Наш Ближний Восток. Записки советского посла в Египте и Иране

Для женщин была предписана определенная форма одежды: если не чадра, так косынка, покрывающая голову и плечи, балахон до пят с длинными рукавами, брюки. В магазинах стали отказывать продавать товары женщинам, не соблюдающим «хеджаб» – мусульманскую форму одежды. А для вящей выразительности на дверные истекла наклеен плакат, где вместо головы женщины без хеджаба – грязный мощный мужской кулак. Кассирша в магазине самообслуживания не примет от женщины без чадры плату, если она тут же не купит косынку и не закутается.

Ввели правило, запрещающее женщинам купаться вместе с мужчинами, будь то море или бассейн. Для женщин – отдельные места, и в воду входить только в чадре! За соблюдением «порядка» с удовольствием наблюдают с автоматами в руках бородатые пасдары.

Впрочем, это еще полбеды. Женщинам запретили заниматься многими профессиями, в том числе быть юристами, судьями. Объяснение? Очень простое: женщина не может быть беспристрастной! А вскоре было повсеместно запрещено и… женское пение. Готбзаде, томно потупив взор, притворно вещал: женский голос слишком сильно волнует мужчин, а они должны быть мужественны.

Исламизация коснулась сразу же и другого острого в условиях Ирана вопроса – прав неперсидских национальностей и народностей. С победой революции вспыхнули надежды у курдов, туркменов, белуджей, арабов на получение прав, отражающих их самобытность.

Хомейни и его богословы немедленно заявили: нет в исламе такого понятия, как нации. Существует лишь единая мусульманская община, некоторые члены ее могут говорить на разных языках. Ислам покрывает все, ислам превыше всего. Вот почему немедленно духовное руководство пресекло всякие попытку ведения переговоров с курдами и туркменами, которые пыталось вести правительство Базаргана. Никаких переговоров, главный аргумент – меч, вернее, винтовка. Хомейни заявил, что сам станет во главе войска и в 48 часов наведет порядок в Курдистане. Поспешил он с этим заявлением: война курдов продолжается и до сих пор.

Однако иранский феномен состоялся в том, что новое правление уже с первых дней пользовалось мощной поддержкой большинства населения, темного, неграмотного, находящегося в плену религии, но большинства.

В день годовщины массовых расстрелов, «кровавой пятницы», на улицы Тегерана по призыву духовенства вышло около 3 млн. человек! Так же было и в момент празднования 1400-летия ислама. Хомейни воскресил древнюю традицию: призвал население вечером в определенный час забираться на крыши домов и криками «Аллах акбар!» («Аллах велик!») отмечать то или иное радостное событие.

Было приказано по пятницам по всем городам на главных площадях проводить массовые намазы. На этих массовых молениях меньше всего говорилось о божественных вещах, а произносились политические речи на злобу дня специально назначенными руководителями этих намазов – лучшими и надежными пропагандистами-проповедниками так называемыми «имамами джоме». Народу на этих лекциях-молениях собирается много – столько, сколько вмещает площадь. «Имам джоме», опираясь левой рукой на автоматическую винтовку (главным образом западногерманского производства, G-3), правой рукой, на пальцах которой поблескивают драгоценные камни в перстнях, энергично подтверждает свои тезисы. Это первоклассные ораторы, говорят без бумажек не то что «складно», а красиво, убедительно, уверенно. Недаром одна из главных наук в любой теологической школе – риторика, т. е. умение логично, убедительно, красноречиво выступать и убеждать своих слушателей даже в самом невероятном. Великолепное искусство, блестящая актерская школа, пожалуй, нигде такой не увидишь. Поэтому не важно, что «имам джоме», понося социализм, плетет небылицы насчет отнятия детей у родителей в Советском Союзе, об «общих женах», об эксплуатации. Зато говорит красиво, вдохновенно, прямо поет. И его слушают, раскрыв рты. Это ведь почти святой человек. Он не может говорить неправду.

Борьба за власть

Процесс «исламизации» Ирана, а главное – его быстрота и всеохватывающий характер, который столь энергично повело духовенство после падения шахской власти, оказался неожиданным, пожалуй, для всех слоев иранского общества. Конечно, большинство, возможно, и допускало усиление в жизни страны на какое-то время влияния религиозных деятелей, но без преувеличения можно сказать, что общим ожиданием было установление вполне светского правления буржуазной республики с той или иной степенью буржуазных «свобод». Многие очень хорошо помнили заявления Хомейни, сделанные им еще в Париже, что после свержения шаха он вернется в Кум, чтобы в скромности предаваться своим теологическим размышлениям, или о том, что после свержения шаха будет разрешена деятельность партий широкого политического спектра, вплоть до коммунистов. Одним словом, «дед», как шутя и уважительно некоторые окрестили Хомейни, раздавал весьма далеко идущие заманчивые обещания, которые сплачивали различные оппозиционные шаху силы. Поэтому различные слои общества, исходя из своего мировоззрения, из своих интересов, по-разному представляли себе будущее Ирана после шаха. Верили Хомейни и поддерживали его.

Все оказалось по-другому.

…Базарган сидел скромненько на краю стула, на сцене, потупив глаза, видимо, волновался. В центре сцены спокойно в кресле восседал «дед» – в чалме, в широкой черной накидке. Привычная за многие десятилетия поза человека, привыкшего владеть настроением и мыслями людей при беседе. Все это перед иностранными и местными корреспондентами. Переводит на английский язык бородатый мужчина не слишком «персидского», а скорее семитского облика. Это Язди, он прибыл с Хомейни из Парижа. У него американский акцент, он более десяти лет жил в США, там у него жена и дети, да и паспорт у него все еще американский.

«Дед» назначает Базаргана главой временного революционного правительства. Тот, волнуясь, в самых цветистых и искренних выражениях благодарит, клянется в верности.

Это было за несколько дней до восстания 11 февраля 1979 года, после которого Базарган уже официально перебрался в здание премьер-министра.

Казалось, все налаживается или будет скоро налажено. Пойдет новая жизнь, в ней неизбежно будут перемены к лучшему. Но таких изменений что-то не слышно и не видно. Пока все списывается за счет борьбы с контрреволюцией, которая, конечно, проявляла себя, но не в таких уж угрожающих масштабах.

И скоро становится все более ясным, что главным содержанием первых послереволюционных месяцев становится не борьба за проведение в жизнь страны мер, направленных на улучшение жизни народа и удовлетворение политических требований, а борьба другая. Борьба за власть. Борьба за власть между теми, кто в результате революции уже встал у руля правления страной.

Высшее духовенство сразу после революции не было готово взять всю полноту власти в свои руки. Но ему скоро стало ясно, что его противники – бывшие союзники – недостаточно сильны и организованны. Хомейни повел, постепенно наращивая, наступление поначалу на либеральную оппозицию, на ту самую буржуазию, которой он сам дал немного поиграть рулем государственного корабля.

Одним из первых подвергся критике Матин-Дафтари – внук Моссадыка, пытавшийся организовать нечто вроде национально-демократического фронта. Матин-Дафтари сбежал в Европу. Далее был нанесен удар по другому видному либерально-буржуазному деятелю Назиху. Как Матин-Дафтари, так и Назих были одними из руководителей Ассоциации иранских юристов – организации, объединяющей часть буржуазной интеллигенции, выступавшей против шаха. Назих после революции был назначен на один из важнейших государственных постов в условиях Ирана – министром по делам нефти.

Уже в сентябре один из зятьев Хомейни – аятолла Эшраки, печально покачав головой, открыто заявил корреспондентам, что Назих не пользуется поддержкой Хомейни. Заодно он сказал, что не пользуется Назих и поддержкой «рабочих» нефтяной промышленности. Сигнал был понят – нужно убирать либерально-буржуазных деятелей с государственных постов.

26 октября (день рождения шаха) объявляется о повсеместном проведении демонстраций «солидарности» с Хомейни! Как, разве Хомейни не всеми признаваемый вождь? Зачем нужны еще демонстрации «солидарности» в поддержку его? Кто ему противостоит, коль скоро предпринимаются такие широкие меры?

У нас сложилось твердое мнение, что Хомейни – бесспорный вождь масс. Но, видимо, внутри руководства отношения в борьбе за власть обострялись до опасных пределов. У кормила власти появилось много новых людей, о которых мы не знали. И не только мы, дипломаты, но и, что более важно, большинство иранцев. За право распоряжаться их судьбами, толпясь у трона новой власти, отпихивали друг друга, наступали на пятки не известные иранскому народу люди.

Боролись за власть как те, кто не примыкал непосредственно к Хомейни, так и те, кто был рядом с ним: то ли в учениках, то ли прятались за его спиной. История нескольких лет после революции полна неожиданных убийств, внезапных «беспричинных» смертей известных религиозных деятелей.

1 мая 1979 г. был убит Матахари – близкий друг и ученик Хомейни. На два дня объявлен всеобщий траур. Духовенство обвиняет в убийстве контрреволюцию, которая хочет впустить в страну «империализм Запада и Востока» (тогда эта фразеология казалась странной, потом к ней привыкли). 3 мая состоялись похороны Матахари в Куме. Был проведен траурный митинг с участием Хомейни. «Дед» сидел перед толпой за пуленепробиваемым стеклом, он не выступал, хмурился, даже плакал. Его поведение и страстные речи мастеров – профессиональных ораторов из ахундов – доводили толпу до экзальтации.

В середине декабря был убит Мофатех – также близкий к Хомейни религиозный деятель, он сидел вместе с ним в тюрьме при шахе. Был организатором встречи в Тегеране Хомейни по возвращении его из Франции. Затем его как-то оттерли. В последнем интервью перед смертью он открыто заявил, что не все люди, управляющие сейчас страной, великие, многие лишь отталкивают друг друга, чтобы пробиться к власти. Убит он был средь бела дня вместе с охранниками. По городу разнесся слушок, что убийства – отражение борьбы за власть, а нити тянутся к аятолле Бехешти.

Имя Бехешти все чаще мелькает на страницах газет, появляется на телевидении. Если бы не традиционные борода, густые усы, тюрбан и прочая одежда духовного деятеля, а, скажем так, сбрить бороду, усы, одеть в какой-нибудь костюм в полосочку с модным галстуком, платочек в петлицу – его бы не отличить от преуспевающего бизнесмена любой западноевропейской страны. Многие послы западных стран даже заметили, что носит-то Бехешти не обычные для религиозных деятелей туфли без пяток, а ботинки со шнурками, в чем они и видели еще одну приверженность Бехешти Западу (!).

Бехешти долго жил на Западе. Любил жить широко, богато. Не позволял использовать мечеть для антишахской пропаганды. Вскоре у западных послов возникли симпатии к Бехешти, на них он производил впечатление «совсем европейского политика», знающего «современный мир».

Бехешти поспешил создать и политическую партию, во главе которой он встал сам, – «Исламскую республиканскую партию».

Членства в «партии» не было, но она быстро стала господствующей. И газету начал издавать – «Джомхурие Ислами» («Исламская республика»), самую крупную по тиражу, ставшую фактически официозом. Сильно, крупно, быстро шел этот человек с безжалостными, холодными глазами к власти.

Вместе c ним появилась еще одна любопытная личность среди политико-религиозных деятелей – Рафсанджани. Впервые мы обратили на него внимание, кажется, 4 мая 1979 г. на одном из траурных митингов в память убитого Матахари. Рафсанджани – относительно молодой, безбородый, в белой чалме, в присутствии Хомейни, опять сидевшего за пуленепробиваемым стеклом, энергично жестикулируя, не столько воздавал должное памяти убиенного, сколько бойко поносил коммунизм и Советский Союз.

Рафсанджани примкнул к Бехешти в создании «Исламской республиканской партии». Потом он стал председателем парламента. В руководстве ИРП находился и политико-религиозный деятель Хаменди – сначала наместник Хомейни в армии, позднее ставший президентом страны после бегства первого президента Банисадра. Собственно-то вся «партия» и состояла из этих трех лиц: Бехешти, Рафсанджани и Хаменди. В одной из бесед Рафсанджани сказал мне, что у них было появилась одно время идея – устроить членство в партии, с членскими билетами, членскими взносами, программой и уставом, выборными органами. Потом, вскоре эту идею отбросили – не нужны все эти атрибуты. И так ясно, что партия «правящая», а члены ее – «весь народ, поддерживающий исламскую республику»! Ну, как тут было не вспомнить, про себя, недавней памяти шахскую партию «Растахиз», также кичившуюся тем, что члены ее – «весь народ, поддерживающий шаха». Видимо, политические партийные традиции в Иране еще не пустили глубокие корни, и средней уровень политической сознательности масс невысок.

В религиозном плане Хомейни явно противостоял аятолла Шариат-Мадари. Это – старейший «великий аятолла». Во время пребывания Хомейни в изгнании он возглавлял всех мусульман-шиитов Ирана, был общепризнанным их главой и авторитетом. Шариат-Мадари сам азербайджанец, родом из Табриза, и это обстоятельство также накладывало свой отпечаток на его поведение и взаимоотношения с Хомейни.

Шариат-Мадари не поехал в Тегеран встречать прибывшего из Парижа Хомейни. Не проявил к нему особых знаков внимания, когда тот перебрался через месяц в Кум. Говорят, для того чтобы «поставить Шариат-Мадари на свое место», т. е. чтобы он не препятствовал Хомейни в стремлении к единоличному управлению, Шариат-Мадари были предъявлены копии найденных в шахских архивах документов, показывающих, что духовный владыка пользовался широкой финансовой поддержкой шаха. Шариат-Мадари как бы сошел с политической арены. Публично, но не по существу.

Явно в пику Хомейни Шариат-Мадари подчеркивал необходимость решения курдского вопроса мирным путем – «дед» требовал подавить волнения силой оружия.

Шариат-Мадари создал и свою «Республиканскую партию исламского народа». Она выступила против силой навязанной исламской конституции и призывала народ бойкотировать референдум по поводу конституции. Неудивительно, что в конце концов эту «партию» закрыли.

В октябре 1979 г. было объявлено о раскрытии заговора «афганцев» с целью убить Шариат-Мадари. Это была попытка перехватить популярность у Хомейни, представить Шариата-Мадари «мучеником». В декабре того же года было произведено (или инсценировано?) покушение на Шариат-Мадари в Куме. Убито два человека: его охранник и человек из толпы. За мотив выдается оппозиция Шариат-Мадари новой конституции, а точнее – единоличному правлению Хомейни, который для Шариат-Мадари, с точки зрения взаимоотношений среди самого духовенства, – лишь один из аятолл, в крайнем случае «один из равных», не более.

В столице иранского Азербайджана Табризе вспыхивают демонстрации поддержки Шариату-Мадари, происходят стычки с пасдарами. В Табриз спешит Базарган, он обвиняет в покушении «иностранцев», намекает на Советский Союз! Табризцы выгнали Базаргана: нечего валить на коммунистов, азербайджанцы должны сами управлять своими местными делами, пасдары им не нужны, а губернатора выберем сами. Это уже перерастание движения от защиты Шариат-Мадари к политическим требованиям своего рода автономии.

Власти в ход пускают фальшивку: распространяется «копия» письма, якобы написанного Шариатом-Мадари советскому послу!!! То есть мне. Из «письма» следует, что советские войска должны вступить в иранский Азербайджан. 50 тысяч войск! Шариат-Мадари просит уточнить время и место перехода границы!

Авторов этой гнусной фальшивки назвать трудно, но, судя по стилю действий, не исключено, что это дело рук тех лиц, кто был связан со спецслужбами США, типа Готбзаде.

Позднее Шариат-Мадари и вовсе был уличен в «заговоре» против Хомейни и даже «признался» в этом под страхом смертной казни.

Великий борец

Особое место среди религиозно-политических деятелей занимал Сайед Махмуд Телегани, которого все называли не иначе как аятолла.

Телегани был немного моложе Хомейни, ему было за 70. Он долго сидел в шахской тюрьме, подвергался пыткам, здоровье его было подорвано. Стоять долго не мог – нестерпимо болели ноги, с пальцев которых шахские палачи вырвали ногти.

Незадолго до восстания он по требованию масс был выпущен из тюрьмы и стал кумиром наиболее активной части революции – членов организации «моджахеды иранского народа». Телегани организовывал массовые демонстрации еще в шахские времена, был одно время председателем секретного Исламского революционного совета, а потом членом его. Когда он был назначен руководителем пятничных намазов в Тегеране, на его проповеди собиралось более миллиона человек!

Одним словом, это был тот человек, без которого нельзя себе представить иранскую революцию, как невозможно это сделать, не упоминая Хомейни.

Разумеется, встреча с таким интересным деятелем представлялась весьма желательной, и вскоре после революции мы предприняли меры к тому, чтобы побеседовать с ним.

19 марта 1979 г. вместе с советником Островенко мы направились по указанному адресу для встречи с Телегани. Место оказалось в бедном районе, на окраине, сравнительно недалеко от посольства. У входа в небольшой дом нас ждали несколько бородатых молодых людей с автоматическими винтовками АК-47.

Нас провели по обычным на Востоке крутым лестницам на второй этаж, в полупустую, бедно обставленную комнату – несколько деревянных кресел да шкаф с пылью на крышке. Вошли, сняв ботинки, сели на предложенные кресла. Нас попросили подождать – Телегани скоро придет. Здесь вроде бы его «штаб» и временное жилище. Сейчас, после отъезда «деда» в Кум, Телегани оставлен его «наместником» в Тегеране.

…В комнату вошел явно уставший, весьма пожилой человек в очках, в тюрбане, черной широкой накидке. Радостно и ласково поздоровался, протянув обе руки. Пригласил снова сесть в кресла, принесли чай, аятолла забрался рукой куда-то глубоко за пазуху, вытащил помятую пачку сигарет «Уинстон», предложил закурить. Я не отказался, щелкнул зажигалкой.

У Телегани, в отличие от Хомейни, более крупные черты лица, выглядит он устало и даже болезненно, добрые глаза, многое повидавшие на своем веку. В них явное любопытство, интерес – встреча с советским послом. Нас Телегани как-то сразу расположил, мгновенно прониклись к нему невольным уважением. Постепенно разговор наладился.

Иранский народ с советским объединяет не только соседство, неторопливо говорит, затягиваясь сигаретой, Телегани. У наших народов, по крайней мере, три общие черты.

Оба народа выступают против империализма и колониализма, причем пример этому мощному международному движению, охватившему не только Иран, подал советский народ, совершив Великую Октябрьскую социалистическую революцию.

Несмотря на различия в идеологиях, оба народа уважают единые общечеловеческие принципы, исповедуют самое внимательное отношение к человеку, ставят во главу угла своей политики интересы человека.

И в-третьих, – тут аятолла хитровато улыбнулся, – оба народа – «народы Востока», поэтому нам с вами или вам с нами легче достичь взаимопонимания, чем вам и нам с западными странами.

Исходя из всего этого, говорит Телегани, я считаю, что любые трудности в отношениях между нашими странами могут быть преодолены легко, они имеют второстепенное значение. У советско-иранских отношений хорошее будущее, он в этом уверен, взаимопонимание растет быстро. «Смотрите, разве не показательно, – восклицает Телегани, – раньше я боялся даже проходить мимо советского посольства, а сейчас обсуждаю с советским послом, как лучше строить отношения между обеими странами!»

Конечно, я рассказал в тактичной форме о непонятных для нас проявлениях в Иране антисоветизма после революции. Телегани отмахнулся: не обращайте слишком много внимания, это все наносное, скоро пройдет. Это влияние империалистической пропаганды, утверждающей, что Советский Союз хочет господствовать над другими народами и политически, и идеологически. Советский Союз своим отношением к Ирану выбьет из рук врагов это оружие.

Хотя встреча по времени была относительно небольшой, но она оставила весьма хорошее впечатление. Так всегда бывает после беседы с умным и доброжелательным человеком.

В начале апреля двое сыновей Телегани и его невестка – участники боевой организации «моджахеды иранского народа» – были арестованы, когда они выходили из здания представительства (посольства) Организации освобождения Палестины в Иране. Они были избиты и брошены в тюрьму. По городу мгновенно распространился слух: сыновья Телегани должны были получить в посольстве ООП письмо для Телегани, а в нем содержались данные об американских связях некоторых людей из окружения Хомейни, в частности Язди. Вся эта история с избиением и арестом, говорили в народе, дело рук Язди, являвшегося в то время заместителем премьер-министра «по вопросам революции» (сам он, как говорят, распускал льстивший ему слух о своем прозвище – «исламский Робеспьер»).

Моджахеды вышли на улицы Тегерана. Взрыв негодования потряс столицу. Вскоре сыновей Телегани освободили, но он сам демонстративно покинул Тегеран и на следующий день сделал заявление: весь инцидент – не его личное дело, это заговор, касающийся всей нации. И это было правильно. В городах прошли мощные демонстрации в поддержку Телегани, начали раздаваться оскорбительные лозунги в адрес Хомейни. Авторитет «деда» явно покачнулся. Пришлось ему посылать своего сына к одному из сыновей Телегани для улаживания инцидента.

Позднее Телегани вернулся в Тегеран, моджахеды усилили его охрану. Но стало как-то совершенно очевидным, что, поскольку Телегани – религиозно-политический вождь не менее популярный, чем Хомейни, да и к тому же уже получивший прозвище «красный аятолла», следует ожидать, что наскоки на него не прекратятся, тем более что в политическом плане Телегани выступал за единые действия всех революционных сил Ирана, за широкий фронт сотрудничества в пользу общенациональных интересов.

Телегани постоянно и настойчиво ратовал за создание выборных советов на местах. Идея народовластия Телегани, хотя и не до конца завершенная, входила фактически в противоречие с идеей «сильного правителя» Хомейни, с акцентом Хомейни на всезнайство и непогрешимость религиозных деятелей.

Понимал Телегани и необходимость удовлетворения национальных требований курдов и других народностей, населявших Иран. Он выступал за то, чтобы местные вопросы решались самим коренным населением. Два раза направлял его Хомейни в Курдистан, когда там вспыхивали волнения, и оба раза Телегани удавалось восстановить переговорами спокойствие.

Воистину это был человек с большим политическим горизонтом, не говоря уже о жизненном опыте. И не приписывал Телегани заслуги в деле свершения революции лишь одному духовенству, как это начал делать Хомейни уже через пару месяцев после революции. Телегани знал, кто совершал революцию, потому что он видел это собственными глазами, находясь все время в Иране, потому что он – в отличие от других – сам ее непосредственный участник и руководитель…

9 сентября 1979 года я вновь, предварительно договорившись, поехал вместе с Островенко на встречу с Телегани.

На сей раз меры предосторожности его охраны были более тщательными. Нам предложили прибыть к 20.45 к офису Телегани. Там в машину к нам сел относительно молодой вооруженный автоматом человек, назвавшийся сотрудником Телегани. На наш вопрос, как его зовут, он ответил оригинально: «Можете меня называть… Исмаилзаде». Конспирация, что ли?

Он повез нас в дом, где живет Телегани у одного из своих друзей, своего дома у Телегани нет.

Ехали долго, куда-то на юг. Затем шли пешком по темной пустой улице, свернули налево, буквально в каменную расщелину между невысокими домиками. Мы обратили внимание, что света ни на улицах, ни в домах почему-то не было. Уперлись в какие-то металлические воротца с калиткой.

«Исмаилзаде» постучал, переговорил с кем-то, лязгнул засов, нас впустили, видимо, во дворик. Человек в темноте извинился за то, что отключено электричество и не работает телефон (?). Подумалось автоматически: а какую связь имеет телефон с электричеством? Никакой.

Нас провели, освещая путь фонариками, на второй этаж небольшого особнячка. Повсюду горят свечи. Сняли ботинки, прошли в скромно обставленную гостиную, нам предложили посидеть, подождать – Телегами совершал вечерний намаз, молился. И действительно, из соседней комнаты, куда дверь была полуоткрыта, доносилось бормотание молитв, прерываемое паузами и тяжелыми вздохами.

Минут через десять Телегани вошел к нам в комнату. Так же приветлив, как и в прошлый раз, но выглядел явно лучше. Невольно подумалось: моложе Хомейни, но физически изношен сильнее.

К этому времени к нам уже присоединились два ходжачиль-эслама – Гафури Гользаде и Шабестари. Оба они были назначены делегатами Ирана на международный мусульманский симпозиум, проводившийся в Душанбе на тему о вкладе мусульман Средней Азии и Поволжья в социальное учение ислама. Был еще один пожилой человек, который, как водится, не представился, – видимо, личный друг аятоллы, да еще молодой человек, наверно, родственник.

Телегани пригласил меня сесть с ним рядом на диван, остальные сидели в креслах напротив. Свечи придавали атмосферу уюта, располагали к беседе, будили фантазию.

Телегани, как и в прошлый раз, сначала полез куда-то в глубину своего просторного одеяния, достал пачку сигарет, предложил закурить. Сигареты были какие-то другие, видимо, иранского производства. Когда я сделал первую затяжку, то сразу почувствовал какой-то необычный вкус – табак плохой, что ли? – и затушил сигарету. И больше не курил… В ходе беседы нам подавали чай, на столике у дивана стояли фрукты, но я к ним не притрагивался – не хотелось. Лишь тогда брал что-либо, когда предлагал Телегани: одну инжиринку, абрикос, кусочек арбуза, кусок какого-то печенья. И почему-то брал лишь то, что брал себе и Телегани (это я уж потом с удивлением вспомнил).

Во время беседы Телегани один раз, извинившись, выходил, затем ему почему-то принесли стакан воды, хотя нам подавали чай в изящных маленьких стаканчиках…

За несколько дней до беседы я вернулся из Москвы, из отпуска, поэтому рассказал Телегани, как воспринимается с энтузиазмом иранская революция советским народом, о том, что мы хотели бы побольше узнать о том, как собираются перестраивать общество в Иране. Рассказал о нашей поддержке революции, о строго соблюдаемом принципе невмешательства во внутренние дела других народов. Затронул и тему «ислам и коммунизм». Сказал, что с точки зрения развития добрососедских отношений различие господствующих с обеих сторон идеологий не является помехой. И, конечно, попросил Телегани рассказать, как новое руководство Ирана смотрит сейчас на советско-иранские отношения.

Телегани сказал, что он очень рад, что советский посол так подробно изложил советскую точку зрения на все эти важные вопросы. Для него многое было известным, но много он узнал и нового. Особенно полезно послушать беседу Гафури Гользаде и Шабестари, которые еще не сталкивались с советскими людьми и советской действительностью, а завтра им надлежит отправиться к своему северному соседу.

Он повторил то, что уже говорил в первой беседе: для советско-иранских отношений имеются более солидные основания, чем простое соседство: это антиимпериализм обеих стран (при этом он подчеркнул, что основное бремя этой важной для народов всего мира борьбы несет Советский Союз); народы обеих стран – это «народы Востока», и поэтому деятели обеих стран быстрее поймут друг друга.

Телегани заинтересовали наши высказывания о религии. Ом неожиданно сказал: «А знаете, если бы я жил во времена Маркса и Энгельса, я бы также поднял знамя борьбы против религии, так как тогда религия, в том числе ислам, служила интересам угнетателей, помогала закабалять народ». Это было ново. Однако Телегани продолжал: «Теперь, когда революция в Иране показала, что народ поддерживает ислам, существенно изменился и сам ислам. Он очистился до своей первоначальной сути, стал религией обездоленных и уже больше не служит интересам угнетателей». Поэтому он, Телегани, не видит никакого смысла в противоборстве ислама и коммунизма. Оба учения ставят единую цель, только собираются идти разными путями. Он видел коммунистов, когда сидел при шахе в тюрьмах, – это смелые, убежденные и патриотичные люди. Все в них хорошо, кроме одного, – не верят в Бога, Аллаха. Вот если бы они признали наличие Аллаха, тогда практически с коммунистами и разногласий-то не было бы.

Это была концепция, близкая к идеологии «моджахедов иранского народа» и совершенно не соответствующая тому, что так ретиво начали пропагандировать против коммунизма прислужники Хомейни.

Новым было и деление ислама на «плохой» – антинародный и «хороший» – в пользу народа. Невольно подумалось: сочтут Телегани за еретика, если он публично будет проповедовать такие «крамольные» взгляды.

Проявление недружелюбия со стороны духовенства в отношении Советского Союза Телегани объяснял главным образом наличием значительных предубеждений как результат долгого влияния шахской власти. При шахе пропаганда была сосредоточена на том, говорил Телегани, что в Иране должна быть сильная шахская власть. Если ее не будет, в Иране, дескать, неизбежно появится атеистический Советский Союз. Телегани утверждал, что вера в это сдерживала многих религиозных деятелей от выступлений против шаха; им нужна была сильная власть как защита от атеизма – коммунизма. Вот и сейчас часть духовенства опасается Советского Союза, потому что пала сильная шахская власть.

Телегани рассказал также об интересном факте. Среди иранского духовенства существовало сильное убеждение о притеснениях мусульман в Советском Союзе, даже гонениях на них. Поэтому, когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, многие религиозные деятели в Иране ожидали, что мусульмане Советского Союза выступят против «угнетавшей» их власти. Однако когда немцы подошли к Москве и Ленинграду, иранское духовенство с удивлением узнало, что духовные руководители мусульман в Советском Союзе призвали верующих к «священной войне», «джихаду» – высшей форме самоотверженной борьбы мусульманина, против немцев! Это произвело очень сильное впечатление на иранское духовенство, оно начало сомневаться в своих оценках Советского Союза. Надо, чтобы мусульмане обеих стран, заключил Телегани, больше общались друг с другом, тогда рассеются и последние предрассудки.

Я решил немного поспорить с Телегани. Почему же только мусульмане обеих стран должны больше общаться друг с другом, спросил я. Ведь ислам, как нам говорят, гуманное учение, исходящее из равенства всех людей. И главное между ними различие не по принадлежности к той или иной вере, а по отношению к другим людям в обществе: не эксплуатирует ли других, честен ли, добр, великодушен и т. д.

Телегани быстро согласился, что я прав (как это отличалось от напористых высказываний других религиозных деятелей, «доказывавших», что искренний мусульманин выше всех других людей).

Я рассказал Телегани о том, какое недоумение у нас вызывают обвинения во «вмешательстве» в дела курдов, что якобы служит причиной их волнений.

Телегани ответил, что он не верит в причастность к волнениям курдов Советского Союза, что он сам был несколько раз в Курдистане, да и повод-то для обвинений смехотворный – наличие у курдских повстанцев автоматической винтовки АК-47! В какой стране нет подобных винтовок? Он обещал на одной из своих пятничных проповедей разоблачить эти утверждения, советовал нам энергичнее и оперативнее самим опровергать лживые обвинения.

Беседа шла интересно и оживленно. Чувствовал себя Телегани явно хорошо, шутил сам, живо реагировал на шутки других. Время затягивалось, и я несколько раз порывался окончить беседу, чтобы дать возможность отдохнуть хозяину, но Телегани шутил и останавливал мои попытки. Наконец в 23.30 я уже решительно заявил, что мы явно злоупотребляем временем хозяина. Распрощались тепло, Телегани выразил пожелание через некоторое время вновь побеседовать…

Домой добрались к полуночи, усталые, но в приподнятом настроении – так всегда бывает после беседы с интересным человеком.

…В семь утра мне позвонили по внутреннему телефону: только что иранское радио передало о кончине ночью Телегани «после продолжительной беседы с советским послом»!!! Трудно описать наше состояние.

Передают и некоторые «детали»: после беседы с советским послом Телегани попросил поужинать, поскольку ему рано утром надо было быть на заседании Совета экспертов, вырабатывавших конституцию. Поужинав, пошел спать, но вскоре у него началась рвота. Присутствовавшие сделали ему массаж груди, положили на сердце лед. Телегани вроде бы стало легче, он задремал, но потом стал хрипеть, задыхаться, посинел. Бросились за врачами, но когда те прибыли, было поздно. Врач констатировал смерть в 1 ч. 45 мин. от «сильного сердечного приступа».

Многие настаивали на вскрытии и более точном определении причин смерти одного из самых выдающихся вождей революции, но в этом было отказано. Высшее духовенство высказалось категорически против. Так причина смерти Телегани и не была фактически установлена. Зато мы с удивлением тем тревожным утром 10 сентября 1979 года узнали, что похороны решено совершить сегодня же утром!!! По мусульманским обычаям покойников хоронят действительно быстро, но такая спешка была явно необычной.

В мечети Тегеранского университета была назначена панихида по Телегани с 9 до 10 утра, затем похороны на кладбище Бехешти-Захра за городом. С Островенко и Марьясовым мы вскочили в автомашину и попытались поспешить в университет. Но не тут-то было. Оказалось, что практически весь Тегеран был уже на улицах. По улицам, не оставляя ни сантиметра свободного пространства, плыли толпы людей. Атмосфера Тегерана в это утро, казалось, была насыщена великой и искренней скорбью и… какой-то тревогой. Точно все эти простые плачущие люди, спешащие по улицам, испытывали не только боль непоправимой утраты, но и беспокойство за свое будущее. Они как бы связывали неопределенность своего будущего с уходом из жизни Телегани. Это стихийное шествие миллионов тегеранцев и атмосфера города поразили нас.

Конечно, проехать оказалось невозможным. Видя эту неподдельную скорбь людей, нам в голову все время приходила мысль: зачем так нарочито говорилось в объявлении о кончине Телегани о том, что он умер «после продолжительной беседы с советским послом»? Какое значение имеет этот факт, нет ли здесь попытки набросить тень и на нас? (Действительно, потом появились «добровольцы», развившие факт встречи с советским послом до утверждений, что беседа Телегани с послом была острой, напряженной и Телегани сильно разволновался.)

Да, проехать никак нельзя, людской поток движется, обтекая нашу автомашину. Приходится Александру Георгиевичу Марьясову, первому секретарю посольства, выйти из машины и объяснить, что советский посол спешит в мечеть на панихиду по Телегани. Шаг вроде бы рискованный. Но – о чудо! Какие-то молодые иранские ребята быстро берут на себя роль провожатых. Они бегут впереди автомашины, энергично расчищают путь, объясняя, кто едет в машине; где нужно, перегораживают дорогу, даже командуют полицейскими, пропускают нас по левой стороне улицы. Когда кто-нибудь из них изнемогает от бега, его добровольно сменяет другой, также случайный малый из толпы.

А в воздухе – шум, плач, рыдания, какие-то выкрики.

Мы, кажется, встретили траурную процессию с телом Телегани. Люди остановились, образовалась пробка, где-то была видна крыша медленно двигавшегося автобуса, иранцы с хмурыми лицами отгоняют людей, пытающихся облепить автобус. На крыше плакаты, траурные венки. Но мы двигаемся дальше, путь по-прежнему энергично расчищают молодые добровольцы, выкрикивая: «Советский посол едет прощаться с Телегани!» И люди расступаются, заглядывают внутрь машины. На лицах – и любопытство, и уважение. Наконец уперлись в плотную цепь полицейских. Высокий парень с «уоки-токи» объясняет: все уже кончилось час назад. Дальше ехать никому нельзя.

Какая досада!

С трудом вернулись в посольство. И тут неожиданная новость: четверть часа тому назад звонили из МИДа, сообщили, что панихида отодвигается на час!

Снова в машину, снова в толпу, и опять ребята добровольно расчищают путь сквозь возбужденную и до того невероятно горячим воздухом толпу под слепящим солнцем. Видны эмблемы моджахедов и федаев, слышны крики. Но что это? Скандируют необычное: «Бехешти, Бехешти, ты убил Телегани!» Это уже какая-то политическая демонстрация.

Все-таки пробились к университету, поспешили к мечети. Конечно, поздно, тело Телегани уже увезли. Но территория университета полна возбужденной молодежи.

Мы объяснили служителям мечети, кто мы такие и зачем приехали. Пока объяснялись, вокруг собралась толпа молодежи. С большим любопытством начали меня расспрашивать о Телегани. Я отвечал охотно, и как-то так получилось, что образовался вроде бы небольшой митинг, так как я стоял на ступеньках лестницы. Толпа прибывала, к ней подбегали все новые люди, видимо, почувствовав что-то необычное. Мои ответы переводились на персидский язык, и поскольку никаких звукоусиливающих устройств у нас не было, то парни-добровольцы передавали то, что я говорил, стоящим сзади, те – еще дальше и т. д. Тогда я произнес краткую речь о Телегани как о великом революционере, друге советской страны. Это было мое первое и последнее выступление на незапланированном митинге за границей с обращением к самой простой аудитории. Можно было и придраться – вмешательство во внутренние дела.