– Я не знаю, – растерянно сказала мать. – Как я могу это знать? Они мне ничего не говорили. И отец ничего мне не говорил. Они дали отцу деньги.

– Какие деньги? – не понял Евгений.

– Деньги, – повторила мать. – Много денег.

– За что?

– Я не знаю. Он их спрятал. В нашей спальне, под половицами. Зачем он их спрятал? Если бы это были правильные, чистые деньги, то он бы их не прятал.

– Откуда ты это знаешь?

– Я видела… Он их прятал при мне. И велел, чтобы я никому не говорила. Особенно тебе. Потому что не доверяет он тебе. А Степану – доверяет. Степан с ним заодно. Но как я могла тебе не сказать? Страшно мне.

– Покажи мне те деньги! – сказал Евгений. – Я хочу их увидеть!

– Зачем? – испуганно спросила мать.

– Я их уничтожу! Сожгу!

– Что ты, сынок, что ты! – Оксана схватила Евгения за руку. – Не надо этого делать! Прознает отец, прознает Степан, прознают гости… И что будет тогда?

– Ну так я выгоню сейчас этих гостей из дому!

– Это не твои гости, – печально произнесла мать. – Это гости отца. Ему и решать, выгонять их или поить горилкой.

Евгений промолчал. Он был человеком искренним и вспыльчивым, но, как это часто случается с людьми такого склада, и отходчивым. Слова матери о деньгах, которые отец спрятал под половицей в своей спальне, насторожили его и возмутили. Потому что и впрямь: честных денег под половицей не прячут. Значит, эти деньги – нечестные. А нечестные деньги водятся лишь у нечестных людей, и нечестные люди рассчитываются такими деньгами с другими нечестными людьми за всякие нечестные дела. Из чего сам собою напрашивался вывод. Его отец – человек нечестный. И те, кто ему заплатил, тоже люди нечестные. И то дело, за которое отец получил деньги, – нехорошее дело. Евгений ничего еще не слышал о делегации в горком, которую возглавил его отец. А то бы, конечно, он сразу уразумел бы, в чем тут суть дела. А так ему пришлось задуматься о том, как быть дальше и что предпринять. И он стал думать.

Между Остапом и его старшим сыном никогда не было ни особой привязанности, которая обычно бывает между отцом и сыном, ни даже какой-то особенной взаимной симпатии. Они всегда были друг с другом порознь. Нет, они никогда не ссорились, Евгений никогда не бунтовал против отца, он всегда был послушным и покладистым сыном. Но они были друг для друга чужими. И непонятно, почему так было. Сам Остап об этом никогда не задумывался, да и Евгений по молодости лет тоже. Так они и жили под общей крышей, почти никак не общаясь друг с другом.

Возможно, причиной тому был именно Евгений. Он всегда был искренним и честным: и когда был маленьким, и когда стал юношей. Он тонко различал, где ложь, а где правда, – таким уж он уродился. И потому он видел, что его отец живет неправдой. Конечно, Евгений не мог понять, в чем суть отцовской неправды, но он это чувствовал.

А кое о чем и догадывался. Евгений знал, кем был в прошлом его отец. Об этом ему рассказывала мать, да и без матери он это прекрасно знал. Еще когда Евгений учился в школе, ребята дразнили его бандеровцем. Поначалу он не знал и не понимал, что означает это слово, но чувствовал, что это обидное слово, и каждый раз кидался в драку с обидчиками. Евгений был сильным и ловким мальчиком, и он почти всегда побеждал в таких драках. Родители его поверженных врагов устраивали скандалы. «Уйми своего бандита! – кричали они матери. – Развелось вас тут, бандеровцев!» Остапу таких слов они не говорили, его боялись. А мать была тихой и безропотной, так отчего бы ей не сказать?

«Мама, кто такие бандеровцы?» – спросил однажды Евгений. И мать как могла объяснила, что, конечно же, произвело на Евгения неизгладимое впечатление – он был эмоциональным и легкоранимым ребенком. «Я не бандеровец! Сами вы бандеровцы!» – кричал он в ответ своим обидчикам и кидался в драку с еще большим остервенением. А вслед за драками следовали скандалы.

Дошло до того, что однажды кто-то из обитателей Каменки, чьим сыновьям Евгений накостылял как следует, сгоряча пригрозили поджечь барак, в котором проживали семья Остапа Луцика и еще пять семей таких же «бывших», как и Остап. И быть бы, наверно, горю – сгоряча чего не сделаешь, – если бы не Остап. Когда скандалисты совсем уже было собрались поджигать барак, Остап вышел им навстречу. Он ничего никому не сказал, лишь молча смотрел на беснующихся соседей, и непонятная, страшная усмешка играла на его губах.

И поджигатели отступили. Потом, когда все уже утихло, по поселку поползли пересуды. «А кто его знает, – говорили, – что бы могло случиться? Вот ведь как Остап Луцик смотрел исподлобья, вот ведь как страшно он усмехался! Да он и убить бы мог, на то он и бандеровец! У них, у бандеровцев, небось, и оружие припрятано, даром что они отсидели сроки в лагерях! Они, небось, спят с оружием в обнимку! Страшные они люди, а потому лучше с ними не связываться!»

А потом Евгений вырос. За минувшие годы страсти поулеглись, никто теперь не обзывал Евгения бандеровцем. Теперь Евгений ничем и никак не отличался от прочих молодых людей.

Но между Остапом и Евгением все так же пролегала если уж не пропасть, то изрядная борозда. Они все так же были друг для друга чужими. И все так же Евгений чувствовал, что его отец живет неправдой. В чем именно заключалась эта неправда, Евгений по-прежнему не знал, да и не особо стремился знать. Он это чувствовал, и для него этого было достаточно.

И вот теперь, похоже, настала пора хоть что-то да узнать. Деньги, которые отец спрятал под половицу! Нечестные, а может быть, даже кровавые деньги! За такое же нечестное и кровавое дело! Но что же Евгению делать? Права мать: что толку жечь эти деньги и гнать сомнительных гостей из хаты? Этим делу не поможешь, даже наоборот – накличешь лишнюю беду. Значит, надо поступить иначе. Но как?

Глава 8

Казалось бы, правильное решение было найдено. В городе появились дополнительные милицейские патрули, вся милиция была поднята «в ружье». Никто ничего милиционерам не объяснял, да в этом и не было надобности. Близился праздник, а накануне всякого большого праздника у милиции всегда прибавляется работы, потому что любит русская душа гульнуть с размахом. Ну а где размах, там случаются и всякие безобразия. Стало быть, что тут объяснять?

Отлегло от души и у первого секретаря горкома партии Сергея Сергеевича. Разумеется, он доложил о том, что произошло, вверх по партийным инстанциям, заодно поведал, что в городе все спокойно и все под контролем. «Ну, ты там гляди! – предупредили секретаря из вышестоящей инстанции. – И если что – сигнализируй. Понадобится – примем дополнительные меры. А пока соблюдай спокойствие. Относись к тому, что произошло, как к дешевой провокации. С провокаторами разберутся те, кому это полагается. А ты не забывай о празднике. Готовься».

Вот и весь разговор. И такой разговор вполне устроил Сергея Сергеевича, потому что он его успокоил. Если уж высокое начальство не видит ничего особо страшного в этой нелепой делегации и таком же нелепом письме, то, значит, так оно и есть на самом деле. Начальству виднее.

Конечно, стопроцентного спокойствия разговор с начальством Сергею Сергеевичу не дал. Потому что завтра эта дурацкая делегация обещала явиться в горком еще раз – за ответом на свой ультиматум. Ну пускай приходят. Там их будет ждать начальник городского отдела КГБ Иван Кириллович Голубев собственной персоной. И уж он-то знает, как поступить с делегатами. Уж он-то найдет для них нужные словесные обороты! А ему, первому секретарю горкома, и впрямь нужно заняться подготовкой к празднику. Праздник – вот он, на днях, а всяких дел еще – делать не переделать.

Возможно, и впрямь ничего необычного в городе не случилось бы, несмотря на неожиданную провокацию. Но… Ох уж это «но»! Часто бывает так, что это короткое словцо меняет ситуацию просто-таки на корню и производит в жизни истинный переворот! Рассчитываешь на одно, а тут откуда ни возьмись возникает это самое «но» – и все летит кувырком!

Так случилось и в Углеграде. Неведомо какими путями и способами о бандеровской делегации узнали горожане. Слухи о столь небывалом событии стали распространяться с феноменальной быстротой, и они, эти слухи, взволновали народ просто-таки до крайнего предела. Народ загомонил и засуетился, о бандеровской делегации заговорили в трамваях, на остановках, в магазинах, на заводах и шахтах – одним словом, во всех местах, где встречались хотя бы два человека.

Ну а где слухи, там и комментарии к ним. И комментарии эти были весьма однообразны – иного, впрочем, и быть не могло. «Это надо же, что они удумали, эти бандеровцы! Вы только послушайте, что они требуют и чего добиваются! Вот ведь какой злоупорный народ! Неймется им, понимаешь ли, бандеровцам! Сидели бы себе тихо в своем Бандеровском поселке – так нет же! Захотели стать ветеранами! Льгот они захотели! Участвовать в празднике Дня Победы пожелали! Ну вы только на них гляньте! Били их, били, да, видать, не добили!»

Как и полагается, первым о слухах узнал начальник городского отдела КГБ Голубев. И конечно, он встревожился. Потому что он знал, что может последовать за слухами и пересудами, особенно если они охватили весь город. А похоже, что так и было. Конечно, Голубев знал и то, что слухи и пересуды – это обычно явление кратковременное. Посудачит народ, выпустит пар, да и умолкнет. Мало ли у людей других забот?

Но и пускать на самотек это неприятное и потенциально опасное явление было делом неправильным. Потому что ситуация вполне могла повернуться и какой-то другой стороной. Всякое могло случиться. Тем более что дело касалось не абы чего, а Дня Победы. А это для народа едва ли не самый главный праздник. Это для людей – святое. И русский народ очень не любит, когда кто-то неправильным и подлым образом касается их святынь. В этом случае русский человек готов на все. Даже положить свою собственную жизнь. А уж чужую – тем более.

Все это Иван Кириллович Голубев понимал прекрасно и потому, узнав о городской кутерьме, сразу же стал предпринимать необходимые действия. Первым делом он поднял по тревоге все свое чекистское воинство. Затем обо всем доложил начальнику городской милиции. А затем позвонил первому секретарю горкома.

– А бросай-ка ты все свои дела, Сергей Сергеевич, и беги ко мне. Есть о чем потолковать…

Секретарь даже не стал спрашивать, на какую тему будет разговор. Он даже не подумал о том, что такой звонок – это, как ни крути, попрание субординации. Все-таки первый секретарь горкома был по должности выше, чем начальник городского отдела КГБ, и по логике это именно Сергей Сергеевич имел право вызывать Голубева к себе в кабинет, а не наоборот. Но не до бюрократических тонкостей было сейчас Сергею Сергеевичу. Он прекрасно понимал, что звонок от Голубева поступил неспроста. Значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. И это «что-то», скорее всего, каким-то боком связано все с той же бедой – бандеровской делегацией. Ну а с чем же еще-то?..

– Веселые дела творятся у нас в городе, Сергей Сергеевич! – таким словами встретил первого секретаря Голубев. – Прямо-таки удивительные дела! Притом чреватые серьезными последствиями!

– Опять бандеровцы? – выдохнул секретарь.

– Они, родимые…

– И что на этот раз?

– На этот раз – справедливое народное возмущение. Справедливое-то оно справедливое, да вот только как бы не вышло какой беды!

И Голубев кратко поведал первому секретарю о последних событиях в городе.

– Но откуда же они все узнали? – удивился первый секретарь.

– Ну уж такой у нас народ – всезнающий, – усмехнулся Голубев. – Ничего-то от него не утаишь! Однако же дело сейчас не в этом, а в другом… Как бы не вышло какой беды!

– Ты думаешь, что… – Секретарь не договорил.

– То, что я думаю, не так интересно, – махнул рукой Голубев. – Намного интереснее то, что может случиться на самом деле!

– Но ты предпринял уже какие-то меры?

– Предпринял, – вздохнул Голубев. – Как же без этого? Вот – поднял по тревоге свое воинство. Еще предупредил начальника милиции товарища Караваева. Чтобы, значит, они там проявляли повышенную бдительность. А больше-то – что? Народу рот не закроешь. Нет у нас ни такой возможности, ни права.

– А может, мне выступить по городскому радио? – предложил Сергей Сергеевич.

– И что ты скажешь народу? – скептически хмыкнул Голубев.

– Что-нибудь да скажу… Объясню, успокою…

– Ну да. Объяснишь и успокоишь. Ну-ну… Это вряд ли. Даже наоборот – так ты их раззадоришь еще больше. Вот, скажут, наш первый секретарь защищает бандеровцев. Выступает на их стороне! И что тогда? А тогда конец твоему авторитету. И вообще непонятно, что может быть. Нет уж, ты лучше помолчи. Так будет правильнее.

– Но ведь надо что-то делать! – Секретарь озадаченно потер лоб.

– А ничего пока не надо, – сказал Голубев. – Потому что ничего страшного пока не случилось. Скорее всего, и не случится. Ну, пошумят, ну, помитингуют… Да и затихнут. Говорю тебе о том же самом, о чем я размышлял до твоего прихода. К тому же наша милиция начеку. Если понадобится, то стражи порядка пресекут и разъяснят всяким крикунам, что кричать надо потише… В общем, наблюдаем и держим руку на пульсе. А дальше будет видно, что к чему.

Голубев умолк и прошелся по кабинету. По всему было видно, что те соображения, которые он только что изложил первому секретарю, в чем-то его не устраивают. Не устраивают – а ничего лучшего он придумать не может. А и впрямь: что тут придумаешь? На чужой роток, как известно, не накинешь платок.

– Завтра поутру я буду у тебя, – сказал Голубев Сергею Сергеевичу. – Буду ожидать прихода делегации. Буду беседовать со стариками по душам. Авось поймут…

* * *

Оказалось и впрямь, что Голубев был прав. Но в то же время так получилось, что он оказался и неправ. Действительно, народные пересуды вряд ли выплеснулись бы из разумных берегов, народ бы пошумел, посудачил да и затих.

Если бы не старики. Причем это были не просто сами по себе старики – это бывшие красноармейцы, краснофлотцы и красные партизаны. То есть ветераны минувшей войны. Которые, между прочим, в том числе когда-то сражались и с бандеровцами. И вот они-то, эти старики, а их в городе проживало немало, услышав о бандеровской делегации, взволновались.

С неслыханной быстротой они стали собираться в главном городском сквере. И устроили здесь настоящий, громогласный и кипучий митинг. Конечно, здесь же присутствовали во множестве и милиционеры, однако толку с того было немного. Милиционеры не знали, что им делать с разбушевавшимися ветеранами, да и нужно ли вообще что-либо с ними делать. Все-таки ветераны – герои, уважаемые люди. По этой самой причине разгонять их никто и не помышлял – не было в ту пору такого понятия, как «несанкционированный митинг», потому что и стихийных митингов никогда в ту пору не случалось. Разве что шумные собрания каких-нибудь футбольных болельщиков, но какие же это митинги? Это выражение народной радости или народного разочарования, а уж на такое-то дело советский народ имел право без всякого специального позволения. К тому же и милицейское руководство понятия не имело, что нужно делать в этом случае. «Наблюдайте!» – приказало начальство милицейским патрулям. И – ничего больше.

Не видя никакого противодействия, старики-ветераны разошлись вовсю – и чем дальше, тем явственнее вырисовывались их намерения.

– Да что же это такое творится! – сменяя друг друга, бушевали ораторы. – Недобитые бандеровцы поднимают головы! Пишут письма и шлют делегации! Требуют признать их ветеранами – такими, как мы! Мол, и они тоже проливали кровь! Ну, так их кровь – это не наша кровь! Мы-то свою кровь проливали за правое дело, за Родину, а они за что? Желают вместе с нами отмечать победу! Нашу победу! Это они-то – вместе с нами! Фашистские прихвостни! Вражьи души! Били мы их, да, видать, не добили! А вот мы их сейчас и добьем! И никто не поставит нам этого в упрек! Потому что – наше дело правое! Ишь ты, чего вздумали!

– А наше-то городское начальство каково! Обнимается с этими вражьими душами, приглашает их в кабинеты, принимает от них петиции! И это вместо того, чтобы попереть их куда подальше! Посадить их в кутузку! Спрашивается: что же это за начальство? На чьей оно стороне? Для чего нам надо такое начальство?

– А оно, начальство, должно быть, куплено бандеровцами! Ну а что? У них, у этих бандеровцев, денег и золота полным-полно! Еще со времен войны! У них в каждом доме – схроны! Видал я эти схроны, когда воевал на Западной Украине! И чего только мы в них не находили!

– Продажная наша власть, тут и рассуждать нечего! Заодно с врагами! Спрашивается: за что мы боролись?

– Бандиты! Фашистские пособники! Курвы! Лесные братья!..

– Вооружайся, братва, чем придется – да и пойдем воевать! Объясним этим бандеровцам, кто – они, а кто – мы! Вспомним наше славное боевое прошлое! Это будет наш последний и решительный бой! Кто там стоит поперек нашего пути? Прочь!

Дело стало принимать по-настоящему опасный оборот. Неизвестно, до чего могли додуматься старики-ветераны в своем праведном гневе, но было ясно: близится беда. Тем более что к старикам тут же стали присоединяться люди помоложе, а это уже было страшно по-настоящему. Потому что стариковская война – это, по сути, потешная война. Много ли навоюют изувеченные старики? Иное дело – молодые люди во всей своей силе. Эти, подстрекаемые своими отцами и дедами, и впрямь могли наворотить дел.

А кроме того, к митингующим старикам стали присоединяться и зеваки – как оно обычно и бывает в подобных случаях. Зевакам было все равно, кто с кем собирается вступить в сражение и по каким таким причинам должно произойти это сражение. Для них это было веселым и необычным зрелищем. Но ведь известно, что в любом сражении, даже, скажем, таком нелепом, какое предполагалось в данном случае, в первую очередь страдают именно зеваки. Тем, которые посредине, всегда достается больше всего, потому что по ним бьют обе воюющие стороны.

Пошумев и преисполнившись боевого духа, старики-ветераны решительно направились в сторону поселка Каменка – именно туда, где проживали бывшие бандеровцы и их семьи. За ними следовала толпа, возбужденно переговариваясь и обсуждая детали невиданного доселе зрелища. По ходу шествия люди вооружались всем, что только попадалось под руку: кольями, каменьями, обрезками труб и арматуры – этого добра в Углеграде хватало, оно в буквальном смысле валялось под ногами. Неизвестно откуда у людей появилось в руках и огнестрельное оружие – охотничьи двустволки и одностволки. В Углеграде у многих были ружья: край-то таежный, охотничий.

Тут-то милиционеры, доселе пребывавшие в бездействии, уразумели всю возможную опасность этого стихийного шествия и начали предпринимать активные действия. Вернее сказать, попытались их предпринять. Однако безуспешно. Во-первых, у милиционеров не было никакого опыта усмирения бушующей толпы – ничего подобного в Углеграде до этого не случалось. А во-вторых, никто милиционеров не слушал и слушать не желал. Их жиденький нерешительный заслон люди просто смели, едва не растоптав самих милиционеров. Страшная это вещь – психология толпы. Даже если толпой движет какая-то праведная идея и святой гнев.

Узнав о стихийных бесчинствах, Голубев и Караваев тотчас же поспешили к месту событий. Нужно было во что бы ни стало остановить возбужденную толпу и утихомирить ее гнев. Настичь стихийный боевой отряд было несложно. Люди двигались по направлению к Каменке пешком, они шли не спеша, то и дело останавливаясь и устраивая короткие митинги. Каждому хотелось быть оратором, каждый считал, что уж ему-то есть что сказать – и по поводу подлых бандеровцев, и насчет городского начальства, которое с ними заодно, и вообще насчет всех несправедливостей жизни. Много чего может высказать русский человек, когда его одолевает гнев.

Настигнув толпу, начальник городской милиции и начальник городского отдела КГБ первым делом поставили свои машины поперек дороги, перегородив таким образом людям путь. Конечно, эту преграду легко можно было и обойти, но люди, ничего такого не ожидавшие, остановились. В толпе послышался гул, видимо, в ней началось обсуждение того, что будет дальше. Ведь не зря же два городских начальника встали поперек дороги! Значит, они что-то намерены сказать народу. Ну, пускай скажут… Пускай скажут, если есть у них такое желание! А мы послушаем, сдвинем их с дороги да и пойдем дальше. Потому что наше дело правильное. Мы должны наказать всех этих лесных братьев, бандеровцев, полицаев и прочих – кем бы они ни были. Мы должны вразумить их. Чтобы впредь им было неповадно! Если сама власть с ними заодно, то, значит, теперь мы сами власть!

Пока толпа гудела, Голубев тем временем сосчитал, сколько всего человек в этой толпе. Оказалось, что немало – больше полутораста человек. Наметанным глазом Голубев сходу определил, что большая часть из них – обычные зеваки, которые ни при каком раскладе не станут ввязываться в драку. Эти люди присоединились к толпе с единственной целью – развлечься.

Итак, зевак можно было в расчет не брать. Но вот другая часть толпы – это уже серьезные люди. Это уже боевой отряд. Вот, даже ружья с собой захватили… А ружья – они стреляют, а если стреляют, то и убивают. Особенно легко они убивают, если находятся в руках возбужденного и, следовательно, не понимающего, что он творит, человека. А сейчас все так и было. На холодную голову никто из толпы ружья в руки не взял бы.

Все эти соображения пронеслись в голове Голубева. И в голове начальника милиции Караваева тоже. Нужно было успокоить толпу, лишить ее боевого духа, отрезвить. Со спокойными людьми разговаривать куда как легче. И это было первое соображение или, говоря иными словами, первый пункт плана. А был еще и второй пункт. Пока Голубев и Караваев будут вести с народом переговоры, милиция тем временем успеет достигнуть поселка Каменка, разместиться в нем и выставить кордоны. То есть успеет взять поселок под свою защиту. Может, и не весь поселок, поскольку на это у милиции не хватит людей, но его часть, которая именуется Бандеровским поселком, – в обязательном порядке.

Какое-то время люди из толпы, о чем-то между собой переговариваясь, смотрели на Голубева и Караваева. Должно быть, толпа рассчитывала, что Караваев и Голубев вот-вот дрогнут и отступят, ведь их было всего двое, а что могут сделать два человека против полутора сотен? Но Голубев и Караваев и не думали отступать. Они стояли посреди дороги и спокойно смотрели на гудящую и колыхающуюся людскую массу, переводя взгляд с одного человека на другого, с другого – на третьего… Это было необычное и нелогичное противостояние – все-таки два человека против полутора сотен, – но именно это обстоятельство и урезонило толпу. Не до конца, конечно, а лишь самую малость, однако и такой малости было достаточно, чтобы на какое-то время пригвоздить толпу к месту.

– Что вам надо? – раздался наконец голос из толпы. – Кто вы такие?

– Будто ты сам не знаешь, кто мы такие, – спокойным голосом ответил Караваев.

– Ну, знаю! – отозвался тот же голос.

– Тогда зачем спрашиваешь? – лениво, будто разговор шел о чем-то малозначительном и заурядном, сказал Караваев. При этом он снял фуражку, не торопясь, взглянул на весеннее небо, надел фуражку, еще раз взглянул на небо, расправил плечи. Конечно, все это он делал не просто так, а чтобы показать людям из толпы, что он их не боится, он не желает им зла, он здесь хозяин и ему есть что сказать всем, кто пожелает его выслушать.

Примерно те же самые действия – в психологическом смысле – проделал и Голубев. Он лениво наклонился, сорвал с обочины какую-то весеннюю былинку, понюхал ее, взял ее в зубы и радушно улыбнулся. Так обычно улыбается добрый деревенский дядюшка, завидевший посреди дороги любимых племянников.

Какое-то время в толпе молчали, затем чей-то голос выкрикнул:

– Убирайтесь с дороги! Дайте нам пройти! А то…

– А то что? – не вынимая былинку изо рта, спокойно спросил Голубев.

В толпе обозначилось энергичное движение, и вскоре, растолкав людей, вперед выступил старик. В руках он держал двуствольное ружье. И Голубев, и Караваев хорошо знали этого старика. Да что там – его знал весь город. Это был Поликарп Михеич, ветеран войны, кавалер множества орденов и медалей и вообще – героический человек. Героический в хороших и правильных смыслах, а не в каких-то сомнительных и шебутных, как, например, в данном случае.

– Михеич, и ты здесь! – удивленно произнес Караваев. – И что же ты тут делаешь?

– Сам знаешь что! – выкрикнул Михеич.

– Ну а все-таки? – прищурился начальник милиции. – Ты уж растолкуй мне подробней. А то вдруг я по недомыслию чего-то не понимаю!

– Не морочь нам голову, Егор Фомич! – еще громче крикнул старик Михеич. – Все ты понимаешь! И ты, Иван Кириллович, тоже понимаешь! А потому – уйдите с нашей дороги! Не доводите до греха!

– А если не уйдем? – спросил Караваев. – Что же, ты станешь в нас стрелять из своего ружья? Как в каких-нибудь фашистов? Ну так стреляй… Мы в ответ не выстрелим. У нас нет оружия. Так что приступай, да получше прицелься. Стрелять в безоружных – это так легко! Они-то в ответ не выстрелят…

– Не в вас! – нервно выкрикнул Михеич.

– А в кого же? – спросил Голубев.

– Сами знаете, в кого! – старик оглянулся на толпу, явно ища в ней поддержки. Толпа одобрительно и угрожающе загудела.

– Ну так и они – тоже без оружия, – пожал плечами Голубев. – А потому какая разница: мы или они?

– Это они-то без оружия? – Из толпы выбрался еще один старик, правда, без ружья. – Да у них оружия больше, чем во всей вашей милиции! Воевал я с ними! Знаю!

– Ну так когда это было? – сказал Голубев. – А вот сейчас они в этом не замечены. Уж кому знать, как не мне.

– Все ты врешь! – выкрикнул кто-то из толпы. – Потому что ты на их стороне! Все вы на их стороне!

– Это кто же там такой осведомленный да знающий? – усмехнулся Голубев. – Выйди наперед, покажись. А то укрылся за стариковскими спинами… Ну так выходи. И скажи мне все в глаза.

Но никто из толпы не вышел.