Помоги проекту - поделись книгой:
Р. П. Сульменев – знаток географии и этнограф-любитель – хорошо знал природу и исторические памятники Сербии. Путеводитель, составленный им, вполне профессионален и чрезвычайно увлекателен, содержит интересные наблюдения и исторические очерки. Вот как там представлена столица сербского королевства: «Особенно быстро стал разрастаться Белград со времени восшествия на сербский престол Короля Петра 1-го, содействующего своим мудрым правлением культурному росту Сербского Королевства. Теперь с внешней стороны Белград стал неузнаваем, – из провинциального турецкого города он сделался красивым столичным городом: нет более деревянных домов, вылезающих на кривые немощеные, плохо освещенные улицы, с грязными закоулками и жалкими базарами. Вместо минаретов православные церкви обрисовываются своими колокольнями на небесной лазури; веселый перезвон заставил умолкнуть пронзительный голос муэдзина, призывавшего правоверных к молитве. Улицы, принявшие веселый опрятный вид, благодаря вновь возведенным красивой архитектуры зданиям выпрямлены, вымощены и освещаются электричеством. Вокруг города, вдоль его и к живописному парку Топчидер проведены трамвайные пути, по которым быстро пробегают элегантные и удобные вагончики Бельгийского общества. Повсюду оживленное движение; радостное чувство сменило апатию и уныние многовекового рабства»{687}.
Далее описывается королевский дворец со сменой дворцового караула, когда военный оркестр исполняет «несколько музыкальных пьес, и к этому времени к решетке дворца собирается обыкновенно масса гуляющих». «Двухэтажное здание дворца, или вернее правое его крыло, так как проект еще не осуществлен вполне, представляет собой копию одного из фасадов Лувра. Пять больших аркад, разделенных выступающими колоннами, увенчанными орлами, придают ему грандиозный вид. На углах главного фасада здания возвышаются легкие шестигранные куполы, с золоченными королевскими коронами наверху. Северо-западный угол украшается шестигранной башней под куполом, оканчивающимся шпицем с красующимся на нем белым орлом – символом Сербского государства. Внутри обращает на себя внимание своим изяществом художественной работы резная, из темного ореха лестница, ведущая во второй этаж, тронный в два света зал и столовая. Напротив дворца, на той же улице короля Милана помещается в небольшом одноэтажном, но красивом здании наше Императорское посольство. К наружному саду дворца примыкает здание Министерства иностранных дел, предназначенное по проекту к перестройке из него правого флигеля Королевского Дворца»{688}.
В путеводителе обращается особое внимание молодых Романовых на российское присутствие в Сербии: «Продолжение улицы Милана носит название Теразии; здесь расположены магазины города, некоторые правительственные учреждения и грандиозное здание Петербургского страхового общества “Россия”, в котором помещается лучшая гостиница “Москва” и Русско-Сербский клуб. Здание это окончено в 1907 году и строилось русскими архитекторами Бергштрессером и Карповичем. Далее улица эта называется улицею князя Михаила»{689}.
Прием русских князей императорской крови проводился в Белграде на высшем уровне, королем Петром, его сыновьями, Георгием и Александром, и дочерью Еленой. Отчет об этом можно прочитать в гоффурьерских журналах Дворцовой канцелярии Карагеоргиевичей, хранящихся в Архиве Сербии{690}.
Утром 12 июня 1910 г. на железнодорожном вокзале Белграда их встречал престолонаследник Александр Карагеоргиевич. На следующий день в 12 часов состоялась аудиенция у короля Петра, а затем торжественный обед в Российском посольстве, где присутствовали король, престолонаследник Александр, его двоюродный брат Павел, русский и болгарский посланники с женами, все министры с женами, – всего 46 человек. 14 июня король и его семья завтракали вместе с русскими гостями.
Молодые представители династии Карагеоргиевичей – Александр, Павел, Елена развлекали приехавших русских сверстников по-своему – играли в теннис, ходили в кино и до глубокой ночи катались на автомобилях{691}. Увлечение автомобилями захватило не только юношей. Принцесса Елена с нетерпением ждала в подарок от своей тети Елы – королевы Италии Елены Савойской – новую модель «мотора»{692}.
Вопрос о возможном междинастическом браке между Романовыми и Карагеоргиевичами обсуждался в российских и сербских политических кругах. Престарелый король Петр стремился поскорее женить своих сыновей, чтобы обеспечить преемственность династии. Велись активные поиски невест, что порождало порой и газетные сплетни и домыслы. Так, московская газета «Раннее утро» писала 23 июля 1908 г.: «Венские газеты сообщают, что сербский король Петр решил искать невест для своих сыновей среди дочерей американских миллиардеров. Это делается главным образом для поправления финансовых обстоятельств – ввиду того что у короля и его сыновей нет личных средств»{694}.
В России уделяли много внимания укреплению и развитию монархической системы в Сербии. Одной из важнейших задач было поддержание Россией престижа династии Карагеоргиевичей. Документы Архива внешней политики Российской империи свидетельствуют о стремлении российского МИДа нормализовать отношения династии Карагеориевичей с европейскими дворами, не желавшими признавать династию, подозреваемую в организации кровавой расправы с королевской четой Обреновичей в 1903 г. Немаловажно было и контролировать порядок престолонаследия в Сербии. В Сербии осенью 1910 г. разразился династический кризис, связанный с тяжелой болезнью престолонаследника Александра. С 26 сентября по начало декабря он находился на грани смерти и врачи не гарантировали выздоровления{695}.
Именно в это время переписка российского и сербского правительств свидетельствует о важности решения вопроса о возможном кандидате на сербский престол. В России хорошо знали ситуацию в семье Карагеоргиевичей. Брат короля принц Арсений и его сын Павел до 1903 г. были российскими подданными, имели российские паспорта, а принц Арсений числился на русской военной службе. Оба они были хорошо известны в России и считались недостойными высокого звания сербского короля.
Русский посол в Сербии категорически возражал против кандидатуры принца Павла: «Народ Сербии совсем не знает скромного, забитого, тщедушного юношу Павла, из чувства сострадания пригретого королем, но ему слишком хорошо известно неприглядное прошлое родителя принца Павла, князя Арсения Карагеоргиевича, о котором и доныне получаются здесь недобрые вести»{696}.
Ситуация становилась драматической и даже тупиковой. Премьер-министр Сербии Никола Пашич обратился к российскому руководству с предложением в случае смерти принца Александра посадить на сербский престол кого-то из русских великих князей. В России категорически отказались обсуждать этот проект, тогда Пашич заявил, что в таком случае Сербия обратится с просьбой прислать на сербский престол кого-нибудь из английских принцев.
В донесении посланника в Сербии Н. Г. Гартвига (1857–1914) от 24 октября 1910 г. эта ситуация описывается следующим образом: «В поисках за решением трудной задачи королевское правительство должно было подумать и об иной несомненно сложной комбинации, которая, однако, сама собой предстанет в случае рокового исхода болезни королевича Александра и сопряженных с этим событием тяжелых внутренних потрясений. Я говорю о возможности приглашения на Сербский престол кого-либо из членов царствующих иностранных династий. По сему поводу гг. Пашич и Милованович доверительно сообщили мне, что для спасения Сербии правительство и народ готовы прибегнуть к всемилостивейшему покровительству, повергнув к стопам Государя императора ходатайство о разрешении Августейшему члену Российского Царственного Дома принять Сербскую корону. В случае неуспеха такого ходатайства, сербы вынуждены были бы обратиться с подобною просьбою к английскому королю»{697}.
Ситуация разрешилась с выздоровлением принца Александра Карагеоргиевича. Но проблема отсутствия альтернативного наследника осталась, поскольку Александр был очень слаб. По-видимому, именно тогда созрел план выдать сестру престолонаследника – Елену Карагеоргиевич за одного из русских великих князей с тем, чтобы в случае смерти Александра она стала сербской королевой, а ее русский муж принцем-консортом, или же они стали бы регентами при их сыне.
Иоанн Константинович был впечатлительным, набожным, честным и искренним юношей, увлекавшимся сочинением духовной музыки. Его отец воспитывал своего первенца в любви и уважении к России и ее традициям. Сам Иоанн Константинович писал о своем патриотическом настроении отцу: «Я стал русским по душе человеком, не только по названию, а в действительности. Ты в этом виноват, чему я и очень рад. Поселили меня в русских комнатах, окружили всем русским, и вот результат»{698}. И далее он говорит о своем стремлении «быть достойным сыном моего Папа и не ударить лицом в грязь в лицо русского народа»{699}. Возможно именно поэтому Иоанн Константинович не очень любил поездки к своим германским родственникам, а предпочитал путешествия по России.
Константиновичи жили чаще всего в пригородах Петербурга, в своих родовых имениях Павловске и Стрельне, но при этом много путешествовали по родной стране. Они плавали по Волге, посещали северные монастыри, Крым и подолгу там жили, особенно любили свое скромное подмосковное имение Осташево.
Объяснение между молодыми людьми, по-видимому, произошло в Италии, в Милане в июне 1911 г., где у своей тетушки, королевы Италии, Елена Карагеоргиевич с 1906 г. гостила подолгу и очень полюбила эту страну.
В Государственном Архиве Российской Федерации хранятся письмах Елены к жениху, находящиеся в фонде Иоанна Константиновича. В архивных папках – плотные сиреневые листочки, полные любви и нежности, написанные летящим девичьим почерком с ошибками в русском языке, которые так огорчали и саму Елену{700}.
Визит жениха из России в Белград также отражен в гоффурьерских журналах сербского дворцового ведомства. Его встречали на вокзале в Белграде король и престолонаследник 3 августа 1911 г. Король ежедневно обедал во дворце с будущим зятем{701}. Престолонаследник и его сестра-невеста вместе с гостем с 4 по 8 августа путешествовали по Сербии на автомобиле. Они посетили Любичево, монастырь Манасию, приняли участие в съезде учителей Сербии, провели смотр войск{702}. Иоанн Константиновича 9 августа в 5:30 утра покинул Белград. А уже 17 августа король Петр Карагеоргиевич с дочерью Еленой и сыном Александром выехали в Петербург, где должна была состояться династическая свадьба.
21 августа в воскресение в Петергофе произошло венчание. О свадьбе Елены Карагеоргиевич и Иоанна Константиновича вспоминал его брат Гавриил: «Государь и тетя Оля благословили Иоанчика, императрица Александра Федоровна плохо себя чувствовала и не могла присутствовать при венчании, но все же она присутствовала при благословении»{703}.
Судя по отпечатанной типографским способом брошюре «Высочайше утвержденный церемониал бракосочетания Его Высочества князя императорской крови Иоанна Константиновича с Ее королевским Высочеством королевною Еленою сербскою»{704} свадьба была необычайно пышной и торжественной, на ней присутствовала вся царская семья, включая детей. Великий князь Константин Константинович приезду невесты сына был рад: «Пятница. 19 августа. Вчера число наших детей увеличилось. Прибыла невеста Иоанчика Елена»{705}.
Н. Г. Гартвиг сообщал 11 сентября 1911 г. в МИД А. А. Нератову из Белграда о реакции в Сербии на брак Елены Петровны и Иоанна Константиновича: «Нет, конечно, серба, который не понял бы и не оценил громадного политического значения для страны установления родственных связей между Российским Императорским Домом и Династией Георгия “Черного”, отныне получающей благодаря этим узам нравственную опору и обаяние, столь необходимое в государстве, пережившем немало потрясений из-за борьбы у престола»{706}. Он добавляет, что событие это «несомненно призвано поднять престиж ее [Сербии –
А несколько ранее заменяющий Гартвига М. М. Бибиков доносил из Белграда о значении этого брака для развития русско-сербских отношений: «Теперь же, когда династия Карагеоргиевичей породнилась с Императорским Домом, не может быть и сомнения в том, что король Петр никогда не отклонится от политики тесного единения с Россией, и в Сербии нет такой партии, которая была бы достаточно сильна, чтобы проповедовать антирусскую и антидинастическую политику»{708}.
Брак этот оказался, по-видимому, счастливым. Иоанн был хорошим мужем и отцом. Он вполне отвечал характеристике, данной ему в день двадцатилетия отцом: «Милый юноша, совсем еще мальчик, благочестивый, любящий, вежливый, скромный, немного разиня, не обладающий даром слова, не сообразительный, но вовсе не глупый и бесконечно добрый»{709}. Спустя полтора года после свадьбы Иоанн Константинович пишет родителям о жене: «Мискина[33] еще лучше стала. Я прямо не налюбуюсь ею. Благодарю Бога и тебя, Мусь, что нашли такую чудную отзывчивую для меня жену. Никто меня не понимает так, как она»{710}.
В марте 1910 г. Константин Константинович записывает в свой дневник о своей встрече в Петербурге с королем Сербии Петром: «Я провел его в мою приемную. Тут с глазу на глаз он заговорил о видах своего наследника Александра на нашу Татиану. Еще летом писали мне об этих видах, но через министерство иностранных дел ответили, что Татиана не расположена согласиться на переговоры, и я думал, что дело кануло в воду. Таким образом, Король застиг меня врасплох. Не мог же я сказать Королю, что противлюсь этому браку ввиду того, что сербская династия не достаточно утвердилась на своем шатком престоле. Сослался на Татиану, что все зависит от нее»{711}. Но Татиана вскоре вышла замуж по большой любви за князя Константина Багратиона-Мухранского{712}.
Татьяне не довелось стать королевой Сербии, но судьба все-таки привела ее в Сербию. Она бежала туда из России после гибели своего первого мужа Константина Багратиона-Мухранского и смерти второго мужа. Именно здесь, в Сербии, теперь уже в Югославии, ее сын Теймураз Константинович Багратион-Мухранский (1912–1992) получил образование. Он закончил в Белой Церкви Первый русский великого князя Константина Константиновича кадетский корпус, а «затем югославскую Военную Академию, десять лет прослужил в гвардейском конно-артиллерийском полку югославской армии, в рядах которой принял участие в войне против Германии»{713}. Несостоявшийся жених великой княжны Татианы, теперь король Югославии Александр Карагеоргиевич предоставил убежище ее семье, как и тысячам других русских беженцев.
В Белграде Татиана встретилась с вдовой своего брата – Еленой. Русская княгиня императорской крови Елена Петровна Романова после трагической гибели мужа и его родных была арестована советскими властями в Екатеринбурге, провела несколько месяцев в общей камере Пермской тюрьмы и, вырвавшись с помощью западных дипломатов из России, приехала к брату и отцу в Белград вместе с детьми, спасенными их бабушкой великой княгиней Елизаветой Маврикиевной.
Так Константиновичи – Татиана с детьми, Елена, ее сын Всеволод и дочь Екатерина – вновь оказались на Балканах. Только на этот раз путешествие было уже скорбной дорогой изгнания.
Н. Г. Струнина-Бородина. Великокняжеские семьи Петра и Николая Николаевичей Романовых в дороге[34]
Великие князья Николай Николаевич (1856–1929) и Петр Николаевич (1864–1931) Романовы были внуками императора Николая I (1796–1855), кузенами императора Александра III (1845–1894), и двоюродными дядями Николая II (1868–1918). Родились они в семье участника Крымской и впоследствии главнокомандующего российскими войсками в последней русско-турецкой войне, великого князя Николая Николаевича Романова (1831–1891) и великой княгини Александры Петровны (1838–1900), в последние годы своей жизни принявшей монашеский постриг и основавшей в Киеве Покровский монастырь.
Великий князь Николай Николаевич-младший – яркий, энергичный, решительный, боевой – сделал удачную военную карьеру, апогеем которой было принятие им поста Верховного главнокомандующего российской армии в годы Великой войны, поэтому ни один специалист, касающийся в своем исследовании этой темы, не может оставить без внимания деятельность Николая Николаевича. Даже при жизни о нем писали труды его современники{714}. Его младший брат Петр Николаевич, в свою очередь, не был столь яркой личностью. Он не добился особых успехов на армейской службе, как из-за слабого здоровья, так и вследствие того, что его больше интересовала архитектура{715}. Петр Николаевич занимался инженерным делом и в годы Первой мировой был в должности генерал-инспектора инженерных войск. Женами родных братьев Николая и Петра Николаевичей были черногорские принцессы Милица (1866–1951) и Анастасия (Стана) Николаевны (1868–1935) – тоже родные сестры. Их будущее изначально планировалось связать с Россией, поэтому они были в раннем возрасте отправлены из Черногории в Петербург для получения образования в Смольном институте благородных девиц.
Войдя в дом Романовых, эти женщины не остались незамеченными: множество слухов и сплетен ходило о них в придворных кругах, о них шептались в кулуарах, их любили и ненавидели. Примечательно, что нейтрального отношения к ним не было. Их современники обвиняли черногорских сестер во всем плохом, что случилось с Российской империей, приписывали им участие в коварном развязывании Первой мировой войны{716}. Роль этих женщин в истории Российской империи еще до конца не выяснена научным сообществом, но, безусловно, что эти дамы, приведшие ко двору последнего императора Григория Распутина, злоупотребляли российской казной в пользу своей малой родины, строили коварные планы по возведению на российский престол великого князя Николая Николаевича-младшего и способствовали свержению Николая II. К сожалению Милица и Анастасия Николаевны еще не удостоились серьезных специальных исследований, хотя их личности все же оказывались в центре внимания научных и публицистических работ как отечественных{717}, так и иностранных специалистов{718}. Некоторые аспекты их жизни и деятельности мы раскрывали в более ранних работах.{719}
В ракурсе путешествий и поездок семьи великих князей Николая и Петра Николаевичей Романовых исследуются впервые.
Главными источниками анализа стали архивные материалы: прежде всего, это личные фонды великих князей Николая и Петра Николаевичей и великой княгини Милицы Николаевны, хранящиеся в ГА РФ{720}. Далее – ценнейшие документы личного архива Сергея Васильевича Арсеньева (1854–1922), российского дипломата, полковника, чрезвычайного посланника и полномочного министра России в Черногории в 1910–1912 гг., из фондов АВП РИ{721}. Наконец, это документы из фонда короля Николы, находящиеся в библиотечно-архивном отделении Народного музея Черногории{722}. Большинство этих текстов ранее не публиковались и в научный оборот вводятся впервые.
Из опубликованных источников, отметим, особо ценными являются документы из Российского государственного военно-исторического архива: донесения русского военного агента в Черногории полковника Николая Михайловича Потапова (1871–1946), оставившего массу интереснейших данных о Черногории за время своего 12-летнего пребывания в стране (с 1903 по 1915 гг.). В обязанности военного агента Потапова (с 1906 г. – полковник, с 1912 г. – генерал-майор, с 1917 г. – генерал-лейтенант) входили как модернизация черногорской армии, так и контроль над расходованием русской военной субсидии{723}.
Мы использовали и другие опубликованные материалы{724} (в основном переписку императора и придворных особ). Некоторые интересные сведения мы почерпнули из дневников последнего российского императора{725}. Выделим отдельно ряд мемуарных источников, ярко рисующих картину придворной жизни{726}.
Первым из братьев Николаевичей женился Петр. О помолвке Милицы и Петра было объявлено 18 мая 1889 г. на званом ужине в честь черногорского князя Николы (1841–1921), отца невесты. Тогда император Александр III назвал его «единственным искренним и верным другом России»{727}. 23 мая 1889 г. Петр Николаевич, сопровождая свою невесту Милицу и ее княжеского родителя, отправился из Санкт-Петербурга в Киев, чтобы получить там благословение своей матери, великой княгини Александры Петровны. Эти события освещала пресса (например, самый популярный в Российской империи иллюстрированный журнал «Нива»){728}.
После этого обрученные отправились в Черногорию, куда прибыли 20 июня 1889 г. Петра Николаевича встретили в Цетинье с большим воодушевлением. В день бракосочетания император Александр III обратился с воззванием к народу о свадьбе черногорской княжны Милицы Николаевны Петрович-Негош и великого князя Петра Николаевича Романова{729}. Свадьба была организована по всем правилам дома Романовых. Накануне был составлен и брачный договор черногорской княжны и русского великого князя{730}.
За день до свадьбы Милицы и Петра, 25 июля, объявили и о втором бракосочетании: другая дочь черногорского князя Николы, Стана (в России ее звали Анастасией), обручилась с внуком (по дочери) императора Николая I – Георгием Романовским, герцогом Лейхтенбергским{731}. 26 июля в Петергофе состоялось венчание Милицы и Петра, на котором присутствовала вся царская фамилия.
В связи с этими торжественными событиями черногорский князь удостоился чести – император России назначил его шефом 15-го стрелкового полка, который героически отличился во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Это был очень высокий знак отличия. Кстати, Милица и Анастасия, ставшие впоследствии российскими великими княгинями, носили звание почетных офицеров русской армии{732}.
Брак Петра и Милицы оказался счастливым, в нем родилось трое детей: Марина (1892–1981), Роман (1896–1978) и Надежда (1898–1988) – ее сестра-близнец Софья умерла вскоре после своего рождения в 1898 г.
Судя по переписке великокняжеских супругов, Милица довольно часто совершала поездки по Европе – то в Берлин, то в Цетинье, то в Петербург, то в Глейхенберг. «Жена уехала святое дело делать, а я гнездышко домуру защищаю»{733}, – писал жене в одном из писем Петр Николаевич. Сам он обычно находился дома с детьми, играл с ними, затем рассказывал жене в письмах забавные, трогательные истории.
Из-за перенесенного в юности туберкулеза великий князь имел слабое здоровье и совершал поездки за границу лишь в лечебных целях, много времени проводил в приморских городах. Так, почти весь 1891 г. он провел в Каннах. При нем постоянно находился семейный врач Николай Федорович Шершевский.
Осенью 1912 г. «пороховой погреб Европы» сдетонировал, и на Балканах вспыхнула война. Великая княгиня Милица Николаевна не сидела сложа руки. Необходимость постоянной деятельности и долг перед малой родиной заставили ее отправиться в Черногорию. По дороге туда из Вены Милица писала мужу письма, сообщая обо всех известных ей обстоятельствах и об обстановке на Балканах. Великая княгиня-черногорка пристально следила за событиями, внимательно изучала прессу{734}. Ее интерес и внимание носили вовсе не поверхностный характер. Вообще, такая глубокая увлеченность политикой не была свойственна особам высокого положения. Однако в семье великой княгини балканские события живо обсуждались; даже сын Милицы, 16-летний Роман, детально изучал планы Черногории по своей настольной карте Скутари{735} – албанского города, которым столь сильно желал обладать его дед Никола, в то время уже черногорский король.
Черногорцы первыми из балканских союзников объявили Турции войну. Это произошло 25 сентября (8 октября) 1912 г., однако военные действия были отложены на следующий день в связи с празднованием дня рождения короля{736}. Военные победы черногорцев русская пресса называла «чем-то поистине чудесным», «сверхчеловеческим» и даже «победой Давида над Голиафом»{737}. В то время как черногорцы героически сражались с Турцией, в их тылу разворачивалась деятельность общества Красного Креста, которым руководила сестра русской великой княгини королевна Ксения Петрович-Негош{738}. Об этой родственной связи не забыли упомянуть и издатели журнала «Нива» (как и о формальных отношениях Романовых со всеми балканскими союзниками){739}.
Во время Первой Балканской войны (26 сентября (9 октября) 1912 г. – 17 (30) мая 1913 г.) госпиталь Красного Креста был размещен в Цетинье, столице Черногории, в здании кадетского корпуса, незадолго до того, в 1911 г., открытого под руководством В. Н. Егорьева (1869–1948)[35]. Однако уже в конце 1912 г. появилась необходимость перенести госпиталь в здание Женского института (черногорский аналог Смольного института). Решением этого вопроса занялась Милица Николаевна, втянув в свою бурную деятельность как мать – черногорскую королеву Милену, так и супруга – великого князя Петра Николаевича. Женский институт в Цетинье имени императрицы Марии Александровны[36] был открыт в 1869 г. при всесторонней помощи России и успешно действовал в течение нескольких десятилетий. Для переоборудования института в госпиталь было необходимо получить разрешение вдовствующей императрицы Марии Федоровны[37], которая курировала институт со стороны России (с черногорской стороны за деятельностью института следила королева Милена).
В письме от 30 января 1913 г. Милица писала мужу по-французски: «Мама только что телеграфировала императрице Марии Федоровне, прося ее дать согласие на переоборудование института в госпиталь. Это очень срочно, скажи Шервашидзе[38], что нужно телеграфировать приказ императрицы директрисе института Мертваго. Это дело чрезвычайной важности»{740}. Когда указание императрицы было получено, и Институт был преобразован в госпиталь для раненых, Милица осталась там работать. «Работаю весь день, размещая постоянно прибывающих раненых […] Их слишком много, помощь оказываться не успевает […] Напишу подробнее, как только будут разбиты миллионы турок»{741}, – телеграфировала она Петру Николаевичу.
Многие родственники Милицы Николаевны по материнской линии (Вукотич) принимали участие в военных действиях. Они храбро сражались, отстаивая честь своего рода и Отечества, о чем Милица рассказывала супругу в письмах{742}. В этот период великая княгиня жила войной, писала мужу лишь о боевых действиях и о родных, которых война не щадила{743}.
Помимо оказания помощи в госпитале, великая княгиня собирала материальную помощь для пострадавших в Балканских войнах. Именно к ней обращались люди, выражая восторженные чувства по поводу начала войны балканских союзников против Турции и делая пожертвования. Множество таких писем, хранящихся в личном фонде великой княгини Милицы Николаевны, были написаны именно в те годы; отправителями их являлись как частные лица, так и организации{744}.
Великая княгиня всегда находилась в курсе происходивших событий и постоянно собирала необходимую информацию. Примечательно, что временно исполняющий должность военного агента России в Цетинье (во время отъезда Н. М. Потапова в действующую армию) уже упоминавшийся полковник В. Н. Егорьев, в октябре 1912 г. докладывал последние данные о наступательных действиях черногорских отрядов (Северного и Зетского) именно на основе сведений, сообщенных ему великой княгиней Милицей Николаевной{745}.
В какой-то степени хорошая осведомленность великой княгини о подробностях военных действий объясняется и тем, что ее родственники по материнской линии – Вукотичи, храбрые воеводы, стояли во главе черногорских войск. Милица всей душой переживала за судьбу своих черногорских родственников и Черногории. И эти переживания, безусловно, выражались в ее деятельности, которая не всегда соответствовала статусу великой княгини. Возможно, столь сильное чувство патриотизма, которое мы наблюдаем у нее, было той особой чертой черногорцев, о которой пишет российская исследовательница Е. Ю. Гуськова: «Трогательной особенностью черногорца всегда была глубокая привязанность к своей земле. Покидая свой край, он всегда оставался черногорцем, был тесно связан с племенем, с селом, в котором был рожден»{746}.
Говоря о семье великого князя Николая Николаевича (младшего) и Анастасии (Станы) Николаевны, стоит отметить, что это был ее второй брак. Напомним, что с 1889 г. она была женой герцога Георгия Максимилиановича Романовского. На момент заключения брака Георгию (Юрию) тогда исполнилось 38 лет, он был вдовцом и уже привык вести легкомысленный образ жизни, имея любовниц во Франции. Ему было сложно войти в русло семейной жизни, однако указание императора Александра III о немедленной женитьбе на черногорской принцессе не обсуждалось. Первые два года супружеской жизни герцог был увлечен молодой и красивой женой-балканкой. Однако вскоре жена ему наскучила, и герцог стал все чаще уезжать во Францию под предлогом поправления здоровья, а на деле же к своей любовнице-француженке{747}. По этому поводу император Александр III, будучи убежденным защитником традиционных ценностей, однажды, не сдержавшись, высказался о поведении герцога Лейхтенбергского, находившегося в то время в Биаррицце: «А, и он там полоскал свое поганое тело в волнах океана»{748}.
Стана глубоко переживала измены мужа и его холодность, но, как преданная жена, пыталась наладить отношения. В 1903 г. Анастасия отправилась во Францию, где встретилась с доктором Филиппом, и вернулась 23 января «с письмами и добрыми известиями от “нашего друга”»{749}, – как записал в своем дневнике император Николай II. «Одно время как будто наступило “потепление”, связанное с присутствием […] доктора Филиппа. Но, в отличие от супруги, у герцога это увлечение длилось недолго»{750}. Впоследствии на вопрос, любил ли он свою жену, герцог отвечал: «Ни одного дня!»{751}. Несмотря на это, в браке родилось двое детей: Сергей (1890–1974), крестным отцом которого был Николай II, и Елена (1892–1976).
С 1903 г. началось близкое общение герцогини и великого князя Николая Николаевича. Они часто встречались в доме Петра и Милицы, и это дружеское общение переросло в глубокие чувства. Как пишет специалист по отечественной истории А. Боханов: «История их “незаконных отношений” тянулась долго. “Николаша” был без ума от своего “ангела”. Стана окружила великоростного обожателя вниманием и заботой, подарила ему “тепло своего сердца”. Она читала ему Флобера, пела французские романсы, играла по вечерам на гитаре. Великий князь всегда и всему восторгался и умилялся, порой до слез»{752}. Более того, великий князь даже порвал многолетнюю связь с актрисой Александринского театра Марией Потоцкой{753}.
Для того чтобы связать свою жизнь с Николаем Николаевичем, Стана пыталась пять лет добиться разрешения на развод. Это был непростой и весьма скандальный процесс. Анастасия Николаевна слезно жаловалась императрице Александре Федоровне на герцога, рассказывала про его измены и тяжелую супружескую жизнь, просила помочь с разводом. В свою очередь Георгий Максимилианович писал оправдательные письма Николаю II, где указывал на ее связь с великим князем Николаевичем{754}. После этого нашумевшего бракоразводного процесса и последующей помолвки герцогини Анастасии Николаевны с великим князем Николаем Николаевичем в обществе пошла «мода на разводы», как выразился французский посол в Петербурге Морис Палеолог (1859–1944). Он назвал развод «общественной язвой», замечая, что «история Анны Карениной теперь уже непонятна. А, между тем, роман написан, кажется, в 1876 г. Теперь Анна немедленно развелась бы и вышла замуж за Вронского, и на этом роман бы закончился»{755}.
Итак, в 1907 г. Анастасия Николаевна добилась развода с герцогом, но, чтобы соединиться с Николаем Николаевичем, необходимо было получить разрешение Святейшего Синода, ведь по законам церкви двое родных братьев не могут жениться на родных сестрах. Анастасия и Николай Николаевич сумели обойти и «Учреждение об Императорской Фамилии». На этот брак свое согласие дали лично императрица и император, последний записал в дневнике 11 апреля: «Обедали: Николаша, Стана и Петюша. Перед их отъездом в Крым благословили первых иконами к предстоящей свадьбе»{756}. За день до этого, 10 апреля, в Гусарском полку был дан месячный обед, который «был также мальчишником для Николаши»{757}. Уже 13 апреля Стана и Николаша уехали в Крым, где провели медовый месяц в южнобережном имении Анастасии Николаевны «Чаир»[39].
1910 год является вехой в истории Черногории. Именно тогда княжество превратилось в королевство, что пышно отмечалось в маленькой балканской стране. В августе 1910 г. обе семьи великих князей Петра и Николая Николаевичей прибыли в Черногорию, чтобы поздравить отца своих жен – Милицы и Станы – Николу Петровича-Негоша с принятием королевского титула.
Великокняжеская чета Петра и Милицы прибыла в столицу Черногории заранее и, можно сказать, неофициально, так как на Петре Николаевиче, в отличие от его старшего брата, не лежало ответственности представлять российского императора. На 15 августа назначались торжества по случаю 50-летия правления Николы Петровича и провозглашения по этому случаю Черногории королевством. На празднование съехались многие именитые гости, в том числе итальянский король Виктор-Эммануил III и его супруга Елена, дочь Николы Петровича; также сербский престолонаследник Александр Карагеоргиевич, внук черногорского правителя; болгарский король Фердинанд; греческий королевич Константин, прибывший во главе эскадры из четырех вымпелов в Антивари чуть позднее, 18 августа{758}.
По случаю провозглашения Черногории королевством Николай II решил удостоить новоиспеченного короля огромной чести, назначив его фельдмаршалом российской армии. Однако поздравительная телеграмма и приказ о назначении задержались в пути и не были оглашены в начале торжеств. Поскольку об этом назначении было уже известно великому князю Петру Николаевичу, то он настоял на том, чтобы официальный российский посланник в Цетинье С. В. Арсеньев оповестил Николу Петровича о высочайшей поздравительной телеграмме и пожаловании высокого звания, что и было исполнено. 16 августа на фамильном завтраке в королевском дворце, куда вместе с великокняжескими семьями был приглашен и Арсеньев, российский посланник доложил Николе о высокой чести, оказанной ему императором. Как после докладывал в МИД Арсеньев, король был заметно взволнован: он прослезился, обнял российского представителя и сказал, что «никакое известие не могло бы его так глубоко обрадовать, и что преданность его и черногорского народа Его Императорскому Величеству безгранична»{759}. Поздравительная телеграмма была получена на следующий день, 17 августа, в третий день праздничных торжеств, и зачитана королем вслух перед народом во время торжественного парада войск. «Восторг войск и народа при этой вести не поддается описанию»{760}, – докладывал российский посланник в МИД. В тот же день был юбилей золотой свадьбы короля Николы и его супруги Милены.
Для вручения фельдмаршальского жезла от имени императора и как его официальный представитель в Черногорию отправился великий князь Николай Николаевич с семейством. Прибыв в порт Антивари 19 августа во главе русской эскадры с супругой и ее детьми (князем Сергеем Георгиевичем и Еленой Георгиевной Романовскими – дети Станы от первого брака), Николай Николаевич был встречен черногорским народом с невероятным энтузиазмом, а его «путь от Антивари до Цетинья был как бы триумфальным шествием, не умолкали крики: “Живио Русский царь, живио Россия”»{761}. 21 августа в присутствии всего дипломатического корпуса, десанта с русской эскадры и черногорских войск, Николай Николаевич торжественно вручил черногорскому королю фельдмаршальский жезл{762}.
На следующий день в честь великого князя Николая Николаевича был устроен званый обед, на котором, кроме великокняжеских семейств, присутствовал принц Франц Иосиф Баттенбергский с супругой, личный состав русской императорской Миссии, начальник русской эскадры контр-адмирал Мальцев с командирами судов и прочие{763}.
Цетиньские торжества, приезд великого князя Николая Николаевича в качестве представителя российского императора, вызванный этим невероятный энтузиазм черногорского народа и вручение королю Николе фельдмаршальского жезла – все это изумило официальных представителей других европейских государств, которые стали интерпретировать действия России в Черногории в новом ключе. К примеру, Австро-Венгрия стала считать Черногорию «передовым послом России на Балканах»{764}.
26 августа состоялся отъезд августейших высочеств из Цетинье в Антивари. На броненосце «Цесаревич» был дан торжественный завтрак для королевской семьи, а уже в 2.30 дня эскадра снялась с якоря и направилась во Фиуме, откуда великокняжеские семьи Петра и Николая Николаевичей инкогнито направились в Вену – докладывал в МИД российский посланник{765}.
Удивительно, но эта поездка великого князя Николая Николаевича в Черногорию как официального представителя российского императора повлияла на отношение к нему императрицы Александры Федоровны. Она стала опасаться, что великий князь, так торжественно встреченный в Черногории, пользуется слишком большой популярностью в народе. Ей немало способствовали в годы Первой мировой войны великие княгини Милица и Анастасия в Киеве, где они трудились, оказывая помощь раненым и пострадавшим{766}. Там они распространяли различные картинки, лубки, брошюры с изображением великого князя Николая Николаевича во время церковных служб в честь императора{767}.
Вскоре императрица стала обвинять обеих великих княгинь в заговоре с целью свержения Николая II, возведения на престол популярного в народе и армии Николая Николаевича и заточения ее в монастырь{768}. Об этих планах писали и некоторые современники тех событий{769}. В любом случае (даже если эти планы и имели место в действительности), их не удалось осуществить: волна революции смела всех Романовых, на которых начались гонения с приходом к власти большевиков. Семьи Петра и Николая Николаевичей успели перебраться в Крым, откуда вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной в 1919 г. на корабле «Мальборо» навсегда покинули Россию.
Поначалу семьи великих князей жили в Италии, гостили у итальянской королевы Елены, младшей сестры Милицы и Анастасии. В 1922 г. переехали во Францию. Николай Николаевич по многочисленным просьбам русской эмиграции принял на себя звание председателя «Зарубежного союза русских военных инвалидов» и до своей смерти в 1929 г. претендовал на российский престол. После его смерти в Италии и Югославии был объявлен траур.
После смерти великого князя Петра Николаевича в 1931 г. и Анастасии Николаевны в 1935 г., Милица с детьми переехала снова к своей сестре королеве Елене в Италию, а после свержения там монархического режима вместе с ней бежала в Египет, где и скончалась в 1951 г.
Ее сын Роман Петрович (1896–1978) был женат морганатическим браком на графине Прасковье Шереметевой (1901–1980). В браке родилось двое детей – Николай (род. 1922) и Дмитрий (род. 1926). Сейчас князь Дмитрий Романович живет в Копенгагене, но часто приезжает в Россию. Он является одним из основателей и председателем «Фонда Романовых для России». Конечно, он считает себя Романовым, однако черногорские корни дают о себе знать. Дмитрий Романович написал и издал на английском языке несколько книг о наградах – черногорских, болгарских и греческих. Работает над книгой о сербских и югославских наградах, мечтает написать книгу о старых российских и советских, а также о медалях постсоветской России. В настоящее время является крупнейшим специалистом по черногорской нумизматике и фалеристике{770}.
Однако свой последний путь великий князь Николай Николаевич и его супруга совершили лишь недавно. 30 апреля 2015 г. останки великокняжеской четы были преданы земле в мемориально-парковом комплексе героев Первой мировой войны. С просьбой о перезахоронении Николая Николаевича-младшего и Анастасии Николаевны выступили в начале 2014 г. назад родственники великого князя Николай и Дмитрий Романовичи Романовы. Вопрос решался на уровне президента и премьер-министра Российской Федерации. Последний 1 декабря 2014 г. подписал указ о создании межведомственной рабочей группы по организации церемонии переноса из Франции и захоронения в России праха супругов. 2 апреля 2015 г. спикер Госдумы Сергей Нарышкин оповестил общественность о том, что мероприятие планируется провести в конце апреля того же года. «Перезахоронение останков великого князя, безусловно, станет заметным событием, я бы сказал даже, особым событием и для России и для всего русского мира. Ведь уже сейчас эта инициатива является одним из символов и возвращения, и сохранения исторической памяти»{771}, – отметил тогда С. Нарышкин.
Останки Николая Николаевича-младшего и Анастасии Николаевны покоились во Франции, в храме архангела Михаила в Каннах. После ряда переговоров России с французским правительством было решено перевезти останки на родину и предать их земле в часовне Спаса Преображения на территории мемориально-паркового комплекса героев Первой Мировой войны. Несмотря на то, что не все ныне здравствующие представители Дома Романовых одобрили это решение, оно все же состоялось{772}.
27 апреля 2015 г. останки великого князя с супругой были доставлены спецрейсом на аэродром Чкаловский в Московской области. Помимо министра культуры Владимира Мединского и заместителя министра обороны Николая Панкова, в состав сопровождающей останки делегации вошел двоюродный племянник великого князя – Дмитрий Романович{773}. Он сегодня является старейшиной Дома Романовых. До своей смерти 15 сентября 2014 г. старейшиной был брат Дмитрия Романовича – Николай Романович Романов, скончавшийся в Тоскане на 92-м году жизни.{774}
Три дня в Донском монастыре шло особое богослужение, а 30 апреля состоялось торжественная церемония захоронения останков великокняжеской четы, на которой присутствовали Патриарх Московский Кирилл, мэр Москвы С. С. Собянин, бывший министр культуры России М. Е. Швыдкой и многие другие общественные и государственные деятели. Собравшиеся обратили внимание на символичность того, что перезахоронение происходит в год 70-летия Победы в Великой Отечественной. Трогательной была речь патриарха Кирилла, который напомнил о двух разрушительных мировых войнах, которые произошли в одном ХХ в. и которые стали единой трагедией многих народов. «Равного этой трагедии не было никогда в истории человечества. Распавшиеся государства, разделенные народы, десятки миллионов погибших. И в каком-то смысле то, что мы сейчас совершаем, есть символический акт или частица акта преодоления всего того хаоса и разделения, которые принес нашему народу ХХ век», – сказал патриарх{775}.
Символика монарших путешествий
М. В. Лескинен. «Императорский миф» о пребывании Романовых в Финляндии: верноподданнические, историографические и фольклорные воплощения
В современной историографии принято считать, что Финляндия дважды за столетие пережила радость национального освобождения, оба раза это произошло при непосредственном участии России. В первый раз – в 1809 г., когда страна была вызволена из владычества Швеции и включена в состав завоевавшей ее Российской империи, затем – в 1917 г., когда впервые в своей истории обрела государственно-политическую независимость, без промедления признанную Российской Советской республикой (постановлением Совета Народных комиссаров, подписанным В. И. Лениным{776}). В течение 108 лет отношения Великого Княжества Финляндского и Российской Империи стремительно эволюционировали, однако все это время в финляндской общественной мысли преобладала концепция, обосновываемая несколькими поколениями историков, политиков, деятелей национального движения. Ее в кратком виде сформулировал знаменитый финляндский историк, писатель, поэт, публицист и педагог второй половины XIX в. Сакари Топелиус в самом издаваемом финском учебнике для детей: «финская нация родилась в 1809 году со словами Александра Первого на сейме в Борго»{777}. Речь императора произносилась по-французски, и в ней он использовал для определения финского народа понятие «nation», а не «population». Официальный перевод был сделан на шведский и русский языки; этот фрагмент по-русски в современном переводе звучит так: «этот народ, возведенный ныне в достоинство наций […] и управляемый согласно своим законам, гарантированных конституцией»{778}. В Манифесте о государственном устройстве Финляндии (Великого Княжества Финляндского) 1808 г. финны также названы «народом» в значении нации: «В чреде народов, скипетру российскому подвластных и единую империю составляющих, обыватели новоприсоединенной Финляндии с сего времени восприняли навсегда свое место»{779}.
Независимо от того, какую дату считать символическим началом финской нации, с точки зрения формирования национальной идентичности бесспорно, что она рождается именно в период Великого Княжества Финляндского (далее ВКФ), и что форма и стиль имперского правления, национальная политика и идеология собственно российского нациестроительства оказали самое непосредственное влияние на этот процесс.
Среди различных трактовок российско-финляндских политических отношений и представлений о русско-финских межэтнических стереотипах периода Империи важное место занимает миф, который можно назвать «императорским». В нем разные типы взаимодействия нашли как формульное (вербальное), так и образное (символическое) отражение. Речь идет о значительном комплексе нарративов XIX в., связанных с путешествиями и пребыванием самодержцев Романовых и членов их семей на территории Великого Княжества Финляндского. Часть этих источников имеет официальное происхождение (газетные и журнальные репортажи, записи в дворцовых журналах, правительственные документы, фотографии), но окончательную форму «рассказов и случаев из жизни императоров» они приобрели в устной традиции, в повествованиях участников событий с «финской стороны», из которых они были восприняты и включены в научный историографический дискурс.
Мы подвергнем реконструкции один из аспектов императорского мифа о Финляндии, а именно: его место и значение в репрезентациях российского монарха и имперской власти в отношениях «самодержец – народ его Империи», используя те версии, которые бытуют и поныне в финской культуре и историографии. Исследование строится не на текстологическом анализе исторических документов и не на выяснении их происхождения, правдивости и степени научной репрезентативности, а на установлении наиболее популярных сюжетов из всей совокупности нарративов – как достоверных, так и легендарных, прочно вошедших в современное массовое сознание финнов и русских благодаря туризму, научно-популярной и художественной литературе, информации на Интернет-сайтах и т. п. Оставляя в стороне вопрос о типичных инструментах интерпретации реальных событий с целью создания цельного и претендующего на историзм образа «Романовы и финны», мы рассмотрим данный комплекс историй как Текст, ограничившись задачей выявления явной и скрытой мотивации, важной для понимания взаимных этнокультурных стереотипов двух народов, которые остаются органической частью не только обыденных национальных предубеждений, но и научного дискурса об Имперской Финляндии.
Центральным вопросом в процессе формирования финской национальной идеи и позже – программы национального освобождения на протяжении всего XIX в. – был вопрос о правовом статусе ВКФ, определивший условия его вхождения в состав Российской Империи. Именно он стал отправной точкой политического конфликта между имперской властью и Финляндией, апогей которого пришелся на 1899 г. (Манифест Николая II), обозначив начало так называемого «периода угнетения 1899–1917 гг.» – кризисного этапа в отношениях имперской власти с ВКФ. Сложность и юридическая непрозрачность политических отношений между Финляндией, властями Империи и ее монархом заключалась в том, что они были обусловлены не только формальными, т. е.
Реконструкция истории формирования идей о независимости Финляндии, их идеологических и политических истоках и последствиях стала изучаться с новых позиций в 1970–80-е гг., ознаменовав разрыв с прежней полуторавековой историографической романтическо-патриотической традицией. Историки обратились к позициям обеих сторон финляндско-российских отношений, анализируя законодательный статус ВКФ и его место в национальной политике Империи с учетом взаимных предубеждений{783}, и за эти четыре десятилетия вопросу о восприятии российскими самодержцами органической части Империи с особым положением было уделено в финляндских трудах достаточно внимания. Попытка выявить личную позицию каждого из пяти императоров вернула в научный дискурс сведения и факты, касавшиеся пребывания в стране членов императорской семьи – с инспекционными поездками, военными смотрами, по пути в Западную Европу, на охоту и на отдых. Частная жизнь монархов, их восприятие финнов и Финляндии оказались не только значимой иллюстративной и популяризаторской частью научных монографий, но и важным элементом трактовки механизма принятия политических решений в отношении разных народов и регионов Империи. В последние 20 лет эти сюжеты привлекают пристальное внимание и российских историков – биографов династии, специалистов по национальной политике. Особой вехой стала канонизация последних Романовых, актуализировавшая интерес православных верующих к жизни и быту царской семьи, что способствует активному развитию религиозного туризма в Финляндии, где сохранилось немало памятных мест имперского периода. Новый всплеск интереса был связан и с 400-летием династии{784}.
Комплекс историй, повествований, высказываний, а также полный перечень всех географических объектов и происшествий, связанных с посещением императорами ВКФ, хорошо известен и документирован. Этим сюжетам посвящена книга Йормы и Пяйви Туоми-Никула, переведенная на русский язык{785} и являющаяся главным источником информации нашего исследования. Ее авторы подсчитали, что за столетие пятеро государей посетили Финляндию более восьмидесяти раз (34 раза с официальными визитами, 47 раз для отдыха) и пребывали в ней в общей сложности 751 день (большую часть времени – 568 дней – они отдыхали). Чаще всего ездили и дольше других (более полугода в сравнении с полуторамесячным в общей сложности пребыванием предшественников) находились в ВКФ два последних императора (260 и 366 дней соответственно), по числу официальных визитов (десять) и их длительности на первом месте – Александр III{786}.
Источниками сведений о путешествиях и посещениях самодержцами Финляндии послужили для авторов главным образом официальные отчеты, материалы финляндской и отчасти петербургской прессы, воспоминания очевидцев событий и в гораздо меньшей степени точно записанные высказывания монархов о стране и ее жителях. В целом можно говорить о том, что представленный в книге подробный перечень сюжетов и «случаев» фиксирует ряд отдельных так называемых «исторических анекдотов», содержащих «представления о представлениях». Главный акцент в них делается на реакции, впечатлениях, ремарках Романовых о Финляндии и на диалогах венценосных особ с финскими поданными. В целом все они образуют своеобразный «императорский дискурс о Финляндии», в котором очень важна именно устность, повествовательность запечатленных в памяти современников и потомков слов и поступков императоров. Даже зафиксированные на письме (например, в мемуарах членов свиты или на страницах газет), они остаются в исторической памяти лишь тогда, когда им дана определенная интерпретация, позволяющая вписать их в заданный образ, который складывается на первый взгляд «стихийно», однако соответствует принципам фольклоризации исторических анекдотов, их проникновения и бытования в массовом сознании. Без специального исследования трудно судить о том, в какой мере они отражали субъективное монаршее видение и восприятие, так же как и ответить на вопрос, стояла ли за ними продуманная позиция государя в отношении финнов или же перед нами каждый раз – конкретная бытовая ситуация с непосредственной реакцией на нее. Следует подчеркнуть, что именно коммуникативный аспект становится доминирующим в этом нарративе.
Все, сделанное и сказанное самодержцами, разумеется, сразу и однозначно трактовалось как важное, значимое, статусное – даже тогда, когда они отдыхали. Такая тенденция имеет универсальный характер и в финском «случае» нет ничего национально-специфического. Важно иное: в последней четверти XIX в., главным образом в период правления Александра III (политика которого в отношении ВКФ отличалась от предыдущего либерального царствования весьма существенно), финское национальное сознание уже в полной мере усвоило миф о своем государстве, и потому император, которому приписывалась роль личного гаранта «договора между народом и правителем» и даже «унии»{787}, рассматривался как находящийся в определенной системе обязательств в отношении финского народа. Его слова, реакции и действия маркировались и интерпретировались особым образом потому, что им приписывалось осознанное проявление позиции сторон – участников этого «диалога» правителя и подданных.
В самом фактографическом комплексе «свидетельств» можно выделить несколько видов нарратива. Во-первых, это рассказы о конкретных случаях прямого контакта императоров с жителями Финляндии, именуемыми финнами (в значении гражданской принадлежности, так как в строгом, этническом смысле эти люди вовсе не всегда принадлежали к данному этносу). Во-вторых, высказывания и суждения Романовых, зафиксированные на бумаге или приписываемые самодержцам, содержащие оценку или характеристику финнов (и как жителей страны, и как народа) в связи с пребыванием в ВКФ. Наконец, в-третьих, «признаки» их особого благорасположения к жителям региона (приезды на отдых, добрый настрой, щедрые вознаграждения, «простое домашнее» поведение и т. п.).
Повествования о случаях общения самодержцев с финнами призваны подчеркнуть, во-первых, (и это самое главное) личные качества российских правителей – такие как: забота о подданных, доступность для «простых» людей, выражающаяся в желании идти на прямой контакт с «народом», щедрость (частые вознаграждения за хорошую работу, подарки по случаям, помощь в решении финансовых проблем, компенсация причиненного по случайности ущерба), участливость и близкая дистанция при контактах. Все они вписываются в известные формы репрезентации имперской власти и способы создания имиджа государя. Упоминания об этих случаях достоверны и подробны, они составляют большую часть нарративов «императорского мифа». Все они акцентируют индивидуальные или монаршие добродетели государей и «работают» на «светскую сакрализацию» образов государя и государыни. Центральным сюжетом и лейтмотивом этих рассказов становится неузнанность монархов во время их отдыха, когда они одеты в «гражданскую одежду» и появляются с небольшое свитой и охраной или вовсе без них.
Большая часть сюжетов связана с пребыванием в Финляндии Александра III. Во всех этих случаях Романовы проявляют необыкновенную деликатность. Например, знакомство Императора в 1886 г. со старой рыбачкой по имени Фина (позже она получила прозвище «Императорской Фины») состоялось во время его рыбалки, когда «бойкая старушка» с прямолинейной требовательностью окликнула его: «Эй, мужик, иди помоги мне вытащить садок!». Она даже не поблагодарила венценосного помощника, но, позже, познакомившись ближе, часами беседовала с государем в своей «бедной хижине»{788}. Не узнают и его супругу императрицу Марию Федоровну (Дагмару), наслаждавшуюся свободой передвижения и отсутствием необходимости соблюдать строгий этикет. Это дает основание предполагать, что общественным достоянием подобная информация становилась вовсе не случайно и независимо от действительного положения дел.
Во-вторых, регулярно подчеркивается, что в периоды, когда императоры становились целью покушений террористов на своей родине, в России, и необходимость постоянной охраны ограничивала неофициальные контакты с народом, в Финляндии они представлялись абсолютно безопасными; там можно было не беспокоиться за жизнь царей. Так, по преданию, когда Александру I в г. Вааса (Ваза) в 1819 г. предложили на ночь выставить охрану, он ответил: «Я спокойно сплю под охраной финского народа. Его любовь – мой самый лучший сторож»{789}. Александр II и Александр III в летних поездках также не прибегали к услугам охраны{790}, хотя в столице (Хельсинки) и при передвижении по железной дороге меры безопасности не ослабевали{791}.
Еще одна характерная особенность рассказов о «случаях» с императорами – избирательность их места действия – отличает и рассказы о контактах с «простыми людьми»: они происходят не в столице, не в городах и крепостях, а почти всегда – на отдыхе, в дороге, в рыбацких селениях, на воде и т п. Исключением можно считать лишь посещение Хельсинкского университета, канцлерами и покровителями которого традиционно являлись русские императоры.
В устных текстах об общении монархов с крестьянами, рыбаками, лоцманами, пасторами и студентами финны наделяются приметами простодушных, «естественных» и по-детски непосредственных людей – как известно, такими качествами в эпоху Просвещения и романтизма наделялись народы и племена дикие, «неиспорченные», не достигшие уровня европейской цивилизации в полной мере или те, образ жизни которых зависел от природы. Однако подобные характеристики – чаще всего не непосредственные впечатления, а лишь отражение стереотипных свойств и черт, приписываемых жителям Финляндии русскими в XIX в., которые отчасти впитали в себя более ранние образы «чухны» – других финских племен, с которыми славяне контактировали на протяжении многих веков{792}. Вот примеры наиболее типичных и растиражированных в популярной литературе 1840–70-х годов черт финского «нрава», обусловленных «умственными способностями»: мужики «так умны, так образованны опытностью, что нередко ставят в тупик людей, которые считают себя во всем выше их и умнее»{793} или: «умственная способность у финнов развита гораздо более, чем у эстов, что доказывается разговором финнов, вообще тихим, обдуманным, метким и редко глупым, а равно и способностью их к сложным и трудным предприятиям […] а предупредительность и осторожность финнов, отклоняющая их от постройки воздушных замков […] говорит в пользу их умственного развития, неопровержимо подтверждающегося […] постоянным их желанием не обидеть кого-нибудь дерзостью и насмешкою»{794}.
В «императорском мифе» о финнах, однако, явно превалируют два этнических свойства – простодушие и отсутствие раболепия: нарушив этикет прямолинейностью, они сглаживают ее добродушным юмором – как в рассказе о поездке цесаревича и его супруги в 1876 г. Осматривая замок города Турку, Дагмара спросила, для чего в городе была построена столь большая крепость, на что возчик серьезно ответил, что это было сделано для обороны от постоянных нападений русских, но чуть позже решил исправить впечатление и добавил, подмигивая датской принцессе: «Да и датчане тоже нападали и разрушали»{795}. Такие же черты приписываются финнам почти во всех рассказах о пребывании в Финляндии Александров Первого и Третьего. Например, предание гласит, что Александр III, рыбача на реке Кюми, спросил местного мужика, чем тот занимается. Тот ответил, что рыбачит, а зарабатывает исполнением обязанностей судебного заседателя. «А ваше какое занятие?», – вежливо осведомился он в свою очередь. Собеседник ответил, что он – император всероссийский. Мужик в ответ: «Тоже дело хорошее»{796}. Один из финнов послал телеграмму в Данию (с указанием своей фамилии и города отправления), поздравив в ней с днем именин императора Александра III, находящегося с визитом у родственников жены. Несмотря на безвестность автора, она была передана по назначению.
Финны в рассказах ведут себя как обычно в любых ситуациях контакта с Романовыми, не теряя спокойствия, присутствия духа и самоуважения – даже узнав о том, кто перед ними; их манеры не меняются, они не выказывают ни страха, ни особого почтения. Их отличает чувство собственного достоинства, уверенность в своей правоте, прямолинейность, как и отсутствие привычного для русского человека лукавства, хитрости и находчивости. Они выражают эмоции без оглядки на статус собеседника. Сочетание флегматизма с открытостью вызывает симпатии монархов. Практически все участники событий – крестьяне или бедные рыбаки, но в этой крестьянской стране нет следов униженности, забитости, как нет и восторженного подобострастия, они ведут себя как равные с равными. Об этом свидетельствует, в частности, происшествие 1870 г. в Иматре, когда для того, чтобы исполнить желание великой княгини Марии Александровны сократить путь от одного водопада к другому, господа из свиты начали ломать оказавшийся на пути забор. Путь им преградили двое мальчишек – детей хозяина забора, которые не поддались на строгие внушения о том, кто именно оказал им честь, желая пройти через их землю, сломав ограждение. Дети сами разобрали его, но не оставляли господ, пока обещание восстановить его не было теми выполнено{797}.
Финны проявляют присущее им, но неизвестное диким «детям природы» чувство собственного достоинства, выработанного, как полагали российские наблюдатели, грамотностью и традициями гражданского правосознания. Вот иллюстрации: Александр II на катере проплывает мимо мыса, на котором сидит женщина. Он удостоил ее поклоном. Она лишь кивает ему в ответ, оставаясь сидеть{798}. Лоцман уверенно и не произнеся ни слова отстраняет от штурвала рулевого императорской яхты, заметив его ошибку. Рулевым был Александр III{799}. Перед нами – почти невероятная для России ситуация, демонстрирующая иное, нетипичное (в сравнении с социальными низами других народов Империи) отношение к Романовым.
Еще одна особенность российских самодержцев, прочитываемая в «императорском дискурсе», проявляется в их очень пристальном внимании к реакции финляндских подданных. Зачастую складывается впечатление, что они болезненно зависимы от нее, всерьез («по-детски») переживая из-за недостатка внешних проявлений «любви подданных к своему царю-батюшке». Вот один забавный эпизод, свидетельствующий о напряженном ожидании лояльности в 1854 г., в ходе Крымской войны. Выступавший в Хельсинском университете перед студентами государь произнес слова «Отечество в опасности!» и сделал многозначительную паузу; не понимавшие по-русски подданные зааплодировали, решив, что речь окончена. Без разъяснений данный инцидент закончился бы разгоном университета{800}. Именно поэтому поражает императоров (точнее сказать, такие эмоции приписываются им в этих текстах), отсутствие у финнов преклонения перед венценосными и богопомазанными государями. Финны видят в правителях обычных, равных им людей, исполняющих свои служебные обязанности, игнорируя их сакральный образ и особенный статус. Цесаревич Александр Александрович с женой Дагмарой в поездке 1876 г. пытался говорить с проводником по-русски, отчего вышло языковое недоразумение, насмешившее Дагмару, но рассердившее будущего монарха. Он раздраженно спросил крестьянина, знает ли тот, кто перед ним. Тот принялся внимательно разглядывать пару, но не знал, что сказать. Тогда Александр сообщил, что он – будущий Император всероссийский. Мужик не нашелся, что сказать, но не извинился и лишь заметил невозмутимо по-шведски: «Вот оно как!»{801}.
Поделиться книгой: