Помоги проекту - поделись книгой:
Акад. Н.Я. Марр требует проверки элементного анализа семантическим анализом (анализом по значению) «по законам палеонтологии речи» и далее данными истории материальной культуры.
Но как могут уточнить результаты формального палеонтологического анализа семантические законы палеонтологии речи, когда дело касается эпохи «дологического мышления»? Нормы дологического мышления вряд ли могут ограничить произвольные операции элементного анализа, данные же истории материальной культуры у акад. Н.Я. Марра сами опираются на выводы элементного анализа. Словом, палеонтологический элементный анализ не только необходимый, но и решающий момент палеонтологического исследования человеческой речи по теории акад. Н.Я. Марра.
Где, когда и кем доказано, что все слова всех языков земного шара восходят к четырем элементам (
Нигде, никем и никогда это не было доказано.
Элементы появились в теории акад. Н.Я. Марра, конечно, неслучайно; элементы – это племенные названия. Этим названиям акад. Н.Я. Марр уделял особое внимание на последних этапах изучения истории яфетических языков: чем больше языков оказывалось яфетических, тем более ограничивался исторически проверенный материал для сравнения; все чаще стали фигурировать племенные названия в качестве излюбленного материала сравнения; в названиях племен акад. Н.Я. Марр видел древнейший лексический материал. Таким путем акад. Н.Я. Марр стихийно пришел к элементам, к древнейшим племенным названиям (вначале – к двенадцати, напоследок – к четырем).
Случайный факт был возведен в норму. Логического обоснования четырех элементов акад. Н.Я. Марр, естественно, не мог дать. На неоднократные докучливые вопросы – почему именно четыре элемента, акад. Н.Я. Марр давал уклончивые ответы. Последний вариант разъяснения гласит: «Некоторые вещи доказывать нет надобности, их можно показывать… Наблюдение показывает, что есть всего четыре элемента. Почему, не знаю»[43].
Это значит: недоказуемая теорема объявляется аксиомой.
Теория, имеющая орудием лингвистического исследования палеонтологический четырехэлементный анализ, не только не есть марксистско-ленинская теория о языке, но и не может ею стать. От учения о четырех элементах идти к диалектическому материализму невозможно. Объявлять элементный анализ и связанные с ним положения достижениями советской лингвистики значит дискредитировать материалистическую науку о языке.
Насаждая элементное родство, акад. Н.Я. Марр отрицает родство языков по происхождению; выдвигая стадиальную классификацию, объявляет расовой генеалогическую классификацию: в ней, мол, языки группируются по расам. В дальнейшем «расовая» классификация квалифицируется, как расистская.
Генеалогическая классификация языков ни фактически, ни логически не связана с расовым делением, ни тем более с расизмом.
Генеалогическая классификация языков не дает никаких оснований для лженаучных реакционных расистских утверждений гобино-чемберленов и их современных англо-американских последышей.
Существование родственных языков, имеющих общее происхождение, общий исходный языковой материал и объединенных в соответствующие семьи языков, равным образом зарождение таких языков в процессе дифференциации общего языкового материала есть непререкаемый факт, который подлежит не отрицанию, а объяснению.
Общностью же происхождения объединены группы родственных языков, выделяемые внутри той или иной семьи языков. Таковы, к примеру, языки: славянские, германские, романские, иранские и т.д. в пределах индоевропейской семьи; картвельские языки – внутри иберийско-кавказских языков; финские – внутри угро-финских и т.д.
Славянские, германские, романские и другие подобные же группы языков представляют собой понятия генеалогического порядка. Эти понятия так же закономерны, как и понятие семьи языков.
В полемике с Дюрингом Энгельс писал: «… „Материя и форма родного языка“ становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если оставлять без внимания, во-первых, его собственные омертвевшие формы и, во-вторых, родственные живые и мертвые языки»[44].
Следует ли марксистско-ленинскому языкознанию отвергнуть такое родство языков по происхождению и соответственно генеалогическую классификацию? Нет, не следует. Эти понятия несовместимы с метафизической стадиальной классификацией акад. Н.Я. Марра, но вполне закономерны с точки зрения принципов марксизма-ленинизма.
Марксистско-ленинское языкознание считает закономерным формирование новых языков в процессе дифференциации. Вместе с тем оно вовсе не отрицает скрещения языков (процесс интеграции): скрещение закономерно, как один из процессов, но не единственный процесс.
Палеонтология языка, изучающая древнейшее состояние человеческой речи, в принципе бесспорна, как углубление истории, но не как средство заменить или отменить историю языка и марксистски понятый сравнительно-исторический метод.
Марксистско-ленинское языкознание не отказывается от сравнения: ни от сравнения общих корней в родственных языках, ни от сравнения типологического в языках различного происхождения.
Техника этого сравнения должна исключить произвол, установить закономерное: формулы закономерных звуковых соответствий, устанавливаемых в процессе сравнения, являются надежным контрольным средством сравнительно-исторического анализа. Напр., мегрельское
Генеалогическая классификация языков устанавливается посредством сравнительно-исторического анализа: не зная истории языков, нельзя определить их место в генеалогической классификации. Генеалогическая классификация языков продукт исторического языкознания.
Стадиальная классификация языков в теории Н.Я. Марра является отрицанием генеалогической классификации точно так же, как элементный анализ является отрицанием сравнительно-исторического анализа.
Полемизируя с Дюрингом, Энгельс лестно отзывается об историческом языкознании, созданном путем применения сравнительно-исторического метода.
«…Раз г. Дюринг, – пишет Энгельс, – вычеркивает из своего учебного плана всю современную историческую грамматику, то для обучения языкам у него остается только старомодная… техническая грамматика со всей ее казуистикой и произвольностью, обусловленными отсутствием исторического фундамента. …Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании, которое получило в последние 60 лет такое мощное и плодотворное развитие, – и поэтому-то г. Дюринг отыскивает „высоко образовательные элементы“ языкознания не у Боппа, Гримма и Дитца, а у блаженной памяти Гейзе и Беккера»[45].
Сравнительно-исторический анализ применяется Энгельсом в его работах; например, в труде – «Происхождение семьи, частной собственности и государства», где сравниваются слова, обозначающие «
Все, что добыто положительного, фактически надежного в историческом изучении языков индоевропейских, семитических, иберийско-кавказских, урало-алтайских, все, что имеется фактически точного в самой яфетической теории акад. Н.Я. Марра, обязано технике такого анализа, технике историко-сравнительного анализа.
Разумеется, этот анализ не всесилен, его методика не во всех существенных моментах уточнена. В частности, установление звуковых закономерностей наталкивается на большие затруднения, особенно при анализе мешанных (скрещенных) языков. Но это значит, что сравнительно-исторический анализ нуждается в усовершенствовании, а не в замене произвольным элементным анализом.
Марксистско-ленинская история языков должна строиться на фактах строго проверенных, точно установленных.
Факты истории языков должны освещаться методом материалистической диалектики; это – единственный метод советской науки вообще, и в частности, лингвистики. Только такая история языков будет подлинно научной. Советская история языка, материалистическая история языка, противополагается всякой иной истории языка, объясняемой идеалистически – будь то фосслеровское понимание, когда причиной изменений выступает дух, будь то позитивистское толкование, когда психологистическая социология Дюркгейма выступает в качестве базы лингвистики (Мейе), или когда лингвистика объявляется частью социальной психологии (Соссюр).
Водораздельная линия между буржуазной, идеалистической лингвистикой, с одной стороны, и советской, материалистической лингвистикой, с другой стороны, естественно, должна определяться противоположением идеализму марксистского материализма.
В яфетической теории Н.Я. Марра не дана подлинная критика принципиальных основ идеалистической лингвистики. Декларативно ополчаясь против идеализма вообще, акад. Н.Я. Марр ни слова не говорит о психологизме – об этом основном источнике идеализма в самых влиятельных течениях индоевропеистики (неограмматическое направление – Пауля, французский социологизм – Соссюра, Мейе). Остается совершенно незамеченным воинствующий идеализм Фосслера. Вовсе не затрагивается вопрос о формализме в грамматике и средствах его преодоления.
По сути дела настоящей борьбы с конкретными идеалистическими течениями в яфетической теории акад. Н.Я. Марра нет. Это и понятно, поскольку в яфетической теории Н.Я. Марра борьба ведется во имя элементного анализа, во имя стадиальной классификации, и поскольку сам акад. Н.Я. Марр не смог подняться до правильного понимания марксизма-ленинизма.
Основанная на элементном анализе яфетическая теория Н.Я. Марра не находила и не находит никакого применения в культурном строительстве народов Советского Союза. Все, что делается положительного в этом отношении (составление грамматик и словарей – школьных, исторических, – разработка норм литературного языка и т.д.), делается помимо лингвистической теории акад. Н.Я. Марра по той простой причине, что при решении указанных неотложных задач от элементного анализа нельзя ждать никакой помощи.
Мы ограничились критическим анализом лишь основных положений общелингвистической теории акад. Н.Я. Марра.
Конечно, было бы неправильно приравнивать лингвистическое наследие акад. Н.Я. Марра к элементной палеонтологии речи. Было бы несправедливо считать палеонтологию речи наиболее существенным результатом почти полувековой неутомимой творческой научной работы Н.Я. Марра.
Акад. Н.Я. Марр ценен для советской лингвистики не благодаря элементной палеонтологии речи, а несмотря на эту палеонтологию. Применяя сравнительно-исторический анализ, впоследствии им же, к сожалению, отвергнутый, акад. Н.Я. Марр поднял на большую научную высоту изучение иберийско-кавказских (яфетических) языков, выявив их богатейшую историю, равно как громадное значение народов, носителей данных языков, в культурной истории человечества.
Но у акад. Н.Я. Марра были серьезные ошибки в общелингвистических теоретических построениях. Без преодоления этих ошибок невозможно строительство и укрепление материалистической лингвистики. Если где и нужны критика и самокритика, то именно в этой области.
Перед советской языковедческой наукой стоят задачи огромной ответственности. Для решения их необходимо критически пересмотреть лингвистическое наследие акад. Н.Я. Марра и, что самое важное, перестроить научную работу в области языкознания с тем, чтобы разработать систему советской лингвистики, основанную на принципах марксизма.
6.V. 1950.
16 мая
От редакции
9 мая с.г. в «Правде» статьей проф. Арн. Чикобава «О некоторых вопросах советского языкознания» открыта свободная дискуссия в целях преодоления застоя в развитии советского языкознания. В редакцию поступил ряд статей, авторы которых излагают свою точку зрения по затронутым вопросам.
Сегодня мы публикуем в дискуссионном порядке статью академика И. Мещанинова «За творческое развитие наследия академика Н.Я. Марра».
За творческое развитие наследия академика Н.Я. Марра
Открытая «Правдой» дискуссия, посвящаемая основным вопросам советского языкознания, имеет исключительное значение для дальнейшего развития языковедения у нас в Советском Союзе. Борясь с лженаучными построениями буржуазной идеалистической лингвистики, советские ученые строят подлинную науку о языке, материалистическое языкознание на основах диалектического и исторического материализма.
В предстоящей работе мы должны в точности следовать основному ее направлению и не сбиваться с правильно взятого пути.
Направление ясно указано в трудах классиков марксизма-ленинизма, в трудах Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Широким кругам советских языковедов известно, что первым из языковедов, решительно боровшимся за внедрение в науку о языке основных положений марксистской философии, был академик Н.Я. Марр. И вот теперь возникает вопрос: нужно ли и дальше идти, развивая творческое его наследие, или же, отказываясь от него, строить материалистическое языковедение заново?
В разрешении этого вопроса у меня имеются коренные расхождения с проф. А.С. Чикобава, статьей которого начинается дискуссия.
Проф. А.С. Чикобава, крупный специалист и хороший знаток кавказских языков, сделал основной упор на те неверные и недоработанные положения, которые имеются в трудах Марра. Заслуги Н.Я. Марра им не отрицаются. Проф. А.С. Чикобава признает Марра крупнейшим знатоком грузино-армянской филологии. Но этим утверждением на первый план выдвигаются работы Марра дореволюционного периода. Советский период творчества Марра, характерный наиболее важными для нас творческими трудами уже сложившегося советского ученого, оценивается лишь отрицательно. Подчеркиваются только отдельные ошибочные его высказывания и тем самым все положительные стороны его работ остаются невыявленными. Отсюда получается впечатление, что проф. А.С. Чикобава не склонен рекомендовать труды Марра послеоктябрьского периода и хочет идти независимо от них, отвергая тем самым творческое наследие крупнейшего советского языковеда.
С таким положением трудно согласиться. Не отрицая наличие у Марра ряда ошибочных высказываний, я считаю, что не они характеризуют основные установки Марра. Эти ошибочные построения подлежат устранению, но вместе с ними вовсе не устраняется весь творческий путь Марра. Как раз наоборот. Строить подлинно марксистское языкознание без Марра я признаю для нас неприемлемым.
За последнее время в советской печати появился ряд статей, в которых отмечается тревожное положение в языковедении. Совершенно правильные указания советской печати послужили основанием для обсуждения вопросов, связанных с дальнейшим направлением языковедческих исследований. Президиум Академии наук Союза ССР, признав необходимым принятие ряда мер к устранению указанных недостатков, вынес 21 июля 1949 г. особое постановление о современном положении в советском языкознании и мерах улучшения языковедческой работы в Академии наук.
Основной недостаток, указанный прессой и установленный совещаниями языковедов, заключается в отставании работ по языковедной теории от практических задач культурно-языкового развития народов Советского Союза. Работы чисто прикладного характера велись и имеют свои положительные результаты, но вовсе не в том объеме, который требуется социалистическим строительством, поднявшим уровень экономики и культуры многих народов, прозябавших и угнетенных при царском правительстве. Увязка же этих работ с теоретическим исследованием оказалась далеко не обеспеченной.
Причиной этого отставания является также и совершенно недостаточная творческая разработка передового, строившегося акад. Н.Я. Марром на основах марксистско-ленинской методологии материалистического учения о языке, почти полное отсутствие популяризации и внедрения основ советского языкознания в практику преподавания. Следствием недостаточной научной и организационной активности учеников и последователей акад. Н.Я. Марра явилось также и то, что даже у нас в Советском Союзе имеет еще и по сей день место отражение буржуазных, идеалистических теорий в работах отдельных языковедов. Еще не окончательно изжит формально-сравнительный метод с реакционной гипотезой праязыка, продолжается изучение языковых процессов в полном отрыве от развития общества, истории народов и наций, наблюдается влияние модных теперь на Западе лингвистических построений, отражающих империалистическую политику англо-американского блока, и т.д. Решительная борьба с этими недочетами в исследовательской работе и тем более с враждебными советскому языковедению установками выдвигает как особо неотложную задачу не устранение, а, наоборот, творческое развитие учения Н.Я. Марра о языке в его основных установках, внедряющих марксистский метод в научную работу языковедов.
Н.Я. Марр первым из числа советских языковедов решительно стал на путь внедрения метода исторического и диалектического материализма в исследовательскую работу над языком. Постепенно развивая и уточняя новое учение о языке, которое он называл яфетической теорией, а в последних своих работах – материалистическим языкознанием, Н.Я. Марр неоднократно подчеркивал, что оформляемое им учение вводит в языковедение метод, не применявшийся в данной научной дисциплине, которой до того времени были чужды основные положения марксизма-ленинизма.
В работе 1931 года «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык» Н.Я. Марр точно формулирует ведущую установку своих исследований следующими словами: «Материалистический метод яфетической теории – метод диалектического материализма и исторического материализма, т.е. тот же марксистский метод, но конкретизованный специальным исследованием на языковом материале и на материалах, связанных с языком явлений не только вообще речевой, но и материальной и социальной культуры»[47].
Следовательно, материалистическое учение Марра о языке не создает какого-либо нового метода, а применяет метод, установленный и развитый учением Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Такова задача, поставленная перед собою самим Н.Я. Марром. Там, где он неуклонно следует этому заданию, он закладывает основные положения материалистического языковедения и настойчиво проводит их в исследовательской работе.
Так, Н.Я. Марр рассматривает языковые процессы в их социальной обусловленности. Поэтому историю языка того или иного народа он неразрывно связывает с историей данного народа и тем самым входит в резкое противоречие с еще и поныне господствующими на Западе установками буржуазной лингвистики, изучающей язык в его современном состоянии и в его историческом прошлом как самостоятельную и саморазвивающуюся категорию. Таким построениям буржуазной лингвистики Н.Я. Марр наносит решительный удар и опрокидывает одну за другой все ведущие установки идеалистической науки о языке. Н.Я. Марр отказывается видеть в изменениях языковых форм моменты случайности. Если, утверждает Н.Я. Марр, язык не может развиваться сам собою, то и все наблюдаемые в нем конструктивные сдвиги и частичные изменения грамматических форм получают свое объяснение на социальной почве.
Отсюда – требование, обращаемое к языковеду: изучать не только грамматическую форму как таковую, но и ее социальную значимость. Это чуждое и неприемлемое для буржуазной лингвистики требование выдвигается Н.Я. Марром как обязательное для советского языковеда. Он считает недопустимым привлечение одной только формальной стороны без ее осмысления, то есть без точного представления о том, какое социальное назначение она выполняет. Поэтому Н.Я. Марр категорически настаивает на признании порочности узко формального подхода к изучаемому языку, то есть именно того подхода, который характерен для всех школ буржуазной лингвистической науки, как старой, так и новой.
Языковую форму, утверждает Н.Я. Марр, нельзя понять без учета ее содержания, ее социальной значимости. Никакие слова и никакие грамматические формы не появляются сами собою, так как язык создается общественной средой и ею же обусловлен в своих изменениях. Тем самым в корне отвергается основная установка ведущей фигуры буржуазной лингвистики даже наших дней – Ф. де Соссюра, резко противополагающего внешнюю лингвистику внутренней. Такое деление типично для формального языковедения. Вопросы о том, как возник язык, как и кем он развивается (внешняя лингвистика), не интересуют буржуазного ученого. Для советского языковеда, признающего язык важнейшим средством общения, орудием развития и борьбы, такой подход к языку абсолютно неприемлем. Заслугою Марра является то, что он первым среди языковедов воспитывал своих учеников и последователей в этом критическом отношении к устарелым взглядам зарубежной науки.
Не меньшее значение имеет утверждение Н.Я. Марра о том, что язык, как явление надстроечного порядка, подчиняется в своем становлении и развитии материальным условиям базиса и отражает их, а потому выступает в своем грамматическом строе и семантике своего словарного состава первостепенным историческим источником. Н.Я. Марр в своих исследованиях подходит к привлекаемому материалу как историк и с этой точки зрения рассматривает периоды сложения отдельных языков, даже разных эпох и различных народов.
Он прослеживает действие скрещения отдельных языков, дающее в итоге новое качественное образование, новый язык. Если нация – не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей, то и их язык представляет собою исторически сложившееся целое, без которого немыслима национальная общность. Наличие языков, не скрещенных в своей основе, Н.Я. Марр отрицает. Этому полностью соответствует его же утверждение, что национальные языки и их предшественники не могут являться расовыми. Н.Я. Марр решительно и определенно возражает против расовой характеристики языка и тем самым опровергает расистскую теорию в языкознании. Здесь он выступает как историк, учитывающий историю развития общественных форм.
Еще в работе 1924 года «Индоевропейские языки Средиземноморья» Н.Я. Марр утверждал, что «индоевропейской семьи языков расово отличной не существует. Индоевропейские языки Средиземноморья никогда и ниоткуда не являлись ни с каким особым языковым материалом, который шел бы из какой-либо расово особой семьи языков или тем менее восходил к какому-либо расово особому праязыку… Индоевропейские языки составляют особую семью, но не расовую, а как порождение особой степени, более сложной, скрещения, вызванной переворотом в общественности в зависимости от новых форм производства, связанных, по-видимому, с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве…»[48].
Исключительное значение для дальнейшего развития языковедной науки имеет отказ Н.Я. Марра от до сих пор господствующей в буржуазной лингвистике праязыковой теории. Связывая историю языка с историей развития человеческого общества, Н.Я. Марр не мог не прийти к выводу о порочности широко распространенного в науке положения о движении языков от единства к множеству. Отдельные, малочисленные, но разбросанные на громадных территориях племена не могли, по утверждению Н.Я. Марра, иметь один общий для них язык. Более мощные языковые массивы вырабатывались позднее, когда этому благоприятствовали новые социальные условия соответствующих общественных формаций.
Отказ от праязыка является началом построения материалистического языкознания. «Язык и общество» выступает основной темой работ Н.Я. Марра. Если каждая нация и каждый народ представляют собой смешение различных слагаемых, то и их языки являются исторически сложившимися образованиями того же рода. Прослеживание сложного процесса смешения, дающего в своем итоге новое качественное состояние языков, а вовсе не поиски единого их первоисточника, ложится в основу советского языковедения.
Исторический процесс развития языков, начиная с их генезиса, рассматривается Н.Я. Марром не только в скрещении различных языков, но и в изменениях, идущих внутри самих языков. Таким образом, им прослеживаются как внешние, так и внутренние факторы. «Язык, – утверждает Н.Я. Марр, – явление социальное и социально благоприобретенное… Без образования социальных групп и потребности в организованном их общении, без согласования звуковых символов, значимостей, друг с другом и без их скрещения не могло бы возникнуть никакого языка, тем более не мог бы развиться далее какой-либо язык. В этом порядке чем больше общих слов у многих наличных теперь языков, чем больше видимой и легко улавливаемой формальной увязки языков на пространстве большого охвата, тем больше основания утверждать, что эти общие явления – позднейший вклад, что нарастания их в отдельных языках результат позднейших многократно происходивших скрещений» («Почему так трудно стать лингвистом-теоретиком», 1929 г.)[49].
Установив социальную значимость любой грамматической формы, Н.Я. Марр дает ответ на волнующий всех языковедов вопрос о том, как после отказа от праязыка можно объяснить наблюдаемые в ряде языков схождения, дающие основание относить эти языки к одной общей системе, или, по старой терминологии, «семье». Часто задается вопрос, чем объясняется «родство» языков, например, таких, как романские, германские и др., и на чем можно обосновать отнесение их к одной общей семье индоевропейских языков? Н.Я. Марр в той же, только что упомянутой работе дает в нескольких словах требуемый ответ: «родство – социальное схождение, неродство – социальное расхождение»[50].
Следовательно, родство языков не есть изначальное явление, относящееся к внеисторическим эпохам праязыка. Высказывания Н.Я. Марра в этом направлении совершенно точны и определенны: «Мы против не только существования единой прародины конкретных языков… Мы против существования каких-либо праязыков и у отдельных группировок человеческой речи, так называемой индоевропейской, семитической, или группировок более мелких, напр., в круге индоевропейском – славянской, германской, романской… Только мысль, оторванная от материально существующей действительности, может допускать, что родство русского языка с германским проистекает из общего праязыка и более того, хотя бы то, что… у французского с испанским будто одно происхождение, позволяющее-де строить их праязыки, праязык романский, праязык славянский и т.д., не говоря о научнейше сочиненном общем индоевропейском праязыке» («Из Пиренейской Гурии», 1928 г.)[51]. Первичность доисторического источника отрицается Н.Я. Марром во всех работах после 1924 года. Все же близость языков, распределяемых по группам, он не отвергает, но дает ей иное истолкование.
Из этих высказанных Н.Я. Марром положений можно сделать следующий вывод: если романские языки, в том числе французский и испанский, образовались в итоге смешения ряда других языков и дали многие моменты схождения, то в этих сблизившихся языках, названных романскими, участвовали сходные компоненты, так же как участвовали они в образовании соответствующих народов, позднее наций. Этим и обосновывается исторически образовавшееся схождение языков, классифицируемых по группам. К этим внешним признакам присоединяются внутренние, то есть последующий процесс развития уже сложившегося языка, проходящий, равным образом, вовсе не самостоятельно, силами самого языка, а на той же социальной почве. Таким образом, сближение языков по ряду внешних признаков должно рассматриваться как историческое образование.
Выводы Н.Я. Марра, сделанные в этом направлении, не только в корне расходятся с основными установками буржуазного учения о языке, но и выдвигают совершенно новые, чуждые буржуазному языковедению основы для проводимых сопоставлений. Господствующий в зарубежной лингвистике формализм, покоящийся на праязыковой схеме, неизбежно должен делать основной упор на моменты схождения, так как иначе рушится вся теория эволюционного развития речи. Марр же, рассматривающий язык и его сложившиеся системы как продукт истории человеческого общества, привлекает к анализу не только схождения, но и расхождения, обращая на последние ничуть не меньшее внимание, чем на первые. При этом и в самих расхождениях отдельных грамматических построений он устанавливает объединяющие их начала, усматриваемые в тех понятиях, которые получают в разных языках различные формы как в образовании слов, так и в способах их синтаксических сочетаний, выявляя нормы действующего сознания.
Поворот от сравнительной грамматики к строящейся с учетом данных палеонтологии речи был вызван углублением исторического подхода к самым различным языкам, число которых все увеличивалось. С палеонтологией усилилось и значение материальной культуры, хозяйства и общественности, как факторов творчества и развития речи. (Предисловие к «Классифицированному перечню печатных работ по яфетидологии», 1926 г.). Используя слова самого Н.Я. Марра, он «в своем изучении учитывает не только сходные по формальным признакам явления различных языков, но и несходные, анализом их функций вскрыв самое содержание каждого лингвистического явления, в первую голову слов, и увязав по смыслу как взаимно языки с языками вне так наз. семей, с вымышленными праязыками, так природу вообще звуковой речи с ее общественной функциею». Яфетическая теория «опирается как на непосредственный источник происхождения и дальнейшего развития… не на физиологические предпосылки технической стороны языка, т.е. лишь формально учитываемые звуки, а на явление общественного в истоке порядка, скрещение языков, зависящее от сближения общения и объединения хозяйства» («Яфетидология в Ленинградском государственном университете», 1930 г.)[52]. На этом обосновывает Н.Я. Марр свой исторический подход к языку.
Н.Я. Марр считает, что языковедение не вправе ограничивать свои исследования отдельными периодами уже развитой речи. Он указывает на то, что при таком научном подходе остается без достаточного освещения строй изучаемого языка, в котором уцелевшие архаические формы могут уходить в далекое прошлое. Буржуазная лингвистика тоже уходит в далекое прошлое, но, отрываясь от подлинной истории, восстанавливает чисто искусственным путем различные праязыковые схемы. Взамен их Н.Я. Марр, на основе палеонтологического анализа, выдвигает свое понимание генезиса человеческой речи, находящее свое обоснование не на теоретических построениях идеалистического характера, а на обширных материалах языка, истории развития общественных форм и материального производства.
Придавая особое значение семантике слов, Н.Я. Марр подробно прослеживает семантические соответствия и устанавливает случаи полярной противоположности в значимости одной и той же основы. Так, по материалам яфетических языков он устанавливает объединение одной основой таких противоположных значений, как свет и мрак, начало и конец. Причиной этого явления признается первичная многозначимость основы и получение словом нового значения при сохранении старого, созданного при иных социальных условиях его использования. Этого рода семантическим схождениям по линии единства противоположности Н.Я. Марр посвящает целый ряд работ (см. «К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем» (1931 г.), «Безличные, недостаточные… глаголы» (1932 г.), «Язык и письмо» (1930 г.) и др.).
Признавая социальную основу ведущей в развитии языков, Н.Я. Марр останавливается главным образом на тех категориях речи, которые в наибольшей степени насыщены законченным смысловым содержанием. Буржуазному языкознанию, при его самодовлеющем формализме, такая установка работ чужда. Н.Я. Марр, вразрез с основным направлением буржуазной лингвистики, взял упор на эту сторону речевой культуры, на осмысленное использование наличных языковых средств. В результате он дал совершенно новое понимание языкового строя, до которого старая лингвистическая школа дойти не могла. Детально разбирая смысловую сторону слова (семантика), Н.Я. Марр видит, что слово содержит законченное лексическое содержание, общее значение которого уточняется в его единичном значении только в строе предложения. Н.Я. Марр считается с тем, что слово вне речи не возникало. Поэтому внимание его обращается не только на значимость слова, но и на значимость грамматической формы, которую оно получает в строе предложения. Отсюда интерес Н.Я. Марра обращается и к самому предложению. Отсюда же – постановка вопроса о взаимоотношении частей речи и членов предложения. Н.Я. Марр придает особое значение изучению синтаксического строя, которому буржуазная лингвистика не уделяет достаточного внимания.
В генетическом разрезе Н.Я. Марр относит образование частей речи к более поздним периодам. Он считает, что раньше предложение должно было разбиться на свои составные части для того, чтобы выступающие в предложении слова могли получить свои морфологические показатели, характеризующие позднее образуемые части речи. Н.Я. Марр прослеживает процесс образования частей речи и резюмирует высказанные ранее утверждения: «…Части предложения уже развитой мысли выделились в части речи, которые в свою очередь стали строиться идеологически как самостоятельные единицы с оформлением не только основной своей смысловой функции, уже закрепленной однозначностью, но и служебной в строе речи» («Яфетические языки», 1931 г.)[53].
Выводы Н.Я. Марра исходят из понимания языка как явления общественного порядка, следовательно, обусловленного сознательной трудовой деятельностью человека. Поэтому отражение реальной действительности в сознании человека кладется в основу исследовательского труда советского языковеда. В связи с этим, в резком противопоставлении буржуазному языковедению ставится Н.Я. Марром проблема об отношении языка к мышлению. В основу Марром берется высказывание классиков марксизма-ленинизма: «Люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с данной действительностью также свое мышление и продукты своего мышления». «Непосредственная действительность мысли, это – язык» (
Прекрасным подтверждением высказываниям Н.Я. Марра служат языки народов Советского Союза. Они объединяются общим для всех них социалистическим содержанием, продолжая в то же время развитие своей национальной формы. Последняя насыщается новым содержанием, что ведет к его противоречивому состоянию со старой языковой формой, получающей в зависимости от этого новое осмысление, или меняющей свою форму, или заменяемой другой. Установки на диалектическое единство языка и мышления, детально разрабатываемые Н.Я. Марром на основах материалистической философии, не только коренным образом расходятся со всеми построениями зарубежного языкового формализма, но и опрокидывают их ложно-исторические и идеалистические концепции. Если оторвать язык от мышления и считать мышление особой областью, стоящей вне языковедных исследований, то само собою разумеется, что за языковедением остается одна только формальная сторона. Против такого узко взятого формализма, которым проникнута вся буржуазная школа, Н.Я. Марр решительно возражает.
Н.Я. Марр, как историк-языковед, вовсе не отрывается от изучения строя речи современных ему языков. Как раз наоборот, именно в живой речи он видит источник также и для своих исторических изысканий. Свою мысль с исчерпывающей полнотой он формулирует в докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык», опубликованном в 1931 году. В этом докладе он утверждает, что «новое учение по яфетической теории получено в результате изучения живых языков вне всяких расовых миражей, вне учета феодально-буржуазных классовых и национальных перегородок и злостных предрассудков, вне зависимости от великодержавия какого бы то ни было языка и вне классово-общественного пристрастия к мертвым классовым языкам»[55].
Изучению живых языков Н.Я. Марр придает особое значение. В них он видит тот богатый материал, который развивается на глазах исследователя. Здесь можно наблюдать тот процесс, который идет в языке, меняя его формальную сторону, и те причины, которыми обусловлен этот процесс. Именно языки нашего Союза в этом отношении наиболее показательны, так как только у нас, благодаря ленинско-сталинской национальной политике, получают все данные к своему быстрейшему продвижению языки даже малых народностей, еще недавно столь отсталых и в своей экономике и в быту, вовсе не имевших ни школ, ни письменности. Преподавание на родном языке, периодическая печать, радио, развитие художественной литературы, развитие экономики и быта ясно показывают тот источник, который продвигает речевой строй на более высокие ступени его развития.
Советский языковед получил для своих наблюдений такой материал, каким не владеет ни один языковед зарубежных стран, в особенности тех из них, которые до последнего времени еще остаются под гнетом империалистической политики. Обилие и многообразие языковых структур народов СССР раскрыли перед советским ученым широкие горизонты для его углубленного научного труда.
Н.Я. Марр, в резком отличии от буржуазных языковедов, увязывая историю языка с историей общества, уходит не только вглубь исторического процесса, но, останавливаясь на современности, затрагивает также вопрос о будущем едином языке. И тут в основу ложится не язык сам по себе, а язык, переживающий сдвиги, происходящие в обусловливающем его развитие социальном базисе. Высказываясь о едином языке будущего, Н.Я. Марр тут же приводит слова И.В. Сталина. «Для примера, – говорит Марр, – приведу часть из речи т. Сталина об отмирании национальных языков и слиянии их в один общий язык… Указанная часть из речи т. Сталина гласит: „…вопрос об отмирании национальных языков и слиянии их в один общий язык есть не вопрос внутригосударственный, не вопрос победы социализма в одной стране, а вопрос международный, вопрос победы социализма в международном масштабе… Ленин недаром говорил, что национальные различия останутся еще надолго даже после победы диктатуры пролетариата в международном масштабе“». (Цитата приведена в докладе Н.Я. Марра «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык», 1931 г.)[56].
Основы материалистического языкознания вырабатывались Н.Я. Марром не сразу. Они устанавливались по мере усиления исследовательской базы привлечением свежего материала и построением исследовательских работ, опираясь на основы марксизма-ленинизма.
Н.Я. Марр ясно видел ту внутреннюю борьбу, которую пришлось провести ему самому над самим собой, борьбу со старыми научными постановками, которые внушались ему пройденной школой и от которых он освобождался. Он видел, что и ученикам его «предстоит большая, тяжелая работа по усвоению не только новых методов, но и знаний и еще знаний, конкретных знаний, для научно состоятельной борьбы и у себя с изжитой идеологиею старой школы»[57]. Критическому пересмотру он подверг и свои собственные работы, отмечая в них существенные ошибки. Он предупреждает, что работы в особенности до 1924 года подлежат пересмотру, в частности основные установки «Яфетического Кавказа и третьего этнического элемента в созидании средиземноморской культуры» теоретически неправильны. Он признает, что «многие вопросы с тех пор настолько изменились и в освещении, более того – в самой постановке, что объяснения даются диаметрально противоположные… Ясное дело, – продолжает далее Н.Я. Марр, – что нельзя удовольствоваться прочтением той или иной яфетидологической работы… без учета того, что восполнялось, осложнялось, уточнялось или исправлялось, равно без учета того, что заменялось и отсекалось в последующих работах, на дальнейших этапах развития теории»[58]. В этой же работе 1926 года Н.Я. Марр не скрывает того, что создаваемое им новое учение о языке «с трудом высвобождается последние годы из пелен буржуазного мышления и соответственно построенной методологически научной работы»[59].
Следует иметь в виду, что те резкие сдвиги в построении научной теории, о которых упоминает Н.Я. Марр, имели место лишь в последние пятнадцать лет его жизни. В течение тридцати предшествующих лет научной деятельности, считая с появления первой печатной работы в 1888 году, Н.Я. Марр не был знаком с работами классиков марксизма-ленинизма. Этим объясняется бесплодность его попыток выйти из стесняющих его постановок учения младограмматиков, с которыми полностью он и тогда уже не мог согласиться. Такие дореволюционные узко филологические работы и ставит проф. А.С. Чикобава в особую заслугу Н.Я. Марру.
Между тем только после Великой Октябрьской социалистической революции Н.Я. Марр ясно увидел тот тупик, в котором оказались работы воспитавшей его лингвистической школы, следовательно, и его собственные. Марр не скрывал тех затруднений, которые стояли на его пути, и неоднократно отмечал те, сохранившиеся в нем самом и тормозящие движение вперед установки, которые были заложены воспитавшей его школой. Единственный выход из создавшегося сложного положения вел к ознакомлению с марксизмом-ленинизмом. На этот путь Н.Я. Марр и становится. Но и тут продолжается столкновение старых взглядов Марра с его же новыми, что ведет к частичным срывам, к высказываниям положений, от которых сам же Марр позднее отказывается.
Имеются выводы, печатно высказанные, которые Н.Я. Марр в дальнейших своих работах не повторяет и заменяет новыми. Все же, всегда самокритично относясь к своим работам, Марр в большинстве случаев исправляет свои ошибки. Прекрасным примером может служить отношение Марра к его же собственному, упомянутому выше, докладу «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в созидании средиземноморской культуры» (1920 г.). Вызвавший исключительный интерес, этот доклад, весьма показательный обилием собранного материала и его анализом, был основан на неверной предпосылке, сводящей создававшуюся средиземноморскую культуру к расселению яфетических племен, двигавшихся из Араратской долины по северному и южному берегам Средиземного моря. Яфетические племена оказались культурным пранародом, а Средиземноморье – изначальным культурным центром. Через три года Н.Я. Марр к немецкому переводу того же доклада присоединяет предисловие, высказывающее сомнение в правильности основной установки доклада, а в 1926 году, как мы уже видели выше, предупреждает читателей о необходимости критического отношения к данному труду, а во все предыдущие работы рекомендует «лучше не заглядывать» (Предисловие к «Классифицированному перечню»)[60].
В сходном положении оказались и университетские лекции «Яфетическая теория. Общий курс учения об языке», читанные в 1927 году в городе Баку и потому широко известные под наименованием «Бакинский курс». Эти лекции, как единственное пособие, дающее общий обзор яфетической теории и основных ее установок, легли в основу преподавания университетских курсов. Раскупленные в очень короткий срок, лекции потребовали переиздания. Но, содержа детальное описание устанавливаемых Марром звуковых законов и соответствий, лекции в остальной своей части представляли изложение, не всегда отвечающее установкам материалистического учения о языке, и сам же автор данного труда в 1931 году не дал согласия на его переиздание, находя необходимым коренную переработку. Следует отметить тут же, что по вине учеников Н.Я. Марра, отказавшегося от переиздания «Бакинского курса» как устаревшего, курс этот до сегодняшнего дня включается безо всяких оговорок в число рекомендуемых студентам пособий.
Правильным установкам Н.Я. Марра о необходимости в языковедной работе точно следовать методу исторического и диалектического материализма не отвечали некоторые его выводы. Таково, например, построение родословного дерева на основе морфологической классификации языков, приведенное в «Бакинском курсе» (1928 г.), где завершающим высшим звеном в современном состоянии языков признается флективный строй индоевропейской речи. Этому строю в нисходящем разрезе предшествуют один за другим флективные языки семитической группы, перед ними помещены тюркские с агглютинативным строем, еще ниже – эргативные яфетические, а в самом низу – аморфные. В итоге получилось построение, в значительной степени повторяющее обычную морфологическую классификацию, которая вовсе не чужда буржуазной лингвистической школе.
Имеются случаи неправильного использования совершенно верных установок Н.Я. Марра. Например, его требование о неразрывном изучении формы и содержания обратило его внимание на семантику слова и предложения. Отсюда Н.Я. Марр мог прийти и действительно пришел к выводу о служебном значении морфологических показателей, но ученики Марра отсюда же сделали вывод о необходимости полного выключения морфологии из числа самостоятельных разделов грамматики (моя работа «Общее языкознание», 1940 г.). Здесь забывается приведенное выше утверждение Н.Я. Марра о том, что выделившиеся части речи «в свою очередь стали строиться идеологически как самостоятельные единицы…»[61].
Совершенно правильное признание языка явлением надстроечного порядка и указание на то, что при стадиальной периодизации языкотворческого процесса необходим учет социального фактора и идущих в нем изменений, дало основание к механическому сопоставлению социальных формаций со стадиальным делением языков, т.е. к отождествлению базиса с надстройкой (ряд моих статей конца 20-х годов) и т.д.
Недостаточная ясность и недоработанность отдельных выдвинутых Н.Я. Марром положений соединяется с далеко не всегда удачными попытками его последователей дать им надлежащее истолкование. Но и у самого Н.Я. Марра имеются высказывания, не соответствующие выработанной им же основной линии. Некоторые свои выводы Н.Я. Марр, как мы видели, печатно опроверг, от некоторых он отказался, не повторяя их в позднейших работах, но в то же время не оговариваясь в печати об их принципиальной неправильности. Имеются и такие утверждения, исправить которые Н.Я. Марр не успел.
Без опровержения оставлены Н.Я. Марром такие его высказывания, имеющиеся в работах 20-х годов, как приписывание классового характера древнейшим периодам звуковой речи племен первобытной общины. Такого рода высказывания рассеяны по многим работам. Они имеются в Предисловии к «Классифицированному перечню» 1926 года: «Ведь одновременно само говорящее звуковым языком племя в отношении так называемой природной его речи разъяснилось как классовое образование»[62]. О том же говорится в работе 1928 г. «Актуальные проблемы и очередные задачи яфетической теории», где упоминается о «таких ответственных социологических проблемах, как вопрос о классовой дифференциации примитивного социального образования, которое я (т.е. Н.Я. Марр. –
Н.Я. Марр, продолжая утверждать классовый характер зарождающейся звуковой речи, придает ей особой значение, отличное от существующей речи жестами (ручной язык). В связи с этим звуковому языку придается магическое содержание, а господствующим классом признаются маги. Развивая ту же мысль в статье «О происхождении языка» (1926 г.), Н.Я. Марр приходит к выводу, что «употребление первой звуковой речи не могло не носить характера магического средства, отдельные ее слова не могли не ценить как чародейство. Ею дорожили и ее хранили в тайне, как в тайне хоронят по сей день чародейственный особый охотничий язык»[66]. Далее Н.Я. Марр говорит о переходе «устной речи в более широкое пользование из рук владевшего ею класса, по смешении различных племен-примитивов»[67]. Отсюда же делается другой вывод – о труд-магическом содержании первичной звуковой речи. Далее Н.Я. Марр переходит к установлению космического мышления. В 1931 году, в докладе «Языковая политика яфетической теории и удмуртский язык», он снова возвращается к той же теме и выделяет три стадии мышления, а именно: 1) тотемическая с линейной (ручной) производственно-магической речью; 2) космическая с социально-надстроечным миром: тотем, затем небо, солнце, земля, вода и т.д.; 3) технологическая. Здесь Н.Я. Марр связывает производственно-магическое содержание с ручной речью и ей приурочивает тотемическое мышление.
От своего старого понимания тотема Н.Я. Марр не отказывается даже в статье БСЭ «Яфетические языки» (1931 г.). Под тотемом он понимает коллективного «хозяина – владельца», наименование которого легло в основу местоимений, как выразителей самоназвания тотема (его заместители), следовательно древнейшего человеческого коллектива (род, племя). Поэтому Н.Я. Марр считает племенные названия тотемными.
Поделиться книгой: