастными чувствами по отношению к Франции». Журналист Ф. Т. Джейн, основатель влиятельного издания Jane's Fighting Ships, начал свой рассказ о Блейке с «Рэттленейка» (Blake of the «Rattlesnake», 1895) с длинной преамбулы, посвященной «выдумкам о будущей войне». По его мнению, они не могли угрожать миру между народами. Причина проста: «В других странах также часто выходят в свет подобные сочинения, но я никогда не слыхал, чтобы кто-либо из нас питал к ним из-за этого вражду». Точно так же и анонимный лейтенант французского флота, написавший Войну с Англией (La Guerre avec l'Angleterre, 1900), объяснял выбор врага тем, что предметом его сочинения являлась морская война:

Для Франции морская война может быть только одна — против Англии. Отсюда не следует, что Франция должна воевать с англичанами или быть более заинтересована в войне, нежели в поддержании мира. Еще менее допустимо считать, что Франции следует стремиться к войне с Англией. (v).

Иллюстрация из книги Ф. Т. Джейна «Блейк с „Рэттленейка“» (рисунок автора).

Очевидная популярность различных произведений о грядущей войне означила внезапную и всеобъемлющую перемену в давно установившихся способах коммуникации. Буквально в одночасье беллетристика сменила трактат и памфлет в качестве наиболее эффективного способа публичного обсуждения национальных дел. На протяжении веков «обращение к нации» служило для предупреждения об опасности — от первых сигналов тревоги при приближении Непобедимой армады в 1588 году до волн памфлетов, сопровождавших и порой глубоко повлиявших на события в США в 1776 г., во Франции в 1789 г. и в Англии в то время, когда наполеоновская экспедиционная армия готовилась к Булони к вторжению в Англию.

Возможность вторжения Наполеона в Англию вызвала настоящую войну памфлетов, театральных пьес и эстампов между Англией и Францией. Французский эстамп «Тилорьер, или десант в Англию» (1803) изображает одно из воображаемых изобретений тех времен — гигантский воздушный шар, способный нести до 3000 солдат вместе с лошадьми.

Хотя бесспорная влиятельность Битвы при Доркинге Чесни стала важной движущей силой, способствовавшей этому переходу к беллетристике, основной причиной перемен все же являлось сочетание социальных и литературных факторов. Во-первых, существовал момент спроса и предложения: постоянный рост населения и параллельный рост грамотности обеспечивал все больше и больше читателей для растущего количества газет, всевозможных журналов и разнообразных книг. Во-вторых, новый и крайне влиятельный конклав историков продемонстрировал, часто весьма красноречиво, как те или другие нации завоевали свое место в мире XIX столетия. Чувство национальной принадлежности и исключительности порождалось и подпитывалось этими новыми историческими трудами, делом жизни видных авторов — Тьерри, Мишле, Френсиса Паркера, Маколея, Карлейля, Бокля, фон Ранке, Трейчке. В согласии со всеобщей верой в «прогресс», они описывали эволюцию своих стран как плод усилий выдающихся личностей, результат общественных движений, борьбы с другими народами и решающих побед, подобных Аустерлицу, Саратоге и Ватерлоо.

Новая, централизованная система образования распространяла их упрощенные версии «одной истории для одного народа» в государственных школах. К 1890-м годам молодежь всех основных индустриальных стран успела получить должную подготовку и была уже хорошо знакома с этими версиями истории. Впервые в истории человечества, молодые люди смогли увидеть эволюцию того или иного национального государства на картах, показывавших объединение германских земель, продвижение американцев из тринадцати британских колоний на запад, к Тихому океану, утраченные провинции Эльзаса-Лотарингии или новые территориальные приобретения Британской империи.

В параллельной вселенной новой исторической беллетристики, героическому индивидууму была отведена яркая роль в мужественных мирах Вальтера Скотта, Виктора Гюго, Фенимора Купера, Алессандро Мандзони и многих других. Эти писатели, каждый по-своему, пытались показать внутренние связи между характером и действием, личностью и народом. И поэтому в январе 1871 года, когда Чесни начал размышлять о модели, на которой могло бы основываться задуманное им произведение о немецком вторжении, ему немедленно пришла на ум беллетристика в духе Эркмана-Шатриана. Этот весьма популярный писательский дуэт выбрал для своих произведений о «новобранце» хорошо известную обстановку наполеоновских войн. Манера письма Эркмана-Шатриана стала идеальным примером для британского полковника, который стремился показать, что изложенные им события истории воображаемого вторжения станут прямым следствием ошибок и неудач страны в 1871 году. Заблуждения прошлого — столь явные, глубокие, но предотвратимые — обретали мощное психологическое воздействие в свете будущей истории. Рассказ о будущем мог с одинаковой легкостью описывать и победу, и поражение. На этой временной шкале будущие события становились одной из глав, и часто последней главой, национальной истории: победа служила радостным и славным подтверждением исключительности национальной судьбы, поражение создавало резкий контраст между окончательным упадком и лучшими временами, навсегда канувшими в прошлое.

Беллетристика о грядущей войне в целом следовала абрису современных ей ожиданий. Примерно две трети произведений, то есть большая их часть, близко придерживались политических, военных или военно-морских данностей; когда же авторы их хотели о чем-то предупредить, они отчетливо указывали читателям на фантастический элемент. Их сочинения были по большинству увещевающими эссе о военной готовности — приводились аргументы в пользу расширения армии или строительства большего количества кораблей. Поскольку эти авторы в основном реагировали на те или иные опасности или угрозы, исходящие от современных им врагов, они обычно тщательно старались представить свои повествования о грядущей войне как описания следующего этапа истории страны. Чесни, во вступительных фразах Битвы при Доркинге, это прекрасно удалось. Многочисленные имитаторы Чесни взяли на вооружение и часто использовали искусные приемы, с помощью которых он в первых же строках определил временную привязку и масштаб грядущего бедствия, начав свое сочинение зловещим и горестным плачем:

Вы просите, внуки мои, поведать вам что-либо о моем участии в великих событиях, случившихся пятьдесят лет назад. Грустно обращаться к этой горькой странице нашей истории, но вы, в вашей новой стране, возможно, извлечете из нее необходимый урок. Для нас, в Англии, урок этот запоздал. И все же предупреждений было достаточно, мы просто не желали прислушаться к ним. Опасность не застигла нас врасплох. События разразились внезапно, это верно, но многое достаточно ясно предсказывало их, и нам следовало лишь открыть глаза; однако мы по собственной воле оставались слепы.

Стоило перенести угрозу со стороны внешнего врага на американскую почву — и вот уже «Stochastic» (Хью Грэттен Доннелли) издает горестные стенания в духе Чесни, настаивая на необходимости укрепить оборону Америки. Его Страна под ударом (The Stricken Nation, 1890) открывается воспоминанием о счастливых днях, когда британский флот еще не превратил Нью-Йорк в руины, попутно разрушив до основания порты восточного побережья:

Напрасно станем мы перелистывать страницы мировой истории в поисках бедствий более внезапных, более разрушительных по своим размерам либо же более внушительных по своим последствиям, чем те, какие пали на Соединенные Штаты Америки в прошлом десятилетии. Сейчас, на пороге двадцатого столетия, при воспоминании о днях, когда Соединенные Штаты впервые начали осознавать ужасные предзнаменования близящегося кризиса, нас поражают безрассудство и слепота, предшествовавшие борьбе с врагом, ошеломляет и устрашает влияние этой войны на судьбы человечества.

В 1891 году у нас была нация! Республика с населением в 62 миллиона человек… разумный, утонченный и прогрессивный народ; мир и процветание в границах, простиравшихся от Атлантики до Тихого океана, от берегов Великих озер до Залива. В 1892 году мы видим лишь руины некогда великой республики. Наши глаза застилают слезы, когда мы читаем о десятках тысяч героев, павших во имя защиты нашего знамени, о тысячах миллионов, с опозданием потраченных на оборону или выплаченных в качестве дани захватчику.

Стандартной исходной точкой для авторов являлись сложившиеся обстоятельства политической географии Европы или Соединенных Штатов. Французы, к примеру, считали войну с Германией и возвращение Эльзаса-Лотарингии патриотической обязанностью. Эта приемлемая перспектива обеспечила причины и следствия для целого ряда литературных предвидений, начатого в год поражения сочинением Эдуарда Данжина Битва за Берлин в 1875 году (La Bataille de Berlin en 1875, 1871). Та же тема вновь возникла пять лет спустя в анонимном произведении Франция и Германия будущей весной (France et l'Allemagne аu printemps prochain, 1876), затем снова дала о себе знать в 1877 году, в книге генерала Меше Франко-Германская война 1878 года (La Guerre franco-allemande de 1878). To были первые ласточки нашествия guerres imaginaires; тема достигла высшего расцвета в многочисленных книгах капитана Данри (коменданта Эмиля Огюстена Киприана Дриана, 1855–1916). Он принадлежал к новому братству старших офицеров, которые обращались к публике с патриотическими сочинениями. Беллетристика служила этим офицерам средством воззвания к массам — успех Битвы при Доркинге Чесни подсказывал им, что повествование о грядущей войне с ожидаемым врагом было самым эффективным способом высказать свои доводы перед согражданами-налогоплательщиками, настаивая на необходимости увеличить число солдат и военных кораблей.

Комендант Дриан, подобно многим другим авторам сочинений о грядущих войнах, был человеком именитым; лишь позднее, на рубеже веков, место их заняли журналисты новых массовых газет. Дриан был пехотным офицером и в 1888 году, после одиннадцати лет армейской службы, был назначен адъютантом генерала Буланже в военном министерстве. В том же году политическая деятельность генерала привела к его отставке, а Дриан женился на младшей дочери Буланже и приступил к работе над первой из своих «воображаемых войн». Великолепный послужной список продолжается: преподаватель в военной академии Сен-Сир (1892–1896), батальонный командир (1899–1905). В 1906 году Дриан вышел в отставку и обратился к политике в качестве депутата от Нанси; погиб смертью героя на верденском фронте в 1916 году.

В этой биографии отражается ярый патриотизм и стремление подготовить французов к будущей войне, на которой им рано или поздно придется сражаться с Германией. Дриан ясно говорит об этом в посвящении к Войне в открытом поле (La Guerre еn rase campagne, 1888), адресованном его старому полку — 4-му полку зуавов:

С вами я хотел бы отправиться на Великую Войну, которую все мы ждем и которая все не начинается. Я по-прежнему надеюсь увидеть ее под вашим знаменем — да услышит бог сражений мои молитвы! Коротая время в ожидании, я мечтал об этой войне, о священной войне, что сделает нас победителями; и эту книгу моих мечтаний я посвящаю вам.

Дриан всегда снабжал читателей тем, что пользовалось у них спросом: героические эпизоды и великие победы над немцами сменяли друг друга; 1192 страницы Фатальной войны: Франция против Англии (La Guerre fatale: France-Angleterre, 1902) дали ему достаточно места для описания полного разгрома англичан. Дриану принадлежит мировой рекорд — по количеству книг о будущих войнах (в общей сложности их было 12) он опередил любого другого писателя, публиковавшегося до 1914 года. В 1888 году он начал войну с Германией книгой Завтрашняя война (La Guerre de demain), состоявшей из трех романов, которые повествовали о Войне в крепости (La Guerre enforteresse), Войне в открытом поле (La Guerre еn rase campagne) и Войне на воздушном шаре (La Guerre еn ballon). Пытаясь связать историю Франции со своей версией будущей войны, Дриан переносит батальные сцены из фортов на открытую местность и оттуда в небеса. Действие открывается Войной в крепости, куда поступают сообщения о неожиданном германском нападении. Дриан прибегает к стереотипам: благородные французы сражаются с подлыми тевтонами, так и не объявившими войну.

Капитан Данри (Э. Дриан). «Завтрашняя война».

Солдаты занимают свои позиции, и на рассвете их капитан «серьезным голосом» обращается к подчиненным:

Дети мои, настал великий день битвы, тот день, о каком я так часто говорил на наших теоретических занятиях. Немцы движутся, они приближаются к линии наших фортов. Они атакуют нас, не объявив войну, без всякой провокации с нашей стороны, подобно народу, стремящемуся стереть с лица земли другой народ. Мы сражаемся за свою жизнь, свое существование, свои дома. Если мы потерпим поражение, наша страна исчезнет с карты Европы; мы перестанем быть военной державой. Но если мы победим, все будет по-иному. Здесь, в этом маленьком уголке Франции, мы вскоре окажемся отрезаны от мира. Нас ждут бешеные атаки; гибель будет грозить нам каждую секунду. Пусть же стальные сердца ваши будут готовы исполнить долг! Без сомнений, я предпочел бы маршировать с вами в открытом поле, под полковым знаменем, но судьба решила иначе. Нам выпало охранять одни из врат Франции. Постыдно будет позволить врагу взять нашу крепость штурмом; сдача ее будет преступлением. Я побывал в германском плену и в Кельне испытал все унижение побежденного, последовавшее за великими битвами.

Его голос задрожал от волнения, и он указал пальцем в направлении Меца.

— Я слишком стар, чтобы пройти через это снова, — торжественно произнес он, и его слова глубоко потрясли всех нас. — Поклянитесь, что все вы готовы умереть рядом со мной, защищая форт Лиувиль, доверенный нам Францией[8].

К 1913 году Дриан опубликовал столько романов, а книги его были так длинны, что полвека спустя Пьер Версен в своей достойной восхищения Энциклопедии утопии… и научной фантастики счел должным возвысить глас протеста во имя здравого смысла. Сто страниц Битвы при Доркинге Чесни, замечал он, куда важнее и проникновеннней «тысяч белых листов, которые день за днем пачкал своими писаниями национальный герой Франции (его памяти посвящена почтовая марка, выпущенная в 1956 г.). Тысячи? Судите сами:

Завтрашняя война (La Guerre de demain) — 2827 стр.

Черное нашествие (L'Invasion noire) — 1279 стр.

Фатальная война (La Guerre fatale) — 1192 стр.

Желтое нашествие (L'Invasion jaune) — 1000 стр.

Тихоокеанский авиатор (L'Aviateur du Pacifique) — 512 стр.

Тревога (L’Alerte) — 454 стр.

Подземная война (La Guerre souterraine) — 332 стр.

ВСЕГО — 7616 стр.»[9]

Капитан Данри (Э. Дриан). «Завтрашняя война».

Обложка и рекламная афиша к книге капитана Данри (Э. Дриана) «Желтое нашествие» (1905).

Сходная система отношений между военными и гражданской публикой может быть рассмотрена на примере того, как в Англии генерал сэр Уильям Френсис Батлер (1838–1910) и его жена эксплуатировали интерес публики к военному делу. Генерал отличился в различных колониальных операциях — агло-ашантийских войнах, зулусской кампании, в битве при Тель эль-Кебире — и, сменяя один важный пост на другой, закончил свою карьеру генерал-лейтенантом в 1900 году. В перерыве между кампаниями он нашел время для того, чтобы внести свой вклад в растущее количество беллетристических произведений о грядущих войнах книгой Вторжение в Англию (The Invasion of England, 1882), представлявшей собой вариацию на известную тему. Гораздо более знаменита, однако, была его жена.

Батальные картины прославленной леди Батлер широко освещались в прессе и привлекали тысячи зрителей, будучи выставлены в Королевской академии. Редакции ведущих иллюстрированных журналов тратили тысячи фунтов на право поместить их репродукции. Сообщалось, что люди часами стояли в очередях, чтобы посмотреть передвижные выставки ее картин. Знаменитым полотном «Балаклава», к примеру, насладились в 1876 году 50.000 посетителей зала Общества изящных искусств, а когда картину привезли в Ливерпуль, 100.000 человек заплатили за входные билеты.

Леди Батлер (Элизабет С. Томпсон). «Балаклава» (1876).

В своем единственном опыте военно-фантастической беллетристики генерал увязал военную готовность с будущим нации; его жена приобрела международную известность благодаря картинам, демонстрировавшим массам глубокую связь между историей страны и жизнью, мужеством и смертью обычного солдата. Наиболее известные ее полотна — Перекличка, 28-й полк в Катр-Бра, Шотландия навсегда! — говорили о серьезном влиянии французского genre militaire, в особенности реализма и точности самого знаменитого из французских военных художников, Жана Луи Месонье. Он высоко ценил батальные полотна леди Батлер и однажды отозвался о ней так: «В Англии едва найдется военный художник, одна только женщина»[10].

Французы, основываясь на исключительной военной истории страны, создали собственную героическую иконографию. Одаренные художники — Орас Верне, Адольф Ивон, Альфонс де Невиль, Эдуард Детайль и несравненный Жан Луи Месонье — изображали исторические моменты поражений и побед. Оглянуться назад означало увидеть овеянное славой прошлое, череду великих полководцев — все это до сих пор можно видеть в «Батальном зале» Версаля. Но взгляд в будущее, на войны грядущего, требовал дара воображения, которым был наделен лишь один человек. Альбер Робида (1848–1926) был Жюлем Верном альбома для рисования и журнальной иллюстрации. У обоих видения будущего вдохновлялись новыми технологиями; оба были связаны с журналами: в случае Верна это был Magasin d'education et de recreation, Робида располагал собственным журналом La Caricature. Однако Жюль Верн в своих произведениях был сама серьезность, в то время как Робида раскованно и с немалой долей юмора зарисовывал образы, пришедшие к нему из будущего. В книге Двадцатый век (Le Vingtieme Siecle, 1883) он заглянул в двадцатое столетие и в забавных, прихотливых рисунках отобразил мир прогресса и всеобщего благоденствия: воздушные такси, аэроомнибусы, трансатлантические воздушные шары, воздушные гостиницы, многоквартирные дома из прессованной бумаги, общедоступное телевидение, синтетическая пища, подводные города и спортивные игры, а также женская биржа.

А. Робида. «Двадцатый век» (1883).

С такой же легкостью Робида изображал грядущую войну. Его первое предвидение La guerre qui vient появилось в журнале Карикатура. Это был знаменитый рассказ о Войне в двадцатом веке (La Guerre аu XX siecle, № 200, 27 октября 1883); в 1887 году вышла новая версия в виде великолепного 48-страничного альбома. То был примечательный момент в истории книгоиздания. Обходительный француз со своеобразным чувством юмора, человек совершенно гражданский, создал первые образы того, что могла дать военному делу наука.

А. Робида. Из книги «Война в двадцатом веке» (1887).

Его каталог агрессии явил невероятное будущее: бронированные боевые машины, бактериологическое оружие, бомбардировщики, химические батальоны, женские военные части, истребители, огнеметы, отравляющие газы «Медицинских наступательных отрядов», эксперты по психологической войне, подводные войска… Хотя его рисунки намного опередили время, Робида оставался истинным сыном своего века и выказывал полнейшую беспечность, придумывая наиболее летальное оружие. Сегодня нам известно то, что было в те дни скрыто от глаз. Проектанты и пророки вывели неверные заключения из беспрецедентного прогресса эпохи. Непоколебимая вера в постоянный прогресс человечества приводила к мысли о более коротких и эффективных войнах. В 1901 г., к примеру, в конце главы о «Переменах в военной науке», старший преподаватель Вест-Пойнта следующим образом изложил тогдашнюю американскую военную доктрину: «Война между цивилизованными народами, ведущаяся регулярными и организованными войсками, будет короткой». Он утверждал, что «значительная и все растущая усложненность современной жизни, включающая постоянно ширящиеся международные контакты, в сочетании с описанными выше военными условиями сведет продолжительность войны к минимуму»[11].

Подобные взгляды явственно отразились в рисунках Робида. Его образы — блестящие и несколько архаические предсказания военных достижений двадцатого века. К несчастью, тексты его несравнимы с рисунками. Его повествование повисает в «никогда» фантастической истории будущего, как если бы Робида не мог заставить себя сделать очевидные выводы из собственных изображений смертоносного оружия. Война в двадцатом веке, например, начинается шутливыми нотками, которые Робида использует при описании самых мрачных событий:

Первая половина 1945 года выдалась особенно мирной. За исключением обычных происшествий — то есть трехмесячной гражданской войны в Дунайской империи, американской атаки на наши берега, отраженной флотилией подводных лодок, и китайской экспедиции, бесславно разбившейся о скалы Корсики — в жизни Европы царило полнейшее спокойствие.[12]

Отчаянные и зачастую уморительные приключения неустрашимого героя, Фабиуса Молина из Тулузы, служат для художника лучшим способом позабавить зрителя веселой картиной тотальной войны. Действие разворачивается с молниеносной быстротой, и Молина (иллюстраций ради) быстро продвигается по службе: от воздушного артиллериста до офицера-пилота, второго лейтенанта мобильной артиллерии и командира «„Цианида калия“, подводного торпедного судна новейшей конструкции» (105). Несчастья Молина выходят далеко за рамки служебного долга; быстрый и порой легкомысленный стиль заставляет повествование мчаться вперед с головокружительной скоростью, не оставляя читателю времени задуматься над последствиями удивительных поворотов сюжета.