Помоги проекту - поделись книгой:
«Государь, – говорил Константин Александру 31 мая (12 июня), – если Вы не хотите заключить мир с Францией, тогда дайте заряженный пистолет каждому из ваших солдат и прикажите им застрелиться. Вы достигнете того же результата, который даст вам новая и последняя битва, которая неминуемо откроет ворота в вашу империю французским войскам, натренированным в боях и всегда победоносным»{553}. Александр I не прислушался к словам Константина Павловича. Но после тяжелого поражения русских войск под Фридландом 2(14) июня непосредственная опасность, грозившая России, вынудила императора начать переговоры. Они завершились 25 июня (7 июля) подписанием Тильзитского мира. Присутствовавший при этом великий князь Константин получил от Наполеона ленту Почетного легиона{554}. В сентябре 1808 г., когда происходили новые переговоры Александра I с Наполеоном, великий князь сопровождал брата в Эрфурт{555}.
Константин, который в ранней молодости стремился побывать на войне, говорил о нежелательности ведения военных действий против Франции не только в 1807, но и в 1805 гг.{556} Такое изменение его позиции можно объяснить несколькими причинами.
Во-первых, принадлежностью великого князя к масонским организациям. Масоны рассматривали войну как явление, противоречащее основной масонской заповеди о всемирном братстве. Конечно, многие масоны в силу разных причин принимали участие в войне, но обычно они в целях взаимопомощи организовывали военно-масонские ложи, чтобы «смягчать страдания, рождаемые войной, заботиться о больных и раненых». Целью войны масоны считали мир{557}.
Во-вторых, великий князь Константин высоко ценил военный гений Наполеона. Он говорил генеральному консулу и поверенному в делах Франции в Петербурге Ж.-Б. Лессепсу в 1807 г., что восхищается только Наполеоном. Великий князь хвалил ловкость и дисциплину французских войск, изучил их организацию и состав так, что даже знал каждый полк в отдельности{558}. Поэтому он не хотел участвовать в войне со своим кумиром.
В-третьих, цесаревич любил, чтобы войска выглядели образцово. А в результате войны, по его мнению, загрязнялись мундиры и терялась строевая выправка, т. е. то, что Константин ценил выше всего. Н. И. Тургенев в своих воспоминаниях писал, что Константин был очень недоволен состоянием мундиров солдат, участвовавших в заграничном походе. «Обыкновенно одежда русского солдата рассчитывалась только для парада. За границей она была приспособлена к утомительным длинным переходам и была похожа на простую одежду крестьян. Видя проходящий церемониальным маршем пехотный гвардейский стрелковый полк, покрытый славой, Константин возмутился видом солдат; более всего ему не понравилась толстая и грубая обувь. Он высказал сильное неудовольствие на неправильность строя и вскричал с досадой: “Эти люди умеют только драться!”. В его устах это была горькая критика»{559}.
Великий князь Константин Павлович принял участие в Отечественной войне 1812 г., хотя и считал, что необходимо не допустить военных действий между Францией и Россией. С этой целью он желал лично ехать во Францию для переговоров с Наполеоном{560}. С началом войны 5-й корпус, которым командовал Константин, в составе 1-ой западной армии М. Б. Барклая-де-Толли, выйдя из Дрисского лагеря, предпринял отступление к Витебску, чтобы соединиться со 2-ой армией под командованием генерала П. И. Багратиона. Многие роптали, не понимая причин отступления, в их числе был и великий князь. Очевидно, в нем возобладали чувство патриотизма и желание, чтобы война поскорее закончилась. Стесняясь присутствия оппозиционно настроенного брата императора, Барклай послал Константина из Витебска в Москву с целью ознакомления находившегося там государя с положением армии и видами главнокомандующего{561}.
В Москве Александр I предложил цесаревичу сформировать кавалерийский полк. Однако московский военный губернатор граф Ф. В. Ростопчин попросил царя не оставлять Константина в Москве. Он считал, что Великий князь для создания полка намеревался забирать всех пригодных людей и лошадей. Тогда Александр поручил Константину Павловичу организацию ополчения в Нижнем Новгороде, но тот отказался и с разрешения императора присоединился к своему корпусу{562}.
Великий князь вернулся к войскам перед вступлением в Смоленск, где, наконец, соединились 1-я и 2-я армии. В Смоленске был собран Военный Совет, и присутствовавший на нем Константин высказался за наступление. Этот взгляд разделялся большинством членов Совета, поэтому Барклай, который стал во главе двух армий после их соединения, был вынужден согласиться{563}. Барклай-де-Толли начал двигаться навстречу французам к Рудне, но, не имея точных сведений о противнике и опасаясь его обхода с Петербургской дороги или у Смоленска, он внезапно принял решение отходить к Поречью, а затем пытался вернуться обратно. Целью данных передвижений, вызывавших недовольство в армии, было не вступать преждевременно в бой с превосходящими силами французов и не удаляться далеко от Смоленска. Благодаря этому, когда стало известно о движении Наполеона на Смоленск, русские войска помешали французской армии сразу овладеть городом. Однако через несколько дней после кровопролитных боев Смоленск был оставлен и Барклай принял решение отойти к Москве{564}.
Генералы, находившиеся в оппозиции к командующему (А. П. Ермолов, Л. Л. Беннигсен, А. М. Римский-Корсаков, Н. А. Тучков, герцог А. Вюртембергский), просили Константина Павловича как брата императора, заявить Барклаю о пагубных последствиях дальнейшего продолжения отступления. В результате состоявшегося разговора Барклай решил в Дорогобуже окончательно выслать великого князя из действующей армии. Барклай предложил Константину Павловичу лично высказать Александру свои соображения, так как он, признавая их важность, все же не считал возможным изменить тактику военных действий, утвержденную императором{565}.
Из Дорогобужа Константин приехал в Петербург к Александру I. Он вновь присоединился к русским войскам в конце 1812 г.{566}, когда началось отступление французской армии. Константин Павлович командовал гвардейским корпусом, составившим после соединения русской и прусской армий союзные резервы{567}. После победы Наполеона под Бауценом 8–9 (20–21) мая 1813 г., в связи с временным прекращением военных действий, великий князь стал снова высказывать желание заключить мир. В письмах к одному из своих приближенных, графу В. Ф. Васильеву, Константин постоянно проводил данную мысль, вплоть до момента перехода войск союзников через Рейн. Сначала он мотивировал это численным превосходством французской армии над силами союзников, затем – стремлением поскорее «заживить раны нашей дорогой России» и, наконец, – убеждением, что надо вовремя остановиться. Великий князь не был одинок в своем желании мира и отрицательном отношении к продвижению русских войск к границам Франции. Те же мысли высказывали Барклай-де-Толли и ранее – М. И. Кутузов{568}.
Константин участвовал в августе 1813 г. в сражениях под Дрезденом и Кульмом (за участие в последнем он получил золотую шпагу с алмазами с надписью «За храбрость»), и 4–7 (16–19) октября того же года – в «битве народов» под Лейпцигом, за что был награжден орденом св. Георгия 2-го класса. В сражении при Фер-Шампенуазе 13(25) марта 1814 г. Константин во главе уланского и лейб-гвардии драгунского полков предпринял против французов кавалерийскую атаку, которая впоследствии была оценена как одна из самых выдающихся в истории наполеоновских войн. За это Александр I пожаловал великому князю золотой палаш «в ознаменование благоразумных распоряжений и отличного мужества»{569}.
После капитуляции Парижа и подписания Парижского мира 18(30) мая 1814 г. Константин Павлович был послан в Петербург с этим известием. Из Петербурга он отправился в Вену, чтобы также официально оповестить о заключении мира. В октябре 1814 г. цесаревич присутствовал на заседаниях открывшегося Венского конгресса. В период «Ста дней» великий князь принял участие в походе русских войск против Наполеона, но прежде чем они перешли через Рейн было получено сообщение о победе союзников под Ватерлоо. Во время Ахенского конгресса 1818 г., на котором решался вопрос о досрочном выводе оккупационных войск из Франции, Константин Павлович присутствовал на смотрах союзной армии под командованием герцога А. У. Веллингтона и корпуса графа М. С. Воронцова в Валансьене и прусских войск – в Седане. Вместе с Александром I он ездил в Париж, чтобы навестить Людовика XVIII, а также побывал в Брюсселе, где виделся с сестрой Анной Павловной и ее мужем, принцем Вильгельмом Оранским{570}.
3) С конца 1814 г. в соответствии с польскими планами Александра местом пребывания великого князя становится Варшава. После образования конституционного Царства Польского в составе Российской империи в 1815 г. Константин Павлович был назначен главнокомандующим польской армией и находился в Польше до 1830 г., являясь важным агентом российского влияния. Пребывание в Царстве Польском, которое цесаревич первоначально воспринимал как «ссылку», способствовало его сближению с польской политической элитой (особенно после заключения в 1820 г. морганатического брака с графиней Иоанной Грудзиньской, получившей титул княгини Лович). Константин стал поддерживать идею объединения Царства Польского с западными губерниями Российской империи, ранее входившими в состав Речи Посполитой{571}.
В период 1815–1830 гг. великий князь несколько раз приезжал в Петербург и Москву. Из поездки в Москву в 1818 г. Константин вынес самые благоприятные впечатления. Его очень обрадовало, как быстро восстанавливались города, пострадавшие во время Отечественной войны. Великий князь писал 24 мая 1818 г. начальнику штаба Гвардейского корпуса Н. М. Сипягину: «Дорога бесподобная и, так сказать, что шар покати, исключая нескольких станций под Москвою, и я по всей дороге разоренного ничего не видел, как будто бы и войны у нас совсем не было; один Смоленск, можно сказать, опустошением достоин еще и теперь жалости; впрочем, в Вязьме, хотя и остались знаки разорения, но приметно, сколь много уже поправлено и поправляется […]. Гжатск так отстроился, что и теперь ничего разоренного почти не увидишь, а об Москве я Вам уже и сказать не умею, сколь много в ней поправилось и в таком же виде, как нельзя лучше, и на мои глаза второй Париж». Прибыв в Москву 22 мая, Константин Павлович остановился в Кремлевском дворце, в комнатах, смежных с покоями Александра I. «Не могу отойтить от окошка, – писал далее цесаревич, – сижу и смотрю на город, любуюсь сверх того и натуральными видами Москвы, одаренными природою, и если бы употребить ту сумму, какая издержана на виды и украшения в С.-Петербурге, я не знаю, чтобы еще из того здесь было; но теперь скажу Вам, что для меня нет лучше городов, как Парижа и Москвы»{572}.
Поездки великого князя имели порой немаловажное политическое значение. Во время своего приезда в Петербург в январе 1822 г. Константин подписал отречение от прав на российский престол. Оно было составлено под нажимом Александра I и вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Константин Павлович не считал свое отречение от прав на престол окончательным и пытался взамен добиться от императора официальных полномочий по управлению Царством Польским и западными губерниями Российской империи. Он также хотел, чтобы его супруга получила титул великой княгини. Особые надежды цесаревич возлагал на личные встречи с Александром I во время маневров в Бресте в сентябре 1823 г. и осмотра крепости Замостье в октябре того же года. На этих встречах присутствовала и княгиня Лович. Но император не пошел на сделку с братом. После смерти Александра I Константин Павлович надеялся на определенные уступки в польском вопросе со стороны Николая I. Однако новый император считал, что решение этого вопроса в желаемом для Константина духе угрожает целостности Российской империи. Еще больше осложнило ситуацию выступление декабристов на Сенатской площади 14(26) декабря 1825 г. Уступая просьбам матери, в августе 1826 г. великий князь приехал в Москву на коронацию Николая I, подтверждая тем самым добровольность своего отречения{573}.
4) Единственной классической формой путешествий в жизни Константина Павловича были поездки на воды. Княгиня Лович болела чахоткой и в 1824, 1825 и 1829 гг. супруги совершили путешествия в Эмс и Карлсбад, а также нанесли визит некоторым иностранным монархам. На путевые расходы цесаревича предназначалась сумма в 100 000 рублей, выдаваемая ему удельным ведомством. В поездках Константина всегда сопровождал его внебрачный сын Павел Александров, живший вместе с отцом и княгиней Лович. С великим князем находились его адъютанты: полковники Г. А. Феньшау и К. Турно, граф Ф. К. Нессельроде, с княгиней – польские дамы из ее окружения: графиня Малаховская (1824 г.), графиня Забелло (1829 г.) За ее здоровьем следили доктор Ж.(И.) Бижель (1824 г.) и доктор Калиш{574}.
Путешествия Константина начинались в июле или августе и заканчивались в ноябре. В 1824 г. супруги провели 5 недель в Эмсе. Отсюда Константин ездил в Кобленц для осмотра строившейся пруссаками крепости. Там же цесаревич и Иоанна встретились с его родственниками – сестрой Анной Павловной и ее мужем, принцем Вильгельмом Оранским, а также королем Вюртембергским Вильгельмом I, вторым мужем великой княгини Екатерины Павловны и дядей принцессы Фредерики (Елены Павловны), жены великого князя Михаила. Потом для продолжения лечения супруги отправились в Дрезден. По пути туда путешественники останавливались в Майнце. Бывшие там австрийские войска понравились Константину больше, чем прусские. В Веймаре произошла встреча с сестрой Константина Марией Павловной и ее супругом Карлом-Фридрихом, наследным герцогом Саксен-Веймарским. Проезжая Лейпциг, Константин вновь увидел знаменитое поле «битвы народов». Из Дрездена великий князь ездил в саксонскую крепость Кенигштейн и австрийский Теплиц, чтобы посетить поле битвы под Кульмом. Свое путешествие цесаревич решил использовать в служебных целях и собрать сведения о внутреннем положении Германии и ее войсках для докладу Александру I. Опираясь на собственные наблюдения и сведения, полученные от различных лиц, Константин составил весьма любопытную записку{575}. Великий князь отмечал, что недовольство существующим порядком заметно во многих немецких государствах. Это было вызвано, по его мнению, пренебрежением к законам и легкомыслием правителей. Большое влияние на настроение общества, как полагал Константин, оказывало «вредное» университетское образование. «Душою невольно овладевает страх при мысли, что будет с миром лет через десять, если пагубные доктрины будут проповедоваться и впредь, и молодые люди, которые почерпнут подобные взгляды в университете, займут в Европе большую часть военных и гражданских мест»{576}, – писал цесаревич.
В следующем, 1825 г., Константин также составил записку о своем пребывании в Германии. 6 недель супруги провели в Карлсбаде, затем отправились во Франкфурт-на-Майне для встречи с принцессой Оранской. Потом княгиня лечилась водами в Эмсе. По приглашению короля Прусского Фридриха Вильгельма III, тестя Николая Павловича, супруги присутствовали на маневрах в Кобленце. Как и годом ранее, великий князь критически оценивал состояние прусских войск, ставя им в пример австрийские. Путешественники вернулись во Франкфурт-на-Майне, где провели 2 недели. Здесь Константин виделся с бывшей тещей – вдовствующей герцогиней Августой Каролиной Софией Саксен-Кобургской. Из Франкфурта супруги отправились в Веймар для встречи с Марией Павловной, затем побывали в Дрездене на свадьбе брата саксонского короля принца Максимилиана с лукской принцессой Марией Луизой Шарлоттой{577}.
Маршрут 1829 г. несколько отличался от предыдущих путешествий. Константин с женой и сыном принимали воды в Эмсе и по пути посетили Дрезден, Франкфурт-на-Майне, Майнц, Кобленц, Веймар. В Эмс к Константину Павловичу приезжал повидаться его шурин принц Вильгельм Оранский. Здесь же великий князь встретился и со своим бывшим воспитателем, швейцарским политическим и общественным деятелем Ф.-С. Лагарпом, которого просил повлиять на редакции французских газет, с тем, чтобы критикующие его деятельность статьи анонимных польских авторов больше не печатались. Воспользовавшись 10 свободными днями после лечения, Константин решил съездить к сестре Анне Павловне в Брюссель. Он гостил в Брюсселе 6 дней и беседовал с королем Вильгельмом I, его супругой, принцем Оранским, его сестрой Марианной, братом Фредериком, жена которого – Луиза Августа – приходилась сестрой императрице Александре Федоровне. В знак уважения Константину нанесли визит аккредитованные в Брюсселе дипломаты{578}. Пребывание в Бельгии оставило у великого князя двоякое впечатление. Сама страна и ее столица очень понравились Константину. «Итак, я был в Брюсселе и видел лучшую страну в мире, плодородную, хорошо возделанную, повсюду достаток, всеобщее благоденствие, богатство всех классов и роскошь, подобно которой я ничего не видел»{579}, – сообщал он 3(15) октября в письме к Николаю I. «Брюссель очень красив […], новые бульвары, городские украшения всякого рода превосходят все, что можно было бы сказать […] безудержная роскошь во всем: лошадях, экипажах, одежде, меблировке и прочем; в лавках всяческое изобилие. Во всей стране я видел только 4 нищих, за исключением маленьких детей, которые делают это скорее ради развлечения, чем по нужде»{580}, – писал великий князь. Но примирение интересов Нидерландов и присоединенной к ним в 1815 г. Бельгии (в 1792–1815 гг. входившей в состав Франции), отличавшихся в плане религии и языка, представляло значительные трудности. Относительный либерализм, заключавшийся в терпимости к политическим беженцам и особенно в предоставлении свободы прессе, мог, по мнению Константина, только навредить правительству. В том же письме цесаревич обращал внимание брата на неспокойную политическую обстановку во Франции и предрекал грядущие потрясения{581}.
Константин Павлович и княгиня Лович собирались отправиться на воды в Эмс и в 1830 г., но в связи с начавшейся в июле революцией во Франции остались в Варшаве. В письме к российскому посланнику во Франкфурте-на-Майне барону И.-П. Анштедту 2(14) августа 1830 г. Константин просил его лично сообщать о ходе событий во Франции, поскольку французские газеты излагали их с революционных позиций. Он считал, что «в подобных обстоятельствах каждый должен оставаться на своем посту»{582}.
Опасения Константина Павловича были не напрасны. Европейские революции 1830 г. во Франции и Бельгии оказали влияние на политическую ситуацию в Царстве Польском. Польское общество, особенно молодежь, было недовольно политикой царской администрации. 17(29) ноября 1830 г. в Варшаве вспыхнуло восстание. Упустив благоприятный момент, когда его можно было подавить, цесаревич вместе с русским гвардейским отрядом вышел из города и стал отступать к польской границе. Перейдя ее около Бреста, он соединился с 6-м пехотным корпусом генерала Г. В. Розена. Во время подавления восстания Константин сначала находился при армии, потом в Белостоке вместе с больной женой. В мае 1831 г. создалась угроза занятия Белостока со стороны перешедших границу польских войск. Великий князь с супругой переехали сначала в Слоним, затем из-за появившейся холеры – в Витебск. Но и там не удалось избежать болезни, которая стала причиной смерти цесаревича 15(27) июня 1831 г. Останки Константина были забальзамированы, около месяца гроб с его телом находился в витебском Успенском кафедральном соборе, где происходило отпевание. 31 июля гроб доставили в Гатчину, затем 13 августа – в Петербург. В течение трех дней он был выставлен в Петропавловском соборе, однако из-за опасения заражения холерой народ не допустили к прощанию с цесаревичем. 17(29) августа он был похоронен в том же соборе. Всего на несколько месяцев пережила супруга княгиня Лович. Истощенная болезнью, она умерла 17(29) ноября 1831 г., в годовщину Польского восстания, и была погребена в царскосельской католической церкви (а спустя столетие перезахоронена в Польше){583}.
Путешествия великого князя Константина как члена императорской фамилии обычно были подчинены государственным интересам и связаны с профессиональной сферой его деятельности – военной. Несмотря на служебный и официальный характер этих поездок, великий князь обладал определенной свободой действий и мог отказаться или, наоборот, инициировать свое участие в том или ином мероприятии (например, в Итальянском и Швейцарском походах). Участие в Наполеоновских войнах принесло много интересных впечатлений, познакомило с жизнью и обычаями других стран. В этом отношении еще большую роль сыграло пребывание Константина Павловича в Царстве Польском. Поездки на воды в Эмс и Карлсбад также возбудили живой интерес цесаревича. Он составил подробные описания этих путешествий, предназначенные для Александра I, в 1824 и 1825 гг. Материалы, касающиеся путешествий Константина Павловича, помогают не только уточнить некоторые недостаточно изученные детали его биографии и охарактеризовать его как личность. Эти документы являются ценным источником по военной и политической истории России и Европы конца XVIII – начала XIX вв.
Ф. И. Мелентьев. О. Б. Рихтер – летописец путешествий по России цесаревича Николая Александровича
Поездки и путешествия по России наследников престола были тесно связаны с воспитанием и образованием цесаревичей. Одним из самых способных русских престолонаследников считается старший сын Александра II – умерший в молодости цесаревич Николай Александрович{584}. Его путешествия по стране должны были стать «не одною только наглядкою туриста, а поверкою учебных доводов на мериле действительности», как мечтал об этом в 1857 г. его тогдашний наставник В. П. Титов{585}.
Непременным атрибутом поездок и путешествий по России наследника престола были так называемые журналы. Они писались состоявшим при цесаревиче лицом и с определенной периодичностью посылались императору в качестве отчета. Веде́ние журналов о воспитании маленьких великих князей являлось давней традицией в императорской семье, в которой дети были отделены от родителей{586}. Видимо, начало поденным запискам о великом князе Николае Александровиче (тогда еще не наследнике) было положено в 1847 г. письмами С. А. Юрьевича к его бывшему воспитаннику цесаревичу Александру Николаевичу{587}.
С 1858 г. обязанность составления журналов о занятиях цесаревича Николая Александровича лежала на полковнике Оттоне Бурхардовиче (Оттоне Деметриусе Карле Петере) Рихтере, которого сыновья Александра II звали на русский лад Дмитрием Борисовичем, или сокращенно «Д. Б.»{588}. Окончив Пажеский корпус в 1848 г., Рихтер участвовал в Крымской и Кавказской войнах и был награжден золотым оружием с георгиевским темляком. Даже самые скупые на похвалы современники отмечали его честность и благородство{589}. С 1858 г. он состоял при цесаревиче Николае Александровиче до смерти последнего в 1865 г. Назначение состоять при наследнике было для Рихтера важно и значимо. «8 сентября 1858 года, – начинал он свой первый журнал, – это дата, которая открывает новую эпоху в моей жизни»{590}. А уже через месяц цесаревич писал в дневнике о Рихтере: «Это мой истинный друг»{591}.
С 1858 г. Рихтер сопровождал цесаревича Николая Александровича в его поездках и путешествиях. Терминологически эти понятия отличались друг от друга. Для понимания разницы между ними следует учитывать мнение современных исследователей, которые отмечают условность любой типологии путешествий, потому что ее критерии неизбежно пересекаются друг с другом{592}. Ярким примером такого пересечения оказываются путешествия по России царских сыновей. «Представительский вояж, – пишут Е. Г. Милюгина и М. В. Строганов, – был для наследника престола не только репрезентативным путешествием (будущий император представлялся России), но и ученым или познавательным путешествием, поскольку этим проектом заканчивалось его школьное обучение (и на самом деле, наследник престола изучал и открывал для себя возможные ресурсы подвластной ему страны). Вместе с тем это же путешествие можно рассматривать и как развлекательную или каникулярную прогулку, так как это путешествие находилось в конце академического курса […] А поскольку историческая составляющая в представительском вояже наследника престола занимала немалое место, путешествие его можно с равным успехом назвать и археологической экскурсией»{593}.
Несмотря на содержащуюся в этом размышлении модернизацию некоторых аспектов августейших путешествий, оно подводит к необходимости прислушаться к тому, как эти путешествия классифицировались их организаторами. Судя по делопроизводству Собственной конторы детей их императорских величеств рубежа 1850–1860-х гг.,
В непосредственной связи с длительностью перемещения в пространстве находилась финансовая сторона вопроса. Так, членам свиты, чинам и служителям, которые отправлялись вместе с наследником в
Написанные во время путешествий журналы были более богаты путевыми подробностями, чем аналогичные описания поездок, ведь в последнем случае значительный объем текста оказывался посвященным не перемещению в пространстве, а «пребыванию» в конкретном населенном пункте. Поэтому наиболее любопытными журналами О. Б. Рихтера представляются те, которые он написал в процессе путешествий по России с цесаревичем Николаем Александровичем в 1861 и 1863 гг. Во время первого путешествия наследник в сопровождении небольшой свиты побывал в Москве, Владимире и Нижнем Новгороде, откуда по Волге отправился в Казань. В 1863 г. цесаревич совершил плавание по Волге и Дону, а также посетил Крым и Закавказье. Насыщенность маршрутов предполагала яркие путевые впечатления, которые фиксировал Рихтер.
Новые впечатления нередко казались путешественникам комичными. Однако тактичный Рихтер поначалу опасался шутить в тексте, предназначенном для прочтения не столько его спутниками, сколько самим императором. По просьбе Рихтера это опасение постарался развеять цесаревич Николай Александрович, писавший отцу в 1861 г.: «Д. Б. сначала не решался писать тем юмористическим тоном, который мы, наконец, убедили его принять для описания разных более или менее забавных и оригинальных случаев, составляющих так часто всю прелесть дороги». «Не правда ли, милый Папа, – продолжал наследник, – мы имели
Действительно, журналы Рихтера свидетельствуют, что описания августейших путешествий могли быть не только официозными или сатирическими (как под пером А. И. Герцена{598}), но и ироническими. Свойственную Рихтеру легкую насмешливость отмечали знавшие его современники, а Б. Н. Чичерин вспоминал, что тот «любил отпускать плохие каламбуры»{599}. Впрочем, журнал полковника был оценен Александром II, отвечавшим старшему сыну: «Поблагодари Рихтера за журналы, которые мы читали с любопытством»{600}.
Одним из самых занимательных эпизодов показалось членам императорской семьи поведение цесаревича Николая Александровича на прощальном обеде в Нижнем Новгороде 14 августа 1861 г., описанное Рихтером. Цесаревич встал из-за стола до окончания обеда, чем лишил всех присутствующих возможности отведать десерт. «Зачем между нами не было 2-го Гогарта, чтоб схватить различные выражения лиц, – патетически восклицал Рихтер, – тут было смятение, невозмутимое спокойствие, живой упрек, обманутые надежды, удивление, одним словом, картина, достойная карандаша великого художника». Описание обеда, «на котором Н[иколай] А[лександрович] отличился», вызвало «самое сильное одобрение» у его братьев, которым Рихтер позже читал журнал путешествия{601}. «Выходка на нижегородском обеде» позабавила и императрицу Марию Александровну, написавшую об этом старшему сыну{602}. Впрочем, цесаревич быстро исправил свой промах. Уже в Казани он позволил сотрапезникам «совершенно спокойно насладиться не только пирожным, но даже и десертом»{603}.
Несмотря на иронично-юмористический характер, журналы Рихтера стали основой для официальных сообщений в печати о путешествиях цесаревича Николая Александровича. Так, статьи под названием «Путешествие Государя Наследника Цесаревича», появившиеся в сентябре 1861 г. в газете «Северная пчела», имели дословные совпадения с журналом Рихтера, хотя очевидно, что текст оригинала был расширен за счет дополнительных деталей, а также подвергся редактированию{604}.
Журнал Рихтера послужил началом и для «Писем о путешествии Государя Наследника Цесаревича по России от Петербурга до Крыма». В 1863 г. цесаревича Николая Александровича сопровождали профессора И. К. Бабст и К. П. Победоносцев. Они посылали описания путешествия своего бывшего ученика в ставшую чрезвычайно популярной газету «Московские ведомости». На следующий год Бабст и Победоносцев дополнили газетные публикации и выпустили их под одной обложкой, поставив свои подписи под предисловием к книге{605}. То обстоятельство, что Бабст и Победоносцев присоединились к свите путешествовавшего цесаревича лишь через 11 дней после его отплытия из Петербурга, не помешало исследователям считать авторами «Писем о путешествии» исключительно профессоров{606}. Однако сопоставление первых двух глав «Писем» с журналом Рихтера приводит к выводу о несомненной зависимости текста Бабста и Победоносцева от посланий состоявшего при наследнике полковника.
Так, Рихтер с иронией писал Александру II, что наряд увиденных им шлиссельбургских крестьянок «чрезвычайно дорог, если верить тому, что жемчуг, украшающий повойники, настоящий»{607}. Слова Рихтера были немного отредактированы для газетной публикации, а затем попались на глаза А. И. Герцену. Сам любитель каламбуров, Герцен не распознал иронии и решил, что «летописец путешествия наследника» посчитал жемчуг неподдельным{608}. Шутка Рихтера, адресованная императору, не соответствовала канону описаний августейших путешествий и поэтому была непонятна широкой аудитории.
Путевая корреспонденция цесаревича Николая Александровича также была неясна без журнала Рихтера. «Ездил с дамами и старым бардом в Соломенное[17]», – лаконично телеграфировал наследник Александру II из Петрозаводска 16 июня 1863 г.{609} «Из твоей депеши, – писал брату 16-летний великий князь Владимир Александрович, – мы никак не могли понять, что ты подразумеваешь под старым бардом. Только поняли, получив журнал»{610}. В журнале же Рихтер подробно описал встречу цесаревича со слепым сказителем былин, которого слушали путешественники во время поездки на пароходе в живописно расположенное село Соломенное{611}.
В ходе путешествий цесаревич Николай Александрович общался с широким кругом людей, начиная с губернаторов и заканчивая крестьянами. Встречи с ними нашли отражение в журнале состоявшего при наследнике полковника, а описания этих встреч были не лишены комичности. Так, в 1863 г. крестьяне Владимирской губернии никак не могли определить, кто из приехавших офицеров был царским сыном. Сопровождавший цесаревича художник А. П. Боголюбов предложил одной из крестьянок отгадать, «который из двух сидевших в коляске наследник». «“Должно быть, молоденький, – отвечала она, – он такой пригоженький, другой бородатый, непригожий, да и поподлее”. Я попрошу позволение не называть другого», – смеялся Рихтер, так как именно он находился в одном экипаже с цесаревичем{612}. «Комплимент бабы» рассмешил и императрицу Марию Александровну{613}. Аналогичный случай произошел в 1861 г. в московском Новодевичьем монастыре, который накануне визита наследника посетил его брат
Эти случаи показывают, что «неузнаваемость» августейших особ во время их путешествий была не только типологическим фольклорным клише, но и имела место в действительности. Вероятно, свою роль в этом играло низкое качество многочисленных изображений членов Российской императорской фамилии, а также то, что народные представления о высочайших особах далеко не всегда были верными. Так, крестьянин Кинешемского уезда Костромской губернии Власий Васильев, адресуя в 1863 г. свое прошение наследнику, обращался к нему по имени его отца: «Ваше императорское высочество великий князь Александр Николаевич!»{615}
Однако, как правило, цесаревича Николая Александровича быстро узнавали. Каждому хотелось увидеть царского сына, ведь, как уверяли спутников наследника в Чебоксарах, «цари к нам не ездят, только патреты доходят»{616}. Скопления людей нередко приводили к давке. «Москвичи любят делать опыты над упругостью ребер приезжих, – с неизменным юмором вспоминал Рихтер в 1866 г. в письме Б. Н. Чичерину. – Знаю это по опыту и удивляюсь, что уцелел»{617}. Тем не менее выражение народных чувств приятно поражало спутников наследника. «Не берусь описывать восторга и криков встречавших цесаревича, с каждым городом это увеличивается, так что скоро я не буду находить выражений, подходящих к действительности», – писал Рихтер в 1863 г. из Ярославля{618}.
Образ наследника, выведенный пером Рихтера, выглядел чрезвычайно привлекательно. Цесаревич Николай Александрович проявлял внимание к подданным своего отца и старался исполнять его наставления. Благодаря депутацию жителей Белозерска, писал Рихтер, «цесаревич внятно и громко отвечал, высказав, очень удачно, в немногих словах то, что ваше величество поручило цесаревичу говорить в подобных случаях»{619}. Великий князь проявлял сочувствие к тем, несчастью которых становился свидетелем, и нередко конфузился, посещая женские учебные заведения, что казалось естественным для молодого человека его возраста.
Обилие симпатичных черт в образе цесаревича, видимо, вынуждало автора журнала описывать их посредством передачи чужой речи. Так, Рихтер цитировал услышанный им разговор двух дам: «Ну, пойдем же, ведь ты видела его? Ну, он миленький, теперь пойдем спать»{620} и реплики женщин: «Приведет ли Бог его увидеть еще раз, дайте нам на него поглядеть»{621}. Особую роль играло одобрение народом действий наследника. В 1861 г. цесаревич спрыгнул в трюм баржи, «не дождавшись сходни». «Мне, – писал Рихтер, – удалось слышать лестный отзыв, вызванный этим подвигом: “Ишь ты, совсем не форсистый”»{622}. Довольный наследник писал императрице Марии Александровне: «“Не фарсистый в[еликий] князь” останется моим нижегородским почетным титулом, которым я вправе гордиться»{623}. Журнал Рихтера становился, таким образом, инструментом формирования самосознания цесаревича, который смотрел в журнал будто в зеркало и воспринимал себя через призму данных в журнале оценок. Это еще раз объясняет взятую Рихтером вольную тональность и старание избежать формализма в повествовании.
В современной исследовательской литературе описания августейших путешествий часто рассматриваются в качестве одной из форм репрезентации монархии{624}. Однако изучение бытования журналов Рихтера показывает, что в данном случае образ путешествовавшего наследника и встречавшей его России создавался в первую очередь не для широкой публики, а для членов Российской императорской фамилии. Отправившись в сентябре 1863 г. в путешествие по России, Александр II получил журнал Рихтера, а затем послал его великим князьям Александру и Владимиру Александровичам в летнюю императорскую резиденцию с карандашной надписью: «По прочтении положить на мой стол в кабинете в Ц[арском] С[еле]»{625}.
«С большим интересом читаем журнал Д. Б. и восхищаемся его красноречием», – писал великий князь Владимир Александрович старшему брату{626}. «Браво Рихтеру и его журналу», – восклицала императрица Мария Александровна{627}. Цесаревич же, как он писал матери в 1861 г., старался «составлять письма так, чтобы они, говоря во многом то же, что и журнал Рихтера, в то же самое время говорили еще и другое и представляли разнообразие»{628}. Впрочем, в 1863 г. наследник писал великому князю Александру Александровичу, что он и его спутники «набрались стольких впечатлений, видели так много любопытного, что рассказывать подробно и обстоятельно можно только в журнале, подобном журналу Д. Б.»{629}.
Обилие подробностей в журналах Рихтера имело и педагогическое значение. Воспитательные усилия состоявшего при наследнике полковника были направлены, в частности, на формирование у великого князя чувства долга и понимания собственных обязанностей. В конце путешествия 1861 г. Рихтер и попечитель наследника граф С. Г. Строганов «имели очень серьезный разговор» с цесаревичем и «выразили надежду, что он примется настоящим образом за работу в Царском Селе и что путешествие и неизбежное рассеяние не будут иметь влияния на занятия»{630}. Прочитав эти строки и зная, что их будет читать его отец, Великий князь Николай Александрович постарался оправдать надежды Рихтера, Строганова и, в конечном счете, Александра II, писавшего сыну: «Надеюсь, что путешествие твое послужит тебе в пользу для будущей
Несмотря на то, что Рихтер выполнял педагогические функции, между ним и его подопечным были самые теплые отношения. Так, например, по словам Рихтера, 1 августа 1863 г. «его высочество со всеми спутниками разбудил меня серенадою, узнавши, что это день моего рожденья; я чрезвычайно был тронут любезным вниманьем»{633}. «В духе», «очень терпелив», «отличный товарищ в путешествии», – характеризовал Рихтера наследник в письме к матери{634}. Близость и доверие цесаревича и Рихтера отмечали современники. «Я внимательно всматривался в их отношения и не мог ими налюбоваться, – вспоминал Б. Н. Чичерин, – с одной стороны постоянная, неусыпная заботливость, преданность без малейшего угождения, мягкость без уступчивости, неустанное стремление воздержать все мелкое и дурное, направить молодую душу на все хорошее, внушить искреннее и благородное отношение к людям и вещам; с другой стороны горячая, нежная, почти женская привязанность, самое чуткое внимание, самая ласка, в которых ясным пламенем светилась чистая и любящая душа привлекательного юноши. Глядя на них, – заключал Чичерин, – нельзя было не полюбить того и другого»{635}.
Однако ранняя смерть цесаревича Николая Александровича в 1865 г. прервала его отношения с Рихтером, а путевые журналы, которые тот вел, вместо веселых воспоминаний стали вызывать грусть о подававшем надежды юноше. В конце 1865 г. князь В. П. Мещерский, собиравшийся составить очерк жизни покойного цесаревича, просил у императора разрешения пользоваться журналами путешествий наследника «для заимствования некоторых в них подробностей»{636}. Судя по всему, этот очерк так и не увидел свет, однако значение журналов О. Б. Рихтера для изучения воспитания и образования одного из самых способных наследников российского престола трудно переоценить. Живой и иронический характер журналов не помешал им послужить основой официальных отчетов о путешествиях цесаревича, хотя в первую очередь эти тексты были предназначены для императорской семьи. Александр II, императрица Мария Александровна и молодые великие князья с удовольствием читали журналы Рихтера, чей своеобразный стиль, как кажется, замечательно передает атмосферу, в которой складывались представления цесаревича Николая Александровича о России.
О. В. Соколовская. В гостях у королевы эллинов Ольги: вторая половина XIX – начало XX вв.[18]
Королева эллинов Ольга, урожденная великая княжна Ольга Константиновна (1851–1926), дочь великого князя Константина Николаевича (1827–1892), еще в 1867 г. в 16-летнем возрасте была выдана за молодого греческого короля Георга I (1845–1913)[19]. Полюбив свою новую родину – Грецию, прекрасно зная ее народ и язык, она все же очень скучала по России. Поэтому гости, особенно члены ее большой императорской семьи, всегда были для нее истинной отрадой. Ольга Константиновна слыла очень общительным, умным, доброжелательным человеком и радушной хозяйкой, но добраться из Санкт-Петербурга в Афины в те времена было нелегко: кружным путем через Европу, затем из итальянских портов по морю; и второй вариант – на поезде до Крыма, а потом на корабле до Пирея. Гораздо чаще родственники встречались в Европе, и лишь немногие приезжали в Грецию.
Гостей принимали в королевских дворцах в Афинах и на о. Корфу, а чуть позже в летней резиденции, расположенной недалеко от столицы – Татое. Афинский дворец (в котором ныне заседает парламент) представлял собой массивное четырехэтажное здание с небольшим портиком в центре. Он был построен в 1830-е годы баварскими архитекторами, которых привез с собой 17-летний принц Оттон, ставший королем Греции[20]. Автор знаменитого «Путешествия на Восток» князь Эспер Ухтомский так описывал дворец в 1890 г.: «Простотой и спокойствием веет от королевского столичного местопребывания – Базиликона. Массивный беломраморный дворец с колоннами […] высится над главной площадью, окаймленной лучшими гостиницами и кофейнями. К площади спускается бульвар, по которому постоянно движется много народа. В четырехугольнике между растущими олеандрами, мягко стелется мурава. За резиденцией их величеств поднимается благородно очерченная гора Ликабет с часовнею св. Георгия. […] Внутри дворца покои соединяются длинными и очень высокими коридорами. Размер комнат везде огромный. Тишина в Базиликоне почти не нарушаемая»{637}.
При короле Оттоне I также осуществлялась планировка и застройка старых Афин, которые по проекту двух талантливых баварских архитекторов Лео фон Кленце и Фридриха фон Гертнера превратились в новый город. Позади дворца тогда же был разбит сравнительно небольшой, но замечательный парк, затем получивший название Национального: были высажены экзотические растения, в тени которых в извилистых аллеях можно было, уже во времена правления Георга I и Ольги, укрыться от жары. Ольга Константиновна воскресила в парке «уголок природы» покинутой северной отчизны: рядом с пальмами, пирамидальными кипарисами, апельсинами и лимонами были высажены липы, дубы, клены, а посреди парка был сооружен маленький лебединый пруд со стеклянными берегами, имитирующими лед (дань памяти любимому композитору П. И. Чайковскому). В Афинах путешественники посещали замечательную русскую церковь, древний храм, основание которого было положено еще в IX в. при императрице Ирине. Русское правительство дало щедрые средства на обновление и внутреннее убранство тысячелетнего сооружения{638}. Храм посещали все русские жители Афин, представители российской дипломатической миссии, а также приезжавшие в гости к королеве члены императорской семьи.
Королевский дворец был хорош для жизни и приема гостей весной и осенью, так как летом там было нестерпимо жарко, а зимой весьма холодно. Например, известный дипломат Ю. Я. Соловьев, служивший вторым секретарем Российской императорской миссии в Афинах в 1898–1904 гг., так описывал свою прощальную аудиенцию у Ольги Константиновны в 1905 г.: «Январь был очень холодным, а афинский дворец не имел в больших залах никакого отопления. В ожидании приема королевы мне пришлось бегать в зале, чтобы согреться»{639}.
Поэтому в 1871 г., через три года после женитьбы, Георг I купил в двух часах езды от Афин в горах Декелии огромное именье Татой, а затем в 1873 г. построил там маленький дворец – точную копию с Петергофской фермы, где жил император Александр II. Ольга писала отцу: «Ты себе представить не можешь, что это за великолепие. Это еловый лес и между деревьями большие зеленые луга и группы деревьев. Это мне напоминает Павловск и вообще север, потому что там прохладно даже летом и много зелени»{640}.
Греческую королеву посещали сотни и сотни людей разного сословия, со временем Афины стали местом паломничества русских моряков. Однако тема нашей статьи – визиты в Грецию членов российской императорской семьи, на чем мы и сосредоточим внимание, тем более что даже в единственной пока книге о греческой королеве Ольге на русском языке{641} этому вопросу не уделено должного внимания. Источниками стали письма греческой королевы Ольги к отцу великому князю Константину Николаевичу и младшему брату великому князю Константину Константиновичу, хранящихся в ГА РФ, а также немногочисленные воспоминания участников этих встреч с королевой эллинов.
Первыми гостями 17-летней королевы Ольги были ее мать, великая княгиня Александра Иосифовна[21] и братья, великие князья Николай[22] и Вячеслав[23], которые прибыли в Грецию по случаю рождения первенца Ольги и Георга I – принца Константина, будущего греческого короля. Молодая королева вновь ощутила себя в кругу самых близких родных. Об этом она писала отцу в июле 1868 г.: «Мой милый папа! […] Мне так странно было слышать знакомые голоса и видеть знакомые, милые лица, что казалось мне – это как будто сон»{642}. Однако жара измучила всех.
Впредь Георг и Ольга решили жить (если королю позволяли политические обстоятельства) весной и осенью на о. Корфу, где был прекрасный дворец у самого моря, а затем построена королевская резиденция «Мон Репо». Первой гостьей на Корфу была сестра Георга I Дагмар, великая княгиня Мария Федоровна, будущая российская императрица[24]. В октябре 1871 г. они провели полмесяца вместе. Ольга напишет своему кузену, великому князю Александру Александровичу (Александру III) через много лет, вспоминая то время: «Милейший Саша! Я тебе сказать не могу, какое счастливое время мы провели с твоей (с моей) душкой, милейшей, ненаглядной, прелестной Мини, которую я обожаю!»{643}. Ольга и Мария Федоровна пронесли дружбу через всю жизнь, а судьбы их оказались схожими.
Без сомнения, самым дорогим гостем Ольги Константиновны в Греции был ее младший горячо любимый брат великий князь Константин Константинович[25]. Впервые 16-летний юноша-гардемарин посетил свою старшую сестру-королеву на Корфу осенью 1875 г. во время своего первого кругосветного плавания на фрегате «Светлана», где капитаном был их кузен 25-летний великий князь Алексей Александрович[26]. Ольга писала отцу: «Как будто приехал кусочек России, я блаженствовала!»{644}. С Корфу в сентябре 1875 г. она же писала: «Милый папа! Вчера утром мы проводили Костю до города и простились, и скоро милая “Светлана” снялась с якоря и ушла! Долго смотрела я ей вослед и думала, как страшно скоро проходит все хорошее на сем свете! Милый мой Костя, нечего и говорить, как грустно и как тяжело было мне прощаться с ним; мы провели такое счастливое, хорошее время вместе. Дай Бог, чтобы разлука наша не была так длинна, как до сих пор! Все утешали меня тем, что он, вероятно, весной вернется опять на “Светлану” […] Слава Богу, что Алексей и “Светлана” возвращаются, а то бы вчерашнее прощание было бы слишком грустно»{645}. Королева, по-видимому, была влюблена в кузена без всякой взаимности. Он никогда не ответит на ее письма и с раздражением отнесется к ее заступничеству и просьбам за моряков, когда станет адмиралом и весьма бездарным морским министром, сменившим на этом посту отца Ольги. (Ее назовут в его министерстве «венценосная нищая»).
Второе кругосветное плавание брат Константин совершит на фрегате «Герцог Эдинбургский» в 1881–1882 гг., который заходил и подолгу стоял в Пирее. Лето и начало осени 1881 г. Константину разрешено было провести у сестры в загородном поместье Татой. Ольга сообщала отцу – морскому министру{646}: «“Герцог Эдинбургский” ушел на три недели в Триест, а Костя остался у меня. На будущей неделе
Здесь на древней земле Декелии, красоты которой не могли не повлиять на романтическую душу Константина, он ощутит себя поэтом. В сентябре 1881 г. в одном из первых стихотворений «Псалмопевец Давид», он напишет: «Не от себя пою я:/Те песни мне внушает Бог. / Не петь их – не могу я!»{648}. Ольга, чутко уловив поэтический талант брата, всегда будет поддерживать (единственная из семьи) его веру в литературное призвание. Она писала начинающему поэту: «Ты знай, раз навсегда, что переписывание твоих стихов доставляет мне огромное удовольствие; при этом я вникаю в них и знакомлюсь, так сказать, с ними! Я в восторге от них»{649}. И чуть позже: «Ты не знаешь, с какою радостью я встречаю всегда твои произведения, вдохновения твоей музы. Надеюсь, что она не окоченеет на севере, а будет петь по-прежнему и ударять по струнам»{650}.
В письме к А. А. Фету, который вскоре станет наставником молодого поэта-романтика, Константин признавался учителю, что старшая сестра Ольга «часто навевала на него вдохновение». Великий князь посвятит сестре-королеве немало замечательных стихотворений и поэму «Севастиан-мученик»: «Ты мне внушила эти строки, / Они тобой вдохновлены:/Пускай же будут в край далекий / Они к тебе унесены…»{651}.
В 1882 г. великий князь с «непродолжительными промежутками» бывал у сестры – то в Афинах, то в Татое. Ольга сообщала отцу: «Милейший папа! […] Завтра предстоит разлука с Костей; сердце больно сжимается при этой мысли, тем более что я так привыкла к его присутствию […] Мы так наслаждались вместе, так много болтали и читали и хорошо проводили время»{652}. Константин и Ольга за это время чрезвычайно сблизились, и эта духовная близость между ними существовала всю жизнь, а их переписка продолжалась почти 50 лет.
Счастливым для королевы выдался 1883 г. Еще зимой приехал любимый брат Костя и его опять посещает поэтическая муза; там он напишет одно из лучших своих стихотворений «Я баловень судьбы…», в котором окончательно решит: «Я буду петь немолчно, до конца, / И что во славу матушки-России / Священный подвиг совершу певца»{653}. В марте 1883 г., после деловой поездки в Европу, отец Ольги великий князь Константин Николаевич наконец-то посетит в Афинах греческое семейство, где было уже шестеро детей. Ольга накануне писала: «Милейший папа! […] С радостью вижу, что день нашего свиданья приближается, и не могу сказать тебе, как я счастлива, что ты наконец увидишь мой «
В декабре 1883 г., в Афины надолго приехал ее кузен великий князь Павел Александрович (Пиц)[28], младший сын императора Александра II, который страдал болезнью легких. В феврале 1884 г. Ольга писала: «Милейший, дорогой папа! Теперь против меня на Костином месте сидит Павел и тоже пишет; я наслаждаюсь, более чем могу сказать, его присутствием здесь и мыслью, что он еще долго останется у нас; он милейший, а чем более я вижу и изучаю его, тем более я любуюсь его прелестным, редким характером. Дай Бог ему совсем укрепиться здоровьем у нас»{655}. Многочасовые прогулки вдоль моря и теплый климат сделали свое дело. Королева решила, что он будет прекрасным мужем ее старшей дочери Александры. Мечтам Ольги, к сожалению, суждено было сбыться. Свадьба в Петербурге была грандиозной; Александра два года блистала своей красотой и обаянием при петербургском дворе; молодая пара также часто гостила у Ольги в Афинах. Но в возрасте 21 года она скончалась в России от родов.
В феврале-марте 1889 г., возвращаясь в Россию из путешествия на Дальний Восток на корвете «Рында», королеву посетил другой член романовской семьи – также двоюродный брат, великий князь Александр Михайлович (Сандро)[29]. В его «Книге воспоминаний» есть очень краткая запись о его «продолжительной остановке в Греции», где он, «к своей большой радости, имел свидание с его кузиной, великой княгиней Ольгой Константиновной, королевой эллинов»{656}. Свои впечатления от этого свидания с Сандро Ольга изливала в письме к брату: «Какое наслаждение иметь опять русского двоюродного брата под нашим кровом, – писала она – Он очень откровенен со мной». «Представь себе, – продолжала Ольга, – что раз вечером Сандро вдруг говорит мне: “Знаешь ли, я иногда сожалею, что Ты не моя мать!“»{657}. Большой кампанией во главе с королем и капитаном «Рынды» они ездили в Татой. «Мы так разговорились о буддизме, о нирване, о всякой штуке, что я даже не заметила, как мы приехали в Татой»{658}, – вспоминала королева. Немудрено, что 15-летняя греческая принцесса Мария (Минулина)[30] влюбилась в красавца Сандро, и стоило больших родительских усилий, чтобы охладить ее пыл, убеждая, что он уже просватан к дочери Александра III – Ксении.
Особенно радовалась греческая королева пребыванию под ее кровом в октябре-ноябре 1889 г. цесаревича Николая, будущего российского императора Николая II, пришедшего на крейсере «Адмирал Корнилов». «У нас как раз с воскресенья начался кавардак и начался самым отрадным образом, приездом милейшего Ники, – писала Ольга. – Тебе легко представить себе мою радость и умиления иметь нашего дорогого цесаревича под нашим кровом. Так хорошо, что из всех гостей он первый приехал; мы завтракали на “Фемистокле”, чтоб не прозевать прибытия “Адмирала Корнилова” – было так красиво видеть, как он величественно входил на рейд под брейд-вымпелом цесаревича, и как ему салютовали суда и батарея. Мы за ним поехали на крейсер и привезли его сюда; встреча была блистательная, почетные караулы в Пирее и здесь и еще здесь во дворце; народу была масса и местами усиленно кричали: “Зито!”. Ники целый день с детьми, рано утром он ездил с Тино [принцем Константином. –
Через год цесаревич Николай со своей многочисленной свитой вновь посетил Афины. Этот приход русских кораблей «Память Азова» и «Владимир Мономах» в Грецию, на котором цесаревич Николай должен был совершить в 1890–1891 гг. плавание на Дальний Восток, стало еще более красочным и незабываемым для многих событием. Его замечательно опишет Э. Э. Ухтомский в своей книге «Путешествие на Восток» в главе «Под Акрополем»{661}. Посетив сначала древнюю Олимпию, путешественники вернулись на «Память Азова», которая во главе эскадры направилась в Саронический залив в Пирей. Сюда, чтобы встретить августейшего путешественника, заблаговременно прибыли члены Российской императорской миссии в Афинах, генеральный консул и военный агент и многие другие. «Фрегат под флагом наследника цесаревича плавно режет спокойную влагу, – пишет Э. Э. Ухтомский. – Часа через два после завтрака впереди ясно обозначается скалистый о. Саламин с его многочисленными заливчиками. […] Купола православных храмов блестят над новым городом. Целый лес мачт и труб в пестроте бесчисленных флагов развертывается у оживленного Пирея. Вход в него чрезвычайно тесен – особенно когда туда направляется великан-броненосец. “Память Азова” медленно скользит через преддверье переполненной гавани. Музыка гремит национальные гимны»{662}. На встречу прибыли король Георг I в русской адмиральской форме с шифром 2-го флотского экипажа (шефом которого была королева эллинов Ольга Константиновна) на эполетах и при ленте св. Андрея Первозванного, великий князь Павел Александрович с супругой великой княгиней Александрой Георгиевной, кронприц Константин, греческие принцы: Георгий (в мундире лейтенанта 2-го флотского экипажа), Николай и принцесса Мария. Все направились к пристани у вокзала железной дороги, где их приветствовал Пирейский городской голова, а «военная молодежь Эвельпидской школы отдала им должный почет»{663}. Затем «ликующая толпа» проводила поезд в Афины. «Звуки “Боже, Царя храни” торжественно реяли над заздравными возгласами населения, – пишет автор. – В столице – одинаково радушная, восторженная встреча. На станции собрались к блестящему приему министры, представители иностранных государств, городские власти и т. д.; августейшие особы поехали по улице Гермеса во дворец. Там, в лоне родственной семьи, наследник цесаревич и великий князь Георгий Александрович намеревались сравнительно замкнуто провести несколько дней перед отъездом на Дальний Восток»{664}.
Целью визита цесаревича в Грецию на этот раз было «исключительно желание побыть среди близких лиц и взять с собой в плавание, согласно воле государя императора королевича Георгия»{665}. Августейшая молодежь посетила афинский театр, который был учрежден Георгом I, ездила в Пирей на «Память Азова» и т. д. В воскресенье 4-го ноября в русской церкви отслужена была в высочайшем присутствии обедня. На второй день приезда великих князей во дворце состоялся обед, а затем в субботу «залы Базиликона пламенели огнями по случаю бала в честь гостей, на котором насчитывалось несколько сотен человек приглашенных, и который длился до 4-х часов утра»{666}. На следующий вечер был опять бал во французской миссии у графа Монтолона. Наконец, 5-го ноября торжества увенчались балом в доме российского посланника М. К. Ону[31]. Автор «Путешествия на Восток» вспоминал, что два офицера с «Владимира Мономаха» (мичманы Дядин и Повалишин) изящно декорировали для этого события балкон, обратив его в очаровательный шатер, откуда упоительно неслась музыка оркестра с «Памяти Азова». Он пишет далее: «Все избранное афинское общество собралось на радостный для русских праздник единовременного присутствия в Греции стольких гостей с севера. Общее веселье и бодрое настроение не нарушалось никаким диссонансом»{667}. В последний день Ольга Константиновна поехала с великими князьями на новое русское кладбище для моряков, устроенное ею близ порта Пирей. Сюда же заблаговременно прибыли адмирал Басаргин, архимандрит российской миссии Михаил, командиры русских судов, отцы-иеромонахи с «Памяти Азова» и «Владимира Мономаха» и другие приглашенные лица. «Почти пустое, просто огороженное место, отведенное усопшим, открыто ветру, который при совершении панихиды крепчает и злится. Звуки моления наполовину невнятны […] но служба продолжается при благоговейном настроении тех, кто собрался для поминовения безвестных матросиков-соотечественников, – пишет автор «Путешествия на Восток». – Спите мирным сном в чужой земле! За ваши души набожно осеняют себя крестом сыновья батюшки-царя. За ваше безгрешное успокоение умиленно молится ваша неусыпная печальница и радетельница – августейшая дочь вашего старого-адмирала»{668}.
Королева, очарованная своим племянником Ники, стала мечтать о сватовстве младшей дочери Марии и цесаревича, что весьма бы польстило грекам. Она спрашивала брата Константина в конце 1890 г.: «А как ты думаешь, грешно с моей стороны тайно желать, чтоб Минулина вышла за Ники, чтоб для них сделать исключение?»{669}. Брат старался сдержать рвение сестры, сообщая, что Александр III вряд ли одобрит брак столь близких родственников.
Во время плавания с цесаревичем Николаем на дальний Восток в 1890–1891 гг. принц Георг по решению воспитателей из-за своего поведения был досрочно возвращен в Грецию. Для королевы это был второй удар после неудачной попытки сделать свою дочь российской императрицей. Александр III в утешение родителям вручил греческому принцу орден за спасение наследника во время путешествия.
Жених для Марии нашелся очень скоро: им стал троюродный брат Ольги, великий князь, родной брат Сандро, Георгий Михайлович (Егорушка)[32], который много времени проводил в Греции, влюбившись в юную принцессу Минулину. Однако ждать согласия принцессы ему пришлось почти шесть лет. То она не могла забыть Сандро, то она, к ужасу своих коронованных родителей, влюбилась в друга ее брата, греческого морского офицера Пандиаса, и собиралась выйти за него замуж, отказавшись от предварительной помолвки с Егорушкой. Даже греческий король, который не хотел отправлять свою младшую дочь в Россию (он спрашивал Ольгу: неужели смерти одной дочери недостаточно, чтобы забыть Россию?), не дал согласия на неравный брак с греческим офицером.
Наконец, в конце 1899 г. греческий король, горячо любивший Минулину, которой шел уже 24-й год, настоял на браке с русским великим князем, доказывая, что иначе она может остаться старой девой. В апреле 1890 г. великий князь Георгий Михайлович появился на Корфу, где они с Марией были сначала помолвлены, а затем через 9 дней – 30 апреля 1900 г. был заключен еще один русско-греческий брак. На Корфу собралось множество гостей из России, прибывших на кораблях русской Средиземноморской эскадры, в том числе отец жениха – престарелый великий князь Михаил Николаевич (дядя Миша). «Георг I оказался, – вспоминал Ю. Я. Соловьев, – не только испытанным монархом, но и опытным гофмаршалом. Он почти единолично и притом в неприспособленной обстановке вел церемониал свадьбы»{670}.
Императорским указом греческая принцесса становилась великой княгиней Марией Георгиевной с титулом императорского высочества. Однако материнской любви к России она не унаследовала, брак был несчастливым, позже, накануне Первой мировой войны Мария с двумя дочерями – Ниной (1901) и Ксенией (1903) – перебралась в Великобританию. Мужа своего она никогда больше не увидела: его расстреляли большевики вместе с великими князьями Николаем Михайловичем, Дмитрием Константиновичем (родным братом Ольги) и Павлом Александровичем в Петропавловской крепости в 1919 г. Позже Мария вторично вышла замуж и прожила долгую жизнь в Греции.
К началу XX в. афинский дворец сравнивали с Вавилоном: все невестки говорили на разных языках. Многочисленные внуки, их учителя, няньки занимали все комнаты, и принимать гостей стало невозможно: редкие приезжие гостили в Татое. Таким редким, но дорогим Ольге гостем был ее племянник великий князь Гавриил Константинович, сын ее самого любимого брата Константина, который в 1909 г. после тяжелой простуды получил 11-месячный отпуск из своего полка для лечения легких в швейцарском санатории, а в конце 1909 г., возвращаясь в Россию, посетил Грецию. Он описал свое путешествие и пребывание в Греции в книге «В Мраморном дворце»: «…Через Италию выехал в Грецию, к тете Оле. Переночевав в Венеции, я на следующее утро выехал в Триест и через два дня был на Корфу. […] Мой двоюродный брат, королевич Христофор, подъехал к нашему пароходу на лодочке и привез меня во дворец, который стоял на берегу. Я сразу попал в объятия дорогой моей и горячо любимой тети Оли, а, идя во дворец, мы встретились с греческим королем Георгом I и его сестрой, английской королевой Александрой (женой Эдуарда VII), которая жила на своей яхте «Виктория и Альберт». […] Во дворце на лестнице я встретился с очень симпатичной и веселой принцессой Викторией, дочерью Эдуарда VII. Ее окружали тоже веселые и оживленные мои греческие двоюродные братья Николай и Андрей. Поместили меня в прекрасной комнате. По утрам мы все вместе пили кофе в столовой: тетя Оля, король, королевичи, их жены и я. Тетя Оля сама разливала кофе. Все греческое семейство было очень дружное и жило в мире и согласии. Королева Александра и принцесса Виктория каждый день завтракали с нами во дворце. После завтрака мы все, в нескольких автомобилях, катались по Корфу. Это исключительной красоты остров. Каждый день мы ездили по живописнейшим местам. Обыкновенно я сидел в автомобиле, которым правил королевич Андрей. Несмотря на сильную близорукость, он правил прекрасно. На Корфу местность очень гористая: и нам все время приходилось ехать по горным дорогам с очень крутыми поворотами, которую зачастую невозможно было взять сразу, и приходилось давать задний ход. При этом автомобиль приближался к краю обрыва, и тетя Оля боялась. Король греческий и королева английская обычно ехали впереди нас. Обедали мы ежедневно на яхте “Виктория и Альберт”. Мужчины надевали к обеду смокинги, а дамы – вечерние платья. Один лишь король бывал в английской адмиральской форме, в короткой вечерней куртке со звездой ордена Подвязки. К пристани перед дворцом подавался английский военный катер, на котором мы и ехали на яхту, он же отвозил нас обратно. В столовой яхты накрывался длинный стол, украшенный цветами. Один из английских придворных держал в руках папку с воткнутыми в нее карточками с обозначением имен приглашенных и указывал им, куда садиться. В первый же вечер я спутал свое место и сел не туда, отчего вышел небольшой конфуз – случилось это от моей чрезмерной стеснительности.
К обеду мы шли торжественно, ведя под руку каждый свою даму под звуки греческого и английского гимнов – и так бывало каждый день. Лакеи были одеты в красные ливреи, были подтянуты и стилизованы. После обеда почти все усаживались за бридж, но так как я не играл, то мне приходилось разговаривать с английскими придворными. Королеве Александре пришлось спешно уехать с Корфу, когда она получила известие о серьезной болезни Эдуарда VII. Она успела вернуться в Англию перед самой смертью английского короля […] Вскоре мы с тетей Олей переехали в Афины»{671}. Здесь Гавриил много времени проводил в библиотеке и беседовал с очень интересным человеком – библиотекарем короля Георга I Стюкером{672}.
В марте 1913 г. в разгар Первой балканской войны после взятия греками Салоник был вероломно убит Георг I. Несмотря на его завещание, новый король Константин I и королева София Прусская, сестра кайзера Вильгельма, выселили Ольгу из любимых комнат. Вдовствующая королева предпочла уехать в Европу, а затем, за два дня до начала Первой мировой войны, вернулась в Россию, пережив страшные годы крушения монархии и гибель почти всей семьи Константиновичей. Все лучшие воспоминания остались позади. Ольге удалось лишь ненадолго вернуться в Афины после изгнания из страны короля Константина, ее старшего сына, чтобы и здесь пережить смерть короля Александра I, ее внука, и крушение теперь уже греческой монархии.
В 1916 г., живя в Павловске и занимаясь своим госпиталем, который она открыла после смерти в 1915 г. любимого брата Константина, Ольга узнала о страшном пожаре в ее любимом Татое. Подруга Ольги Константиновны, жена контр-адмирала А. Г. Бутакова-2-го Вера Васильевна писала ей: «Много дорогих сердечных воспоминаний погребено под развалинами […], но тысячи людей прошли через него и сохранят в сердцах все благородное, доброе, что вынесли они от его царственных владельцев […] сколько людей было согрето там добротою Вашего Величества! В благодарной память Татой жив и будет жить!»{673}. Члены Романовской семьи, бывавшие в гостях у греческой королевы Ольги, могли бы подписаться под каждым ее словом! Но большинство из них вскоре погибнет, а их воспоминания унесутся ветром русской революции.
Л. В. Кузьмичева. Семья великого князя Константина Константиновича Романова на балканских дорогах
В 2013 г. отмечалось 400-летие дома Романовых, юбилей знакового для России события – укрепления центральной власти и складывания имперской модели государства. Но не за горами еще одна дата, на сей раз скорбная – в 2017 г. исполнится 100 лет окончания правления этой династии, а в 2018 г. – 100 лет со дня мученической кончины многих ее представителей. Не избежали страшной расправы и члены семьи великого князя Константина Константиновича.
Константин Константинович Романов (1858–1915), известный в литературном мире как поэт и драматург, писавший под псевдонимом «КР», президент Академии наук, начальник кадетских корпусов, одаренный человек, несомненно, украшавший династию Романовых в последние годы ее существования, в нашей стране лишь в последнее время удостоился, наконец, признания{674}.
У Константина Константиновича и его жены Елизаветы Маврикиевны, урожденной принцессы Саксен-Альтенбургской (1865–1927), было шестеро сыновей и две дочери. Три его сына – Иоанн (1886–1918), Константин (1891–1918) и Игорь (1894–1918) были зверски убиты 18 июля 1918 г. по распоряжению Уральского совета. Смерть их была мучительной: они были живьем сброшены вместе с другими родственниками из династии Романовых в шахту под Алапаевском, которую их палачи забросали гранатами. Собственно, это и была их последняя дорога по родной стране, когда их, геройски сражавшихся за Отечество в годы Первой мировой войны, под арестом из Вологды вывезли в Екатеринбург, а затем в Алапаевск, где убили без суда и следствия.
Братья погибли в Алапаевской шахте вместе со своей любимой тетей Эллой – великой княгиней Елизаветой Федоровной Романовой, сестрой последней российской императрицы. Они детьми очень любили навещать ее в Москве, и в своих детских письмах родителям с восторгом писали о доброте и красоте тети Эллы и о своей любви к ее мужу – великому князю Сергею Александровичу. Константиновичи любили приезжать в Москву, они вообще были заядлыми путешественниками, побывали они и на Балканах.
В настоящем очерке мы обратимся к нескольким поездкам Константиновичей в Черногорию и Сербию в конце XIX – начале ХХ вв. Визиты эти имели наряду с личными целями еще и важные политические задачи, включавшие поддержку авторитета правящих династий молодых балканских государств, укрепление русско-сербских и русско-черногорских отношений.
Константин Константинович объездил полмира, все свои путевые впечатления он тщательно заносил в дневник, который вел ежедневно до конца своей жизни. С ранних лет много путешествовали и его дети. Балканский след в их личном восприятии иных народов, конечно же, не самый яркий. Ежегодное посещение европейских родственников в Англии, немецких землях, путешествия по Италии, даже кругосветные вояжи и знакомство с экзотическими землями и странами оставило более яркий след в их эпистолярном, дневниковом и мемуарном наследии. Но с середины XIX в. на Балканах у них появились близкие родственники. В 1867 г. любимая сестра великого князя Ольга вышла замуж за греческого короля Георга I. А в 1911 г. старший сын великого князя Иоанн женился на дочери сербского короля Елене Карагеоргиевич, которая была внучкой черногорского короля. Так Константиновичи породнились сразу с сербской и черногорской правящими династиями, и теперь уже их визиты на Балканы носили родственный характер.
Исторически Балканы, Византия, православный мир были связаны с Россией так тесно, как никакая другая территория. Отсюда пришли на Русь и христианство, и письменность, однако до середины XIX в. визиты представителей царствующего дома России на Балканы означали бы посещение Османской империи и ее владений, что могло произойти при серьезной дипломатической подготовке или в ходе боевых действий.
Ситуация изменилась после признания независимости Греции, и особенно после брака русской великой княжны Ольги Константиновны с королем Греции. Это был прецедент русского династического брака с монархом балканской державы в новое время. Начиная с 80-х годов XIX в. навещать тетю Олю, принимать морские ванны на берегах Ионического и Эгейского морей становится обычным делом для представителей семьи Константиновичей. Трогательные наблюдения за жизнью православных греков мы встречаем даже в письмах малышей – русских племянников греческой королевы{675}. И если Греция становится открытой для визитов представителей дома Романовых, то славянские балканские территории по-прежнему оставались де-юре частью Турецкой империи, а, следовательно, путешествие по ним было затруднено.
Второй этап прямого знакомства с Балканами связан с событиями русско-турецкой войны 1877–1878 гг., когда сразу пять представителей мужской части дома Романовых, включая императора Александра II, участвовали в боевых действиях русской армии на Дунайском театре войны. Среди них был и великий князь Константин Константинович. Непосредственное знакомство членов династии Романовых с условиями жизни балканских народов во время этой войны скорректировало их представления о тяжести османского владычества. Дневники и личные письма Александра II с Балканского театра войны свидетельствуют о существенном расхождении между представлениями государя о положении славян и реальностью. Прежде всего русского монарха поразил уровень жизни освобождаемых «братушек». Он с горечью писал, что не каждый помещик в России живет и питается так, как рядовой болгарин. Изумляла Романовых также необыкновенная самостоятельность в суждениях и чувство собственного достоинства балканских славян, не знавших крепостного права и личной зависимости{676}.
В 1899 г. великий князь Константин Константинович был направлен в качестве официального представителя дома Романовых на свадьбу престолонаследника Черногории принца Данило (1871–1939) и принцессы Мекленбург-Стрелецкой Юты{677}.
Сведения об этой поездке содержит чрезвычайно интересный дневник великого князя Константина Константиновича. 4 июля 1899 г. он писал: «Я получил приказание все-таки ехать в Черногорию». И сообщает здесь же, что при прощании царь Николай II вручил ему бриллиантовое ожерелье для невесты, после чего записывает свою беседу с царем: «Говорили и о славянстве: он вспомнил, что есть у Пушкина стих об этом, и я поспешил привести этот стих наизусть: “Славянские ручьи сольются ль в русском море, Оно ль иссякнет?”»{678}.
Константин Константинович находился в Черногории с 9 по 18 июля 1899 г. Судя по его обширным дневниковым записям страна, и особенно ее люди, произвели на него неизгладимое впечатление. Он чрезвычайно воодушевлен, восхищается черногорцами: «Я здесь утопаю в блаженстве: чудный по красоте, солнцем пригретый край; глаз не видит темных, опошленных сторон гражданского развития. Нет западной плоскости культуры. Народ нам родной, православный, слышна речь близкая к родной, своя одежда, живописная, красивая, не заменена европейской. Все мало, но есть какая-то благородная простота и достоинство»{679}.
Общее благоприятное впечатление от Черногории не испортили даже нелестные характеристики, данные некоторым из представителей династии Петровичей русским посланником К. А. Губастовым. Константин Константинович отмечает в дневнике: «Он видит немало темных сторон в Черногории: беспорядочность финансов, не всегда точное исполнение требований князя, которые в свою очередь бывают часто противоречивы и непоследовательны. Сыновей князя Губастов считает избалованными, плохо воспитанными, пустыми, ленивыми»{680}.
Таким образом, для Константина Константиновича приоткрылись многие ранее неизвестные стороны черногорского настоящего, но он все же составил для себя самое благоприятное мнение о братской славянской стране: «Давно мне не случалось за границей не радоваться возвращению в Россию. Здесь, в родной Черногории, я чувствовал себя не за границей, а как бы дома»{681}.
Следом за отцом на Балканы отправились его дети. Братья Иоанн, Олег, Игорь и их сестра Татьяна побывали в Сербии. Но если братья были там в 1910–1911 гг. с приятными официальными визитами, то Татьяна попала на сербскую землю в 1920 г. вместе со своими детьми в числе тысяч русских беженцев, принятых братской страной.
По дороге в Белград Олег и Игорь остановились в Стамбуле, где были приняты султаном. 12 июня 1910 г. прибыли в Белград, где их встретил престолонаследник Александр. С ним они совершили поездку на автомобиле по окрестностям Белграда.
Визит молодых Константиновичей в Сербию тщательно готовился. Специально для них полковник Роман Петрович Сульменев составил специальный иллюстрированный путеводитель, хранящийся сегодня в ГА РФ{682}. В этой машинописной брошюре автор ярко и вполне компетентно знакомит своих высокородных читателей с историей и современным положением Сербии. Сульменев хорошо знал предмет, о котором писал, поскольку в 1906 г. был приглашен в Сербию воспитателем будущего наследника сербского престола князя Александра Карагеоргиевича. О подборе кандидатуры Сульменева и обстоятельствах этого назначения пишет в своих мемуарах генерал Н. А. Епанчин{683}, бывший директор Пажеского корпуса – учебного заведения, в котором обучался Александр Карагеоргиевич. В Белград приехала вскоре и семья Сульменева. Его внук, доктор геолого-минералогических наук, профессор, известный православный священник и церковный писатель Глеб Александрович Каледа (1921–1994) со слов своей матери дочери Р. П. Сульменева Александры, которая 15-летней девушкой приехала к отцу в Белград, писал: «В Белграде семейство Сульменевых жило в королевском дворце и иногда выезжало в королевской карете. Народ думал, что едет сам король, и кланялся им. После чопорного и вылощенного Петербурга и России с ее разделением людей по сословиям, званиям и богатству, Сербия поразила Сульменевых простотою своих нравов и доступностью королевского дворца; конечно, Сербия по своим размерам – маленькая часть одной из областей огромной Российской империи […] Королевич Александр и его воспитатель Роман Петрович очень полюбили друг друга. У принца оказался добрый и приветливый характер. Мне довелось читать нежные письма-открытки Александра деду, написанные во время турне по Франции, в Австро-Венгрию, куда Сульменевы уезжали на короткий отдых. Чтобы сделать приятное своему воспитателю, королевич писал ему по-русски, прося заранее прощения за возможные ошибки, хотя таковых не было»{684}.
Правнук Р. П. Сульменева протоиерей Кирилл Каледа, настоятель храма Святых Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове свидетельствует: «Когда королевич Александр приезжал учиться в Петербург, то дедушка (Р. П. Сульменев. –
Г. А. Каледа пишет о помощи, которую оказывал король Александр своему воспитателю в тяжелые годы гражданской войны: «Мне трудно определить, какое влияние на Александра Сербского оказал дед, но они искренне любили друг друга. После революции, во время голода, дед несколько раз получал посылки из-за границы с непонятным обратным адресом, а внутри была бумажка с подписью “Александр”. Отвечать было невозможно. Кажется, ни одна европейская монархия не вызывала такого раздражения у большевиков, как Югославия: король там был любим и уважаем значительной частью населения»{686}.
Поделиться книгой: