Наш Ближний Восток. Записки советского посла в Египте и Иране

К сидевшему напротив нас у маленького столика мулле придвинулась женщина, вся закрытая в чадру. Потупив голову, она умоляющим голосом заговорила о том, что пришла за помощью к имаму: заболел маленький сын, а денег на лекарства нет. Она причитала, всхлипывая сквозь слезы.

Мулла слушал ее бесстрастно (привык уже, наверно, к такому), но внимательно. В одну из пауз ее речи он сделал жест рукой, ладонью вперед: дескать, подожди, все ясно. Затем полез рукой куда-то в глубину за пазуху своего халата, вытащил пару бумажек по двести риалов, сунул, не глядя, женщине: «Это тебе от имама». Просительница начала глубоко кланяться, благодарить. Мулла сделал жест рукой в сторону: дескать, благодари имама, подходи следующий…

Подползла на коленях другая женщина в чадре, снова поклоны, жалоба, просьба о чем-то. И опять рука бесстрастного муллы лезет за пазуху, вытягивает скрюченными пальцами, не глядя, денежные бумажки, сует женщине: молись за имама…

Но вот нас приветственно зовут. Кряхтя от засидевшихся скрюченных ног, встаем, ковыляем к выходу, надеваем ботинки, и нас ведут через дорогу – улочка перед домой Хомейни уже расчищена от народа вооруженными пасдарами – в дом имама.

Здесь, сразу же за входной дверью, – небольшая комната, где сидят за двумя столами муллы-секретари. Снимаем на цементном полу обувь, и нас ведут в смежную комнату. Она пуста. Мебели никакой. На полу у одной из стенок уже знакомое голубенькое с белым в шашечку байковое одеяльце, сложенное в несколько раз. Здесь будет сидеть имам. А мы рядом.

Хомейни обычно появлялся через 2–3 минуты.

Он входил из другой двери. Решительно шел к своему месту, на ходу внимательно вглядываясь в каждого из нас. Отвечал легким кивком на наши поклоны головой. Руки не подавал – не обычай.

Садился у стенки, делал жест рукой мне – садитесь рядом, остальным кивком бороды показывал – впереди.

Обычно у Хомейни мы бывали втроем: советник-посланник Островенко и первый секретарь Фенопетов, действовавший в качестве переводчика. Отличное знание персидского языка моих сотрудников обеспечивало точность беседы. Поэтому беседы велись на русском (с моей стороны) и персидском (со стороны Хомейни) языках. Лишь однажды перед приходом Хомейни в комнате появился молодой человек с нагловатым выражением лица, одетый явно в чуждую ему священническую одежду (мы заметили, как неумело он держал края халата, да и тюрбан надет был неправильно). Мы вежливо спросили, кто он такой. Молодой человек пробормотал что-то невнятное, но затем на ломаном английском языке спросил: на каком языке мы будем говорить с имамом. Мы ответили: на русском и персидском, как всегда. «А я не знаю русского языка», – сказал молодой человек. Мы выразили ему сочувствие и сказали, что опыт беседы с Хомейни на его родном персидском языке у нас уже есть хороший. «Нет, – упорствовал нагловатый молодец, – ведь мы (?) не будем уверены, правильно ли донесены мысли посла до имама, а главное – мысли имама до посла». Поэтому, заявил он, ему поручено переводить беседу советского посла с имамом, которая должна вестись на английском языке!

Мы удивились подобному настоянию – никогда ранее подобной проблемы не возникало – и сказали, что лучше всего спросить у имама, как ему будет удобно.

Молодой человек, притопнув с досады ногой, вдруг выбежал из комнаты. Пришлось только пожать плечами в возмущении.

Через пару минут он вернулся с каким-то клочком бумаги. «Вот, – сказал он, потрясая бумажкой перед нашими носами, однако не показывая ее, чтобы можно было прочесть, – здесь сын имама написал, что имам хочет, чтобы беседу посол вел на английском языке, с которого я, – он ткнул важно себя в грудь, – буду иметь честь переводить на фарси и обратно».

Глупость и наглость была невероятной, но поскольку мы все трое знали английский язык, а двое из нас и персидский, то быстро решили ссору не затевать, а получше контролировать, что же будет говорить этот наглец, переводя высказывания Хомейни с персидского на английский и мои заявления, когда будет переводить их с английского на персидский. Да и спорить было некогда – в комнату вступил имам.

Уселись. Молодой человек в тюрбане пал ниц, схватил руку Хомейни, поцеловав ее. Удивились не только мы, удивился Хомейни, он как-то брезгливо и с удивлением отдернул руку. Молодой человек, все в той же сгорбленной позе, что-то прошептал «деду». Впечатление было такое, что Хомейни впервые видит этого человека и тот как бы ему представляется.

После этого из складок своей одежды явно непрошеный толмач вытащил портативный магнитофон, поставил его между мной и Хомейни.

Хомейни удивленно воззрился на магнитофон.

Молодой человек, опять распростершись плашмя в угодливости перед Хомейни, прошептал что-то и нажал на кнопку магнитофона.

Хомейни распрямился, нахмурился, затем, видимо, овладев собой и решив не выносить сора из исламской избы, глазами показал мне: начинайте.

Я инстинктивно почувствовал, что доверительного разговора не получится, и не надо, чтобы он был, и Хомейни не будет в нужной степени искренним. Ну что ж, бывает и такое в дипломатической практике.

Я заговорил по-английски. Хомейни с удивлением посмотрел на меня. Я пояснил, что говорю на этом, чужом и мне и ему, языке лишь потому, что выполняю переданную мне его просьбу.

Я замолчал, ожидая перевода.

Молодой человек скалился, смотря мне в лицо.

Я сказал: ну что ж, переводите.

Тот вяло прошептал несколько слов по-персидски, опустив, конечно, мое объяснение о том, почему я говорю по-английски.

Мои товарищи заговорили было по-персидски, но молодой человек чуть не закричал, резко перебивая и говоря по-персидски, что это деловая официальная встреча и нужно придерживаться порядков… Он явно не смущался присутствием Хомейни, который смотрел на все это с изумлением.

Я прервал перепалку и сказал: «Хорошо, я буду говорить по-английски, только ваш перевод будут проверять мои товарищи».

Эффективность этой беседы была, конечно, невысокой. Хомейни говорил общими словами, туманными выражениями. «Переводчик» смысл моих высказываний огрублял. Обе стороны, казалось, понимали необычность ситуации и отсюда проявляли сдержанность.

При следующей встрече с Хомейни опять появился «шпион» (так мы его окрестили) с магнитофоном. Когда все уселись, я нарочито сказал по-русски, мои товарищи быстро перевели на персидский: «Разговор, ваше преосвященство, у меня к вам государственного характера, поэтому я полагаю, что всякие посторонние предметы (я показала глазами на магнитофон) излишни».

Хомейни сделал, не поднимая левую руку с колена, легкий жест ладонью в сторону, как бы отбрасывая что-то. Появился здоровенный Тавассоли. Мгновенно исчезли посторонние предметы: и магнитофон, и молодой человек в неловко надетой чалме.

Позднее я случайно встретил его (на этот раз он был в гражданском одеянии) в коридорах министерства иностранных дел, он меня не заметил. Я спросил сопровождавшего нас иранца, кто это. Этот из «личной гвардии доносчиков Язди», – последовал ответ.

Когда Хомейни беседовал один, с ним можно было, конечно в надлежащей форме, поспорить, даже пошутить. И, вспоминая встречи с ним, я убеждаюсь, что именно в таких встречах более всего проявлялась своего рода откровенность в его высказываниях. Он никогда не стремился понравиться собеседнику, говорил скорее угрюмо, без эмоциональных изменений в голосе. Но иногда прорывалась и смешинка, был и сарказм.

Хомейни воспринимал многие вещи весьма реалистически, он учитывал конкретные обстоятельства, был рассудителен. Но очень часто явно было заметно, что он находится в плену неправильной или искаженной информации, настолько примитивно сфабрикованной, что не составляло труда рассеять ее простым опровержением или логическим рассуждением о нелепости подброшенной ему кем-то и только что высказанной им информации. Так, например, в одной из бесед он говорил о недопустимости преследования мусульман в Афганистане. Говорил горячо, как бы пытаясь убедить нас.

Я ему ответил, что ни одна власть не сможет удержаться в любой стране, где большинство мусульман, если не будет учитывать в своей деятельности этого фактора. Рассказывал о нашем отношении к религии. Логическое разъяснение, правдивые примеры из истории, факты произвели на Хомейни впечатление.

Когда в разговоре тема в какой-то степени затрагивала идейные воззрения, здесь нельзя было ожидать взаимопонимания. У Хомейни не было широты взглядов и терпимости, происходящей из реальностей жизни. Внутренняя убежденность, собранность для достижения поставленной им самим перед собой цели полностью владели Хомейни. Здесь он был, как скала.

Когда беседовали утром, живость мысли была у него большой, он быстро реагировал на высказывание. Беседы вечером выдавали явную усталость, формулировки его были нечеткими, некоторые сложные вопросы он опускал. Да и нам трудно было сосредоточиться, когда за стеной ревела толпа, требуя Хомейни на обозрение. Правда, если из рупоров вдруг раздавалось: «Соблюдайте тишину! Имам ведет беседу с важными гостями!» – многотысячная толпа за стенами дома мгновенно замирала. И когда мы, кряхтя от еле раздвигавшихся ног после долгого сидения на полу на корточках, появлялись из дома имама, мы как-то физически ощущали на себе ощупывающие взгляды столпившихся людей, глядевших в упор на нас – в их представлении счастливцев.

В целом Хомейни во всех беседах, даже в тех, которые касались острых вопросов (например, об использовании территории Ирана афганскими контрреволюционерами), неизменно проводил мысль о необходимости добрых отношений с Советским Союзом. Конечно, это были слова правильные, но все-таки слова, ибо дела вокруг шли как раз в противоположном направлении. Когда его внимание обращалось на лозунги против Советского Союза, он говорил: «Это пройдет, просто таким путем наша молодежь хочет подчеркнуть свою крайнюю приверженность к полной независимости, которую мы не имели столько много веков».

Особо запомнилась встреча с Хомейни в самом конце декабря 1979 года. Встретиться надо было весьма срочно – заранее предупредить о вводе советских войск в Афганистан. Целую ночь мы потратили на то, чтобы с кем-либо связаться из секретариата Хомейни, или МИДа, или резиденции премьер-министра. Ничего нам не удалось добиться. Решили ехать в Кум так, без договоренности. Случай – редкий и выходящий из правил.

Ночью в туман, по холоду добрались до Кума, где на подступах к дому Хомейни в первых лучах рассвета у костров грелись бородатые охранники имама. Долго объясняли один через другого срочность приезда посла к имаму, необходимость с утра устроить встречу. Наши товарищи шли «по цепочке» вверх, от одного чина к другому, от одного костра к другому, а затем и в здание.

Хомейни принял нас рано утром, несмотря на столь недипломатичное вторжение, хотя и сдобренное тысячами извинений. Он был один, без соглядатаев от Язди или Готбзаде, поэтому и разговор получился относительно искренний, важный и полезный.

Хомейни поблагодарил советское руководство за то, что оно сочло необходимым заранее информировать его о таком важном шаге. Далее он сказал, что, конечно, не может одобрить ввод советских войск в Афганистан, но раз советское руководство в силу чрезвычайных обстоятельств пошло на этот шаг, то он просит передать в Москву, чтобы эти войска поскорее выполнили то, за чем они посланы, и вернулись к себе домой.

Далее Хомейни обратился с просьбой, чтобы Советский Союз не допустил принятия Советом Безопасности ООН резолюции об объявлении Ирану экономической блокады в связи с захватом персонала американского посольства в Тегеране (поскольку эта история весьма непростая) и, кроме того, чтобы Ирану было разрешено использовать территорию Советского Союза для транзита в Европу и обратно.

Я понял, что не могу ответить имаму – доложу о его просьбе в Москву, доверительность мгновенно нарушилась бы. Поэтому, зная нашу линию, я ответил Хомейни, что он может считать его просьбы исполненными. В конце беседы я дал понять, что, зная обстановку хаоса в Иране, мы рассчитываем все же на то, что против посольства и советских людей не будут предприниматься какие-либо враждебные действия в связи с тем сообщением, которое я сделал сегодня утром имаму.

Хомейни кивнул.

И действительно, в течение трех месяцев Хомейни держал слово, мы также сдержали свое обещание…

Позднее нам стало известно, что Готбзаде (тогда он уже стал министром иностранных дел) предложил захватить персонал советского посольства в качестве заложников и держать до тех пор, пока не будут выведены советские войска из Афганистана. Хомейни отмахнулся – зачем ссориться с еще одной великой державой, коль уже поссорились с США, захватив заложников.

И все же, высказывая нам довольно здравые суждения о необходимости добрых отношений между обеими странами, Хомейни ни разу публично об этом не сказал. Более того, выждав этак около года после революции, он в своих выступлениях перед народом стал задевать Советский Союз как силу враждебную исламу, а следовательно и Ирану.

Однако он понимал, что нельзя переходить некоторую линию в создании атмосферы недружелюбия к нашей стране в Иране.

Причина, помимо его идейных убеждений, как говорили, лежала еще и в разработанной для него концепции отношения к США и Советскому Союзу.

Существо ее в следующем: США и СССР – внушали ему – противники нынешнего режима в Иране, США хотят иметь здесь «правое» правительство, СССР – «левое». Обе страны поэтому заинтересованы в свержении режима Хомейни. У США интересы в этом районе состоят в обеспечении поставок Западу нефти, сохранении зависимых от них режимов в других странах и недопущении усиления влияния Советского Союза. Если Иран не будет препятствовать США проводить эту политику, то США не будут угрожать исламскому Ирану. С Советским Союзом, внушали новоиспеченные «теоретики» имаму, дело сложнее. «Шурави» непримиримо настроены против исламской идеологии, они обязательно будут вмешиваться во внутренние дела Ирана.

Из этой «доктрины» следовало, что от угрозы США Иран мог бы как бы откупаться, стоило только Ирану занимать антисоветскую позицию и не мешать поставкам нефти западным странам из района Персидского залива, а также смотреть сквозь пальцы на подчинение некоторых стран района американскому диктату.

Коварство этой «концепции» состояло в том, что под предлогом обеспечения безопасности Ирана со стороны США она фактически подталкивала Иран вернуться вновь на путь шаха: сотрудничество с США против мифической угрозы с севера.

Еще большим приверженцем этой «концепции» было буржуазное правительство Базаргана. Естественно, что в практических делах наших отношений с Ираном мы имели чаще всего дело с правительством. Когда оно не действовало и мы пытались обратить на это внимание Хомейни, он отмахивался: это дела правительственные, к нему и обращайтесь.

Будни

У каждой революции после громких славных дней, составляющих как бы праздник революции, наступают будни. Революционные будни. И зависят эти будничные дни от того, каков был характер самой революции.

Наступили такие будни и у иранской революции. Проявилась и еще одна истина: революцию делать трудно, но еще труднее удержать взятую с боем власть. Главным вопросом послереволюционных будней в Иране оказался вопрос, куда, к чему идти. В большинстве своем революции делают партии, люди, группы, личности, массы, зная, что они хотят иметь после революции, хотя бы в общем представляя себе контуры того общества, которое должно быть после революции. Собственно говоря, сама-то революция представляет собой лишь способ – насильственный – смены власти.

В Иране в первые месяцы после февраля 1979 года складывалось впечатление обратное: казалось, революцию делали только для того, чтобы смести с трона шаха. И только. А что дальше? На этот счет лозунгов у революции явно не было. Это явилось отражением многослойного характера иранской революции: разнородные силы, объединенные общим лозунгом «долой шаха!», по-разному представляли себе, что же должно быть после революции. А многие, видимо, и вообще над этим не задумывались.

Первым действием тех, кто оказался у руля революции – Хомейни и его окружения, была передача власти в руки либеральной буржуазии, наиболее видным представителем которой оказался Мехди Базарган, близкий к клерикальным кругам, один из деятелей «Национального фронта». Он возглавил временное революционное правительство. Далее были обещания проведения свободных выборов в учредительное собрание, которое должно было выработать новую конституцию страны. Было обещано, что после ее принятия состоятся свободные выборы в парламент, который, исходя из результатов выборов, должен будет сформировать новое правительство. И поскольку все-таки подразумевалось, что Иран станет республикой, где-то в тумане маячили возможные выборы президента страны с еще пока не известными полномочиями – их должна была определить конституция.

Все это, возможно, было бы и так, если у самой либеральной буржуазии были твердые планы на этот счет. А еще точнее, если бы у нее оказалось больше силы и влияния на массы.

Жарким июньским вечером мы были на обеде у шведского посла в честь нового иранского посла в Швеции (а по совместительству и в Дании, Норвегии, Финляндии) Амир-Энтезама, уже успевшего побывать заместителем премьер-министра в первом временном революционном правительстве. С тем чтобы продемонстрировать свое уважение к бывшему коллеге и несогласие с его смещением, на обед к послу пожаловал сам премьер-министр Базарган.

Натянутое стандартное веселье посольского обеда шло своим обычным, нудным чередом. Послы были элегантны, остроумны (так им, во всяком случае, казалось), пытались выведывать тайны друг у друга, поделиться информацией, а главное – получить ее. Базарган ловко, по-светски отшучивался. Это было его первое появление в обществе дипломатов, не считая приема их у себя в кабинете премьер-министра по делам.

Видимо, Базарган не удовлетворил любопытства западных дипломатов, они скоро потеряли к нему интерес. Он сидел один на диванчике – маленький, скромный человечек – в большой, с высоченными потолками гостиной резиденции шведского посла.

Я подошел к Базаргану, попросил разрешения разделить одиночество. Он с охотой пододвинулся, спросил, как дела. Оказалось, что Базарган неплохо говорит по-английски. Официально считалось, что он говорил из иностранных языков только по-французски. Ан нет, с ним довольно сносно можно было говорить и на английском языке.

Базарган высоко оценил тот факт, что советское посольство установило контакт с нелегальным штабом забастовочного движения еще до свершения революции, давая тем самым понять, что оно считает победу революции неизбежной.

Я подтвердил, что действительно дело было так, – ведь в Иране трудились тысячи советских специалистов – и спросил его, не кажется ли ему, что революция в Иране сейчас, после февральского восстания, как бы споткнулась, замялась, находится в каком-то застое. Создается впечатление, что у нее нет планов на дальнейшее.

Базарган живо откликнулся. «Вы правы, – сказал он. – Мы не ожидали такой быстрой победы над шахом, над монархическим режимом. Победа пришла для всех неожиданно быстро. Ее ждали через 6 лет или 6 месяцев, наконец, через 6 недель. Однако все рухнуло слишком быстро, и у нас просто-напросто не оказалось планов переустройства общества…»

Так говорил Базарган, надеявшийся на получение полноты власти буржуазией. «Не оказалось планов переустройства общества…» У части духовенства, которая проявила наибольшую активность во время революции, как впоследствии оказалось, такие планы были. Свои планы. Только Хомейни также встретился с неожиданной активностью широких масс, для него также была неожиданной и быстрой победа революции, и он оказался не готовым выступить тогда открыто со своими планами переустройства иранского общества. Он еще не знал, не взвесил, не измерил, пойдут ли массы за ним после революции к выполнению тех планов, которые у него были. Планы-мечты его всей духовной жизни. Планы установления господства исламских духовных деятелей во всех сферах жизни государства, планы, сводившиеся к единоличному правлению самого высокого духовного авторитета (никого, в то время сравнимого с ним, не было). Так что наше впечатление, как и подавляющего большинства других, о том, что ни у кого не было планов того, что должно быть после революции, было ошибочным. Просто о них мало кто знал. А кто знал, не хотел верить, настолько немыслимыми они казались в наше время – на пороге XXI века. Другие знали, но молчали – боялись раскрыть их раньше времени.

А началось дело практически с попыток постепенной «исламизации» жизни в Иране.

Уже с первых дней революции Хомейни начал употреблять термин «исламская республика». Печать тех времен была еще не под контролем властей, тем более духовенства. Газеты открыто писали: что за республику готовят нам руководители революции? Мы не хотим «теократической» республики. Предлагают различные названия республики, но не определяют ее существо.

Как удар плетью, следует заявление Хомейни – первое руководящее, далеко идущее политическое заявление, фактически указание народу: просто название «республика Иран» не годится, это еще не известно что такое; предлагаемое некоторыми название «демократическая» или «народно-демократическая» республика также не годится – здесь будет полная ассоциация с восточноевропейскими странами, где «коммунизм»; может быть только одно название – «исламская республика». Мы боролись не за что-нибудь иное, а за ислам.

Что такое «исламская республика», никто не знает, даже в высшем эшелоне руководства страны. Либеральная буржуазия решает не возражать: исламская так исламская. Дело, дескать, не в названии, а в содержании республики, а оно будет определяться конституцией.

Голоса левых, предлагающих другие названия, тонут в реве начавшего создаваться, мощного пропагандистского аппарата духовенства.

Хомейни сделал умелый ход: сначала установил название республики, не определяя ее содержания, а затем, после одобрения народом названия, под название подвел нужное ему содержание.

31 марта в стране проводится всенародный референдум при «тайном» голосовании.

Единственный вопрос референдума – «выступаете ли вы за исламскую республику?» – по существу, содержит в себе два вопроса: республика ли? исламская ли? А ответ должен быть один: да или нет. Голосующему дают два бюллетеня – зеленый (цвет ислама), означающий голосование «за», и розовый, означающий голосование «против». Тут же при всех один из бюллетеней нужно опустить в ящик. Конечно, под пристальными взглядами стоящих у ящиков вооруженных молодцов опускают зеленые бюллетени.

Уже на следующий день объявлены предварительные результаты. В референдуме о судьбе государственного строя страны, относительно существа которого можно лишь гадать по названию, приняло участие 98 % имевших право на участие (считая с 16 лет, около 19 млн. чел.). За «исламскую» республику голосовало 97 %. Так и следовало ожидать.

Этот день по стечению обстоятельств был первым апреля. Но он вовсе не оказался шуточным, а днем появления Исламской Республики Иран. Теперь надо было начинять это понятие каким-то содержанием. Это должна была сделать новая конституция.

Кто должен создать конституцию и принять ее?

Накануне революции Хомейни вещал, что основной задачей временного революционного правительства должно быть проведение выборов в учредительное собрание, которое выработает и примет новую конституцию. Однако после революции тон изменился: Хомейни стал говорить, что после одобрения народом «исламской» республики конституцию должны составлять эксперты-богословы, кому же еще можно доверить это святое дело – конституцию «исламской» республики? А сам проект конституции можно будет поставить на всенародный референдум: опять голосование зелеными и розовыми бумажками. Только теперь однозначный ответ будет требоваться не на два вопроса, как это было с референдумом 31 марта, а на тысячи вопросов, т. е. по всему содержанию конституции в целом – все или ничего. Ход Хомейни хитрый, он увидел, что народ послушался его призыва и проголосовал, не раздумывая, за название «исламская республика». Так же он проголосует и за конституцию, которую ему преподнесут. Ведь в стране более 70 % неграмотных.

Линия Хомейни вызвала возмущение даже у некоторых высших религиозных деятелей. Аятоллы Шариат-Мадери и Гольпаегани посетили в июне Хомейни и открыто заявили, что если не будет созвано учредительное собрание, то референдум о конституции будет просто фикцией.

Хомейни пошел на формальную уступку: путь проект конституции составляет выборная «ассамблея экспертов» из 75 человек, но критерии к «экспертам» весьма жестки. Это должны быть главным образом известные богословы. Позднее Хомейни сделал и новую подстраховку: независимо от решения «ассамблеи» он, Хомейни, может вносить любые изменения в проект конституции. Эти его изменения будут являться последним словом.

В июне уже публикуется проект конституции, который должна будет обсуждать «ассамблея экспертов». Конечно, в нем много красивых слов про ислам и много ссылок на то, что «порядок (того-сего) будет определяться законом». А что касается законодательства – это шариат. Конечно, выступают и положительные стороны конституции: отмена монархии, ликвидация верхней палаты – сената, акцент на независимость страны, антиимпериалистический курс, провозглашение некоторых свобод, в частности политических партий. Последовавшие события, однако, показали, что в окончательном проекте конституции все эти «свободы» оказались сильно урезанными, а затем на практике и вовсе ликвидированы. Все положения о предоставлении «свобод» сопровождаются оговорками: «если это не противоречит исламу». А что такое ислам? Его каждый проповедник может толковать по-своему.

Предусматривается создание Совета для наблюдения за выполнением конституции, в котором 5 представителей духовенства. Именно это положение в предреволюционный период было одним из главных, если не сказать – конечным, требованием духовенства.

Нет ярко выраженного права на труд, бесплатное образование, ничего не говорится о развитии науки и культуры и т. д. Ясно из этого проекта одно – власть отдается духовенству. Хомейни торопится с конституцией. После успеха с референдумом об «исламской республике» он хочет поскорее переходить к исламскому правлению.

Проходят, не без стычек, выборы в Совет экспертов. Как и намечалось, большинство, и подавляющее, – люди в чалмах. Председательствует Бехешти. Это колоритная фигура. Хотя он имеет титул ходжа-оль-эслама, все зовут его аятоллой. Он недавно вернулся из-за границы, провел там около 10 лет, был наставником крупнейшей мечети в Европе, в Гамбурге. Тонкие, волевые черты совсем европейского лица, вечная, как бы застывшая ухмылка. Ему уже дали прозвище – Гришка Распутин. Не знаю, как по другим статьям, а сходство по части жажды власти почти полное.

Постепенно вырисовывается отчетливо: ассамблея экспертов обсуждает не опубликованный проект конституции, а вырабатывает, по существу, новый проект, жестко исламизированный.

Особые, яростные споры вызывает статья о «валиат факих» – принципе правления в Иране наместника двенадцатого имама, т. е. Хомейни, а в его отсутствие особого Совета. В этой статье прямо закрепляются пожизненная единоличная власть Хомейни. Один из самых больших исламских авторитетов, аятолла Шариат-Мадери, назвал эту статью юридически бессмысленной.

Но это цель жизни Хомейни, его, можно сказать, духовное кредо. В свое время я читал лекции Хомейни 1969 года «Об исламском устройстве». Главная мысль – в исламском государстве должен быть сильный «правитель», а им может быть только сам имам Хомейни.

Ухмыляющийся Бехешти ведет неуклонную линию. Служители разносят серебряные урны, куда члены «ассамблеи» бросают свои записочки с голосованием. Все идет почти как по маслу. Противники полной теократизации из редких представителей либеральной буржуазии неизменно оказываются в ничтожном меньшинстве. На глазах у народа, вернее у тех, у кого есть телевизор, внедряется власть духовенства во всех сферах жизни страны…

Кто-то в запальчивости воскликнул в ассамблее: ведь вырисовывается явная диктатура! Ему Бехешти с улыбкой ответил: нет-нет, что вы, диктатура была у шаха, а у нас «исламское правление», которое уже одобрил народ, проголосовав за исламскую республику. Так что не диктатура.

К концу ноября 1979 года проект конституции готов. Хомейни дает согласие поставить его на референдум – толстый, объемистый документ.

Референдум проходит 2 и 3 декабря. Порядок тот же: два бюллетеня – зеленый и розовый. Сразу за все. Многие левые заявляют о бойкоте, либеральная буржуазия также. Но что они значат со своими голосами по сравнению с миллионами неграмотных, которым муллы говорят: иди и опускай зеленый исламский бюллетень.

Мы наблюдаем, что прежнего энтузиазма у населения поубавилось, голосование идет вяло, но мы не сомневаемся в его результатах. Голосование, как и ожидалось нами, в подавляющем большинстве за конституцию; не важно, что большинство голосовавших, возможно, и понятия не имело, что там написано.

Следующий этап – выборы президента. Срок подачи заявок желающих стать таковым – до 29 декабря 1979 года. Уже в первые дни в кандидаты записались: Бехешти, Банисадр, адмирал Мадани, Язди, Готбзаде, Табатабаи и много других, менее известных деятелей. Но все будет в порядке. Дело в том, что списки кандидатов должны быть утверждены Хомейни, а уж он знает, кому надо быть президентом; ведь по только что принятой конституции он уже получил наивысшую власть в стране. У него власти фактически и формально больше, чем было у шаха! И ему нужен такой президент, который будет ему угоден.

Вскоре после революции, в конце февраля – начале марта, мы узнали о поспешном создании особого вооруженного формирования, так называемой «исламской гвардии», которая впоследствии выросла в «корпус стражей исламской революции». Член этой организации назывался «пасдар». Принимали в нее тогда строго по нескольким рекомендациям о благонадежности, платили хорошо, давали оружие. Задача одна – не жалеть жизни, если прикажут. Создавался корпус явно в пику вооруженным отрядам комитетов, в которых было много левой молодежи, когда надо жертвовавшей жизнью по сознательности, без особой платы, которую получали пасдары.

Пасдары должны были противостоять и моджахедам, и федаям – членам левых организаций, принимавших наиболее активное участие в революции, особенно в вооруженном восстании. Дальним прицелом была замена пасдарами армии, на которую аятоллы всегда смотрели со страхом и не доверяли ей, несмотря на многочисленные чистки ее командования.

«Корпус стражей исламской революции» поначалу был организацией неизвестной, создававшейся полутайным образом, однако слухи о нем стали быстро распространяться. Посол ФРГ, пользуясь своей вхожестью к Бехешти (старый контакт?), как-то спросил его, что это за организация. Бехешти усмехнулся в усы и, видимо, желая ответить наиболее понятным для собеседника образом, без всякой тени шутки сказал: «А это наши эсэсовцы». К чести посла (социал-демократ по убеждениям) надо сказать, что он был весьма шокирован таким «пояснением» функций пасдаров.

Впрочем, Бехешти был недалек, по существу, от истины. Вооруженный кулак в виде «корпуса стражей исламской революции», настроенный идеологически определенным образом, стал одной из примечательных особенностей и основ исламского правления.

Особо наглядно на поверхности процесс исламизации был виден в требованиях установления новых норм поведения людей в обществе. Немедленно были закрыты все винные лавки, пасдары врывались в гостиницы, громили винные погреба, демонстративно выливая дорогие вина в канавы. Поначалу было установлено, что виски можно покупать в аптеке по рецептам – тем, кому нужно по медицинским соображениям, потом и это отменили. Один сообразительный иранец начал было выпускать безалкогольное «исламское» пиво. Потом и его запретили. Начали появляться сообщения о публичных порках тех, кто был уличен в употреблении спиртных напитков. Запретили их ввоз в страну даже для иностранцев, даже для дипкорпуса. Иностранные дипломаты возмутились, но ничего поделать не смогли, начали сами делать вино примитивными способами у себя в домах, под защитой дипломатическим иммунитетом помещениях. И скоро одной из излюбленных тем при беседах на приемах стал обмен опытом изготовления вин: «Вы берете виноград…» – «Нет, я беру кишмиш – сушеный виноград…» – «Свежий лучше…» – «Не говорите – из кишмиша получается покрепче».

Через неделю после революции Хомейни вдруг заявил о запрете потребления мороженого мяса. Дескать, не по исламу. Это уже была почти катастрофа, поскольку большинство мяса, потребляемого в стране, импортировалось, естественно, в замороженном виде, да и местные бойни никогда бы не справились без холодильников. Шум поднялся страшный, и Хомейни отступил, под разными предлогами запрет был снят, но в страны, которые поставляли Ирану мясо и битую птицу, были посланы исламские контролеры. Они должны были удостовериться, что скот и птица забиваются там по мусульманским обычаям. Не знаю уж, как там работали на бойнях в Австралии, Новой Зеландии, Болгарии и Венгрии, но ученые исламские контролеры привезли подтверждение, что с этим все в порядке, и инцидент окончился. Главное, чтобы было мясо.

Особо ревностно исламский порядок стал наводиться в отношении женщин. Ношение чадры стало обязательным. Поэтому уже 8 и 9 марта 1979 г. тегеранские улицы стали свидетелями многотысячных демонстраций женщин, протестующих против обязательного ношения мусульманской одежды. Женщины демонстративно шли с распущенными волосами, даже усиленно подкрашенные, в джинсах, – всем своим видом демонстрируя непокорность. Но… их встретила враждебная толпа пасдаров-мужчин, посыпались оскорбления, ругань, женщин забрасывали бутылками с кислотой, избивали.