Романовы в дороге. Путешествия и поездки членов царской семьи по России и за границу

Впечатление было настолько сильным, что наследник долго не мог забыть саратовские разор и запустение, и много позже (в письмах от 3 июля из Тамбова и 12 июля из Калуги) отмечал, что здесь все «не так, как в Саратове»{381}.

Затем Александр Николаевич посетил «довольно богатую» выставку изделий художеств и промышленности губернии и «плантацию шелковичную, весьма примечательную»{382}. Благодаря дневниковым записям Жуковского мы имеем возможность составить некоторое представление о том, какие «местные произведения» экспонировались на саратовской выставке. Он называет кожи, «изделия» колонистов, особо отмечая при этом табак и «серпянку» (сарпинку), а также шали{383}.

28 июня Александр Николаевич посетил также «острог, новое здание, чисто содержанное, но неудобно устроенное, ибо окна на улицу и потому арестанты легко могут быть в сношениях с жителями»{384}.

Цесаревич и его спутники достаточно подробно пишут о саратовском бале, который до Пензы «считался лучшим». «Он был великолепнейший по прекрасной зале, множеству пренарядных дам и множеству офицеров там квартирующих»{385}. В источниках названы фамилии дам, с которыми наследник танцевал, и высказаны некоторые замечания относительно их наружности и поведения (например, «жена Свечина, милая кокеточка»){386}.

Для саратовцев визит царственной особы был редким событием. В. А. Шомпулев ошибочно полагал, что Саратов «никогда не посещался до упомянутого времени не только государями, но даже и никем из царской фамилии…»{387}. А. Росницкий уточнил, что в Саратове побывал Петр I, но только через 115 лет после его визита «Саратовский край посетил венценосный потомок Петра Великого»{388}.

Саратовцы к приезду наследника готовились. Так, цесаревич сообщал отцу: «Они меня […] ожидали и кое-что подкрасили и подмазали». Более подробно об этом вспоминал Шомпулев: «Немощеные улицы города […] стали приводиться в порядок». Воду в пожарных чанах, стоявших на улицах, поменяли, «так как она в большинстве была гнилой и вонючей, а чаны и фонарные столбы поновлялись дикой краской. Чистились улицы, заросшие травой, и исправлялись ветхие, деревянные тротуары […] Наконец город украсился разноцветными флагами…»{389}.

Источники отражают эмоциональное восприятие события жителями губернии. В колониях наследник «встречаем и приветствуем был с изъявлением живейшей, непритворной радости»{390}. В Саратове, несмотря на темноту, на берегу Волги его встречала «густая масса народа с начальством во главе…» и провожала «от пристани до самого дома»{391}. На следующий день при выходе Александра Николаевича из кафедрального собора саратовские дамы, несмотря на проливной дождь, столпившиеся у входа, устроили такую давку, «что я долго буду помнить прекрасный пол в Саратове…», – писал Юрьевич{392}. Юрьевич сравнивает этот слишком горячий прием, оказанный саратовскими (а затем и пензенскими) дамами наследнику, с тем, что было в других городах. Оказывается, обычно сопровождавшие великого князя лица «терпели давку от мужчин». А в Саратове и в Пензе отличились представительницы слабого пола{393}.

Саратовские стражи порядка зорко присматривали за проявлением чувств местными жителями и некий «доктор Л.», появившийся в Саратове «во время проезда наследника престола […] был посажен в дом умалишенных за бессвязные речи и безумный крик среди толпы»{394}.

В дневниковых заметках Жуковского содержатся упоминания о некоторых лицах, оказавшихся в Саратове в поле зрения наследника и его свиты. Чаще всего автор дневника просто называет фамилии тех, с кем наследник встречался («виц[е]-губернатор Попов. Арнольди. Быков жандарм. Преосвященный Иаков. Тихменев»), иногда упоминает темы разговоров («У меня Арнольди. Разговор о бессрочных […] О кантонистах»){395}. Встречаются и краткие характеристики. Например, директора саратовской гимназии Я. Э. Миллера Жуковский назвал «замечательным человеком»{396}. О епископе Иакове высказался довольно резко: «Фанатик умный, но грубо образованный» (кстати, аналогичную характеристику дал ему и сам великий князь){397}. Несколько загадочной представляется заметка: «Доморацкая дева-поэт». Публикатор дневников Жуковского высказал предположение о возможности отождествления этой личности с Анной Петровной Домогацкой, чье стихотворение было опубликовано в 1843 г. в журнале «Библиотека для чтения»{398}.

Кроме того, в письмах великого князя содержатся и оценки, данные саратовским сословиям. Ему было «весело смотреть на […] благоденствие» колонистов, «этого доброго народа», который «сделался совершенно русским» и принимал наследника «с удивительным радушием»{399}. Цесаревич был доволен выучкой воинских частей, расквартированных в губернии. А вот встречи с православными пастырями заставили Александра Николаевича признать: «Вообще, здешнее духовенство наше к несчастию не славится своей нравственностью», «в здешнем краю […] каждый простой раскольник умнее нашего священника»{400}.

Таким образом, круг общения Александра Николаевича во время пребывания в Саратовской губернии в целом ограничивался представителями местного высшего чиновничества, духовенства и офицерства. Для великого князя это был все тот же культурный круг, в котором он находился с самого рождения. Однако для саратовского дворянства возможность воочию увидеть будущего носителя верховной власти стала событием очень значительным. Вояж наследника престола в определенном смысле являлся одним из мероприятий, которые реализовывали культурные связи между столичными и губернскими городами России{401}.

М. Э. Клопова. Николай II во Львове и Перемышле. Весна 1915 г.

9 апреля (ст. ст.) 1915 г. Николай II записал в своем дневнике: «Знаменательный для меня день приезда в Галицию!»{402}. В 10 часов утра царский поезд прибыл на станцию Броды. Император сразу же прошел в вагон Верховного главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, где выслушал доклад о положении на фронте, а также историю наступления от границы до Львова. В 12 часов того же дня Николай II вместе с Верховным главнокомандующим начальником Генерального штаба генералом Н. Н. Янушкевичем и другими сопровождающими лицами выехал в направлении Львова. Так началась первая и ставшая единственной поездка русского царя за пределы Российской империи в годы Первой мировой войны.

Решение о поездке в Галицию было принято Николаем II в начале апреля 1915 г. Очевидно, что решению способствовало взятие 5 марта русской армией австрийской крепости Перемышль. Это событие стало одним из самых значительных не только для русской армии, но и для всего русского общества. Очевидцы сообщали о ликовании на улицах Петрограда и других русских городов. С волнением известие о падении крепости было встречено и в Ставке: «Весть передавалась из уст в уста. Генерал-квартирмейстерская часть суетилась, выясняя подробности сдачи, офицеры Генерального Штаба выглядели именинниками: при успехах на фронте они всегда напускали на себя важность: вот, мол, мы каковы! Великий князь, начальник Штаба и генерал-квартирмейстер тоже были в приподнятом настроении. Вообще Ставку нашу нельзя было упрекнуть, что она слабо реагировала на выдающиеся события фронта, но тут она всецело отдалась чувству радости и восторга»{403}, – вспоминал протопресвитер армии и флота Г. И. Шавельский. О приподнятом настроении, царящем в Ставке после взятия Перемышля, упоминал в дневниках и Николай II: «Николаша [великий князь Николай Николаевич-мл. – М. К.] ворвался ко мне с Янушкевичем и Даниловым и объявил радостную весть о падении Перемышля. После завтрака был отслужен молебен»{404}.

Уверенность в скором конце войны, охватившая все круги русского общества, очевидно, была близка и Николаю II. 5 апреля 1915 г. император в письме к супруге сообщил о своем намерении посетить в ближайшее время Львов и Перемышль. По плану императора поездка должна была занять несколько дней и включить не только осмотр Львова и Перемышля, но и встречи с генералами Н. И. Ивановым, командующим Юго-Западным фронтом, и начальником штаба фронта М. В. Алексеевым{405}. Николай II отметил, что подобная поездка обещает быть не только интересной, но и полезной, поскольку в завоеванной Галиции предстоит принять ряд мер, направленных на подлинное объединение этого края с Российской империей. Объединение Галиции с Российской империей, таким образом, представлялась делом решенным, требующим лишь формального подтверждения.

В окружении императора это решение вызвало неоднозначную, и, скорее, отрицательную реакцию. Прежде всего, негативно к этой идее отнеслась императрица. В своих письмах она несколько раз повторяла мысль о том, что подобная поездка несвоевременна, ссылаясь при этом на мнение «Друга» (Г. Е. Распутина): «Он странным образом сказал то же, что и я, что в общем он не одобряет твоей поездки и “Господь пронесет, но безвременно (рано) туда ехать, никого не заметит, народа своего не увидит, конечно, интересно, но лучше после войны”»{406}. Не менее настойчиво Александра Федоровна советовала супругу ехать во Львов, если уж он считает это необходимым, без главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича: «[…] прости меня, что я это тебе говорю, но Н. не должен тебя сопровождать. Ты должен быть главным действующим лицом в этой поездке»{407}. Далее этот совет мотивировался тем, что ненависть в завоеванном крае против Николая Николаевича очень сильна, а визит царя обрадует всех, любящих его. Николай II отвечал, что не согласен с тем, что Николай Николаевич должен остаться в Ставке, когда царь поедет в Галицию{408}. Он считал, что во время войны при поездке в завоеванную провинцию царя должен сопровождать главнокомандующий. Согласно их общему плану императорский поезд должен был из Ставки прибыть на пограничную станцию Броды, после чего сам император и сопровождающий его главнокомандующий на автомобиле выедут в сторону Львова. Таким образом, император предполагал проследовать тем же путем, что и наступавшая в Галиции в августе 1914 года 3-я армия. «Подумай, какая радость, если это в самом деле удастся»{409}, – завершил он свое письмо.

Неоднозначно решение царя было встречено и его ближайшим окружением. Весьма резко против этого намерения выступал дворцовый комендант В. Н. Воейков. Он был убежден в том, что поездка не только бесполезна, но и не подготовлена и вообще навязана государю великим князем Николаем Николаевичем, к которому Воейков относился отрицательно{410}. Противником поездки был и В. Ф. Джунковский, с 1913 г. возглавлявший корпус жандармов. Он также считал ее преждевременной, поскольку занятая по праву войны провинция формально не являлась частью Российской империи, и посещение ее царем могло стать «ненужным дразнением противника»{411}. Одновременно Джунковский был озабочен обеспечением безопасности царя и его окружения при посещении провинции, где сильны были, по информации чинов корпуса жандармов, австрофильские настроения, а также раздражение, которое испытывает часть населения «вследствие бестактного вмешательства в их веру и насильственных действий по переходу их в православие»{412}.

Сомнения в целесообразности и уместности такой поездки высказывались и военными. Современный российский исследователь О. Р. Айрапетов, безусловно, прав: «Оценки своевременности визита императора в Галицию, данные в позднейших мемуарах, свидетельствуют не столько о предвидении или политической позиции их авторов, сколько о силе шока, который вскоре испытало русское общество»{413} после стремительного наступления австро-германских войск весной-летом 1915 г. Однако и непосредственно перед поездкой царя многие из военных осознавали, что говорить об окончательной победе или даже об окончательном присоединении этих земель к России преждевременно: «В штабе тоже, когда угар от взятия Перемышля прошел, а зловещие признаки возможных неудач обрисовались яснее, стали высказываться, что Государю не следует ехать туда, пока не будет твердо закреплена взятая территория; иначе поездка его, не принесши пользы для дела, даст повод врагу для насмешек и глумлений»{414}. Не встретила одобрения идея поездки царя в недавно занятую русскими войсками Галицию и среди военного руководства Юго-Западного фронта. «Совершенно отрицательно» отнесся к ней А. А. Брусилов, командовавший в это время 8-й армией. Его смущала не только организационная сторона подобной поездки и связанная с ней суматоха, но и неопределенность русского положения: «Галиция была нами завоевана, но мы еще отнюдь не закрепили ее за собой, а неизбежные речи по поводу этого приезда царя, депутации от населения и ответные речи самого царя давали нашей политике в Галиции то направление, которое могло быть уместно лишь в том крае, которым мы овладели бы окончательно»{415}. Это беспокоило и А. И. Деникина, видевшего в посещении царем недавно завоеванной австрийской провинции неуместную демонстрацию{416}. Усиливали их сомнения и имеющиеся данные о подготовке австрийскими войсками контрнаступления на этом направлении.

При обсуждении того, кто был инициатором царской поездки в Галицию, многие участники и очевидцы событий, так же, как и современные исследователи, указывают на великого князя Николая Николаевича. Оценки же этой инициативы меняются в зависимости от субъективного отношения авторов к его личности. Как правило, желание великого князя организовать поездку русского царя во вновь присоединенные земли объясняется его стремлением усилить свои позиции на «домашнем фронте», при этом соображения военного характера, как полагают некоторые, играли «явно подчиненную данной цели роль»{417}. Стоит, однако, отметить, что сам император в письме к Александре Федоровне, рассказывая о возникшей идее поездки, писал, что подобную мысль высказал в разговоре с ним за несколько дней до этого и генерал-губернатор Галиции Г. А. Бобринский{418} (хотя его Воейков также считал ставленником Николая Николаевича). Интересно, что Г. И. Шавельский, напротив, называл Верховного главнокомандующего противником поездки и писал о том, что «как мы уже знаем, перевес взяло желание самого Государя»{419}.

В целом посещение царем недавно завоеванной провинции вполне органично вписывалось в концепцию окончательного вхождения «Червонной Руси» в состав Российской империи, ставшей ведущей идеологической доктриной того времени. Организация управления завоеванными территориями была призвана подтвердить концепцию возвращения этих земель России как ее исконных. Еще в августе 1914 г., в самый разгар боев, начали разрабатываться основные принципы управления присоединенными территориями. 5 сентября 1914 г. было образовано временное Галицийское генерал-губернаторство, во главе которого встал граф Георгий Александрович Бобринский. Уже через несколько дней по прибытии во Львов Г. А. Бобринский напомнил львовским полякам, что «Восточная Галиция искони коренная часть Руси великой, и что коренное население в этом крае всегда было русское»{420}. В соответствии с этой доктриной началось активное переустройство системы административного управления по принципу российского, реформирование судебной области и системы образования{421}. Это обусловлено было стремлением к максимальному слиянию Галиции с Российской империей до окончания войны, то есть до того, как встанет вопрос о проведении новых границ{422}. Визит императора должен был как бы подвести черту под процессом вхождения новых земель в Империю, придать ему легитимный характер, а также привлечь к Российской империи симпатии ее новых подданных.

При этом во время подготовки и проведения самой поездки Николая II сопровождавшими его лицами, да и им самим не раз высказывалась мысль об исключительно деловом, военном характере этого мероприятия. Так, еще до прибытия императора во Львов генерал-губернатор Галиции Г. А. Бобринский в беседе с архиепископом Евлогием (Гергиевским), известным своей активной деятельностью по восстановлению православия в недавно присоединенных австрийских провинциях, подчеркивал, что император едет прежде всего к войскам, а не к населению, которое еще не является его подданными, поэтому никакие манифестации «патриотические или политические не могут быть допущены»{423}. В том же духе беседовал с Евлогием и протопресвитер армии и флота Шавельский, передавший ему пожелание главнокомандующего не касаться в приветствии сложных политических вопросов. Владыка впоследствии вспоминал, что эти пожелания, а, точнее, указания, его весьма задели, и он поступил так, как считал нужным, произнеся прочувствованную и торжественную речь{424}.

Итак, решение о поездке в Галицию было принято, и император и сопровождающие его лица выехали в направлении Львова. Поездка заняла несколько часов: «один за другим неслись автомобили по шоссе среди деревень, местечек, православных храмов, костелов»{425}. По дороге кортеж несколько раз останавливался, чтобы «посмотреть на наши и австрийские позиции во время первых великих боев в августе прошлого года. Поразительно, какие длинные марши армия проделывала тогда с боем каждый день!»{426}. Сама поездка произвела на Николая Александровича очень приятное впечатление. В дневнике он записал, что «местность становилась красивее. Вид селений и жителей сильно напоминал Малороссию. Только пыль была несносная»{427}.

В 5 часов дня императорский кортеж был встречен на окраине Львова Г. А. Бобринским и проследовал в город. «Император приехал без всякого торжественного церемониала, в рабочей военной тужурке, быстро выскочил из автомобиля, на ходу бросив недокуренную папиросу»{428}, – вспоминал митрополит Евлогий. Встреча, которую оказали русскому царю львовяне и жители галицийских сел, была теплой и весьма торжественной. Город был убран и украшен флагами, военные оркестры играли русский гимн. По правой стороне улиц выстроились шпалерами войска, по левой стояли горожане. Велась киносъёмка, кадры которой дошли до наших дней. «Велик и трогателен был восторг галичан, когда они узнали, что к ним едет Русский царь. Несмотря на то, что точная дата приезда от них всячески скрывалась, и вся железная дорога от границы до Львова была оцеплена солдатами, они узнали о времени проезда и с церковными хоругвями и иконами крестными ходами устремились к железной дороге, стояли шпалерами по пути следования царского поезда»{429}, – вспоминал архиепископ Евлогий (предполагалось, что Николай II прибудет на поезде, однако, он, как уже было сказано, предпочел поездку на автомобиле). Следует отметить, что здесь владыка был не совсем точен. Генерал-губернаторство накануне императорского визита опубликовало следующее обращение: «от военного генерал-губернатора Галиции. Его Императорское Величество Государь Император проездом в действующую армию осчастливит сегодня 9-го апреля Своим посещением город Львов. Призываю население города Львова к соблюдению порядка по пути высочайшего следования и к подчинению всем требованиям полиции»{430}. Таким образом, предстоящий визит русского царя вовсе не был строго засекречен. Напротив, город старательно готовился к встрече, вывешивались флаги, были замаскированы знаки власти Габсбургов. «Встреча Государя была до того торжественна, как будто этот город всегда был русским, я сам не ожидал увидеть того, что я увидел. Казалось, все население вышло встречать русского царя»{431}, – вспоминал В. Ф. Джунковский.

Императорский кортеж проследовал по львовским улицам и площадям на молебен в гарнизонный храм Пресвятой Богородицы «Утоли мои печали». Храм был лишь недавно преобразован из военного манежа и вмещал в себя около 10 000 верующих. Архиепископ Евлогий так описывал встречу императора в храме: «Огромный храм был переполнен до тесноты: генералы, офицеры, солдаты, русские, служащие в разных ведомствах (среди присутствующих я увидал Председателя Государственной думы Родзянко), местное галицкое население – всё слилось воедино; длинная вереница священнослужителей, в золотистых облачениях, с о. протопресвитером Шавельским впереди, – и все это шествие возглавлялось мною. Момент был не только торжественный, но и волнующий, захватывающий душу»{432}. Митрополит обратился к царю с взволнованной речью, в которой выразил глубокую убежденность в том, что присоединенные в ходе военных действий земли «подъяремной, многострадальной Руси, откуда слышались вековые воздыхания и стоны» навеки воссоединены с державной Русью. «Я говорил со всею силою охватившего меня воодушевления и убеждения, ибо непоколебимо был убежден в конечном торжестве русского оружия; чувствовал я и отклик моих слов в сердцах присутствующих; у многих на глазах блестели слезы»{433}. По окончании молебна владыка Евлогий преподнес государю копию Почаевской иконы Божией Матери, особо подчеркнув, что святыня не раз спасала русскую землю. Он напомнил императору, что его отец Александр III посетил Почаев, и обратился к галичанам, перебежавшим границу, чтобы посмотреть на Русского царя со словами ободрения и поддержки. Еще один образ Почаевской Богородицы митрополит поднес великому князю Николаю Николаевичу.

После молебна мимо императора церемониальным маршем прошел почетный караул 23 маршевого батальона. На правом фланге шли верховный главнокомандующий, начальник штаба и генерал-губернатор Галиции. После Николай II посетил раненых в передвижном Евгениевском госпитале, где работали его сестры Ольга Александровна и Ксения Александровна. В госпитале император наградил многих раненых Георгиевскими крестами, поздравил их с Пасхой. Затем он прибыл во дворец генерал-губернатора, с балкона которого обратился к собравшимся внизу горожанам, поблагодарив их за сердечный прием, закончив словами: «да будет единая, могучая нераздельная Русь. Ура!». Это вновь вызвало радостные крики толпы. «Нас встречали, бурно проявляя радость, из всех окон на нас сыпались цветы. Ники предупредили, что за печными трубами на крышах домов могут спрятаться снайперы. Я тоже слышала о подобной опасности, но в ту минуту никто из нас не боялся смерти. В последний раз я ощутила ту таинственную связь, которая соединяла нашу семью с народом. Мне никогда не забыть этот триумфальный въезд в Львов»{434}, – вспоминала много лет спустя этот день сестра государя великая княгиня Ольга Александровна. Искренность чувств горожан не вызывала сомнений у сопровождавших императора: «нельзя сомневаться, что в этих приветствиях было много искреннего и неподдельного: всегда притеснявшееся, гонимое австрийцами русское население Галиции, в значительной своей части не одурманенное украинофильством, ждало освобождения и уже любило своего освободителя русского царя. Во всей окружавшей путешествие Государя обстановке было много не только торжественности, но и трогательной искренности, которая не могла не ударять по самым нежным струнам патриотически настроенного сердца»{435}. Во время обеда генерал-губернатор Галиции граф Г. А. Бобринский был пожалован званием генерал-адъютанта. Собственные впечатления от первого дня посещения император записал в дневнике: «Город производит очень хорошее впечатление, напоминает в небольшом виде Варшаву, но с русским населением на улицах. Вышел на балкон к крестьянам, пришедшим из окрестностей»{436}. В письме к супруге, заканчивая описание событий этого дня, император отметил, что отведенные ему покои, некрасивые и неудобные, напоминали большой вокзал, а лично он «если хочешь знать, спал в постели старого Франца Иосифа»{437}.

На следующий день, 10 апреля, император с Верховным главнокомандующим выехали в направлении Перемышля. По дороге он два раза посещал санитарные поезда, беседовал с врачами и ранеными, многим из которых были вручены награды. Затем император в сопровождении свиты выехал по железной дороге в Самбор. Там он был встречен генералом А. А. Брусиловым, командующим 8-й армией, и «к моему немалому изумлению моей чудной ротой 16-го Стрелкового Имп. Александра III полка – под командой ее фельдфебеля». Брусилов доложил императору о состоянии армии, особо отметив боевые заслуги так называемой «железной» стрелковой дивизии, в частности, 1-й роты 16-го стрелкового полка, которая в недавнем бою уничтожила две роты противника. Не без язвительности Брусилов вспоминал, что «как всегда, царь был в нерешительности, что же ему делать»{438}, и только с подачи Николая Николаевича произвел награждение отличившихся в сражениях георгиевскими крестами. Позднее состоялся обед в доме, занимаемом Брусиловым, во время которого царь пожаловал Брусилова званием генерал-адъютанта. Сам Брусилов вспоминал об этом с некоторой неприязнью, поскольку император сформулировал свою мысль таким образом, что пожалованием отмечались не боевые заслуги, а именно царский обед. Брусилов объяснял такое толкование недоброжелательностью Николая II. Однако, как вспоминал Воейков, «обиду эту генерал Брусилов сумел очень хорошо скрыть, так как на вид был страшно взволнован благорасположением к нему царя»{439}. Не очень позитивное впечатление от посещения Самбора императором осталось и у А. И. Деникина, командовавшего «железной» дивизией: «Государь отличался застенчивостью и не умел говорить с войсками […] Рота вернулась награжденной, но мало что могла рассказать товарищам. Слова живого не было»{440}. Напротив, В. Ф. Джунковский вспоминал о горячей и очень радостной встрече царя солдатами 8-й армии: «Несколько раз автомобиль врезался в сыпучий песок, сотни солдат по знаку великого князя бросались к автомобилю, помогая ему выбраться. Многие солдаты взбирались даже на автомобиль, ловили руками руку Государя, целовали ее»{441}.

После обеда император и сопровождающие его лица продолжили путь в направлении Перемышля. По дороге была сделана еще одна остановка в Хырове, где «на небольшом поле выстроилась вся масса войск 5 кавказского корпуса». Брусилов вспоминал, что «корпус находился в блестящем виде, пополненный, хорошо обученный, с высоким боевым духом». Император «обошел все части пешком и затем объехал их в моторе и благодарил за боевую службу. Вид полков великолепный. Так был счастлив видеть своих ширванцев»{442}, – записал он в своем дневнике.

В Перемышль император с сопровождающими прибыл в 7 часов вечера того же дня: «Я попал в Перемышль, по милости Божией, через месяц и два дня после его падения. Масса сильных впечатлений!»{443}. Перемышль не случайно стал конечной точкой царской поездки по Галиции, а в каком-то смысле ее целью. Крепость, как уже говорилось выше, была взята русскими войсками всего за месяц до визита Николая II, 9 марта 1915 г. Осада русскими войсками неприступной австрийской крепости была одной из крупнейших подобных операций Первой мировой войны и закончилась полной капитуляцией австрийского гарнизона. В плен попало 9 генералов, 93 штаб-офицера, 2204 обер-офицеров, 113 890 нижних чинов, было захвачено около 1000 орудий. После занятия Перемышля перед русской армией открывался путь далее вглубь Габсбургской монархии, на Вену.

Неудивительно, что осмотр крепости, прежде всего укреплений, а также захваченных орудий произвел на царя и сопровождавших его лиц огромное впечатление. Сам Перемышль не вызвал у Николая эмоций: «этот маленький городок с узкими улочками и скучными серыми домами, полный войск и оренбургских казаков»{444}. Однако, когда на следующий день 11 (24) апреля император осматривал саму крепость, впечатления его были более яркими: «Проехал по отличной крепостной дороге мимо фортов, укреплений, батарей и редутов и поражался огромному количеству орудий и всяких боевых припасов»{445}. «Это колоссальные сооружения – страшно укрепленные. Ни один вершок земли, ни один форт не остался незащищенным»{446}, – писал он Александре Федоровне. Поднявшись на Центральный холм, откуда открывался вид на десятки верст, император в подзорную трубу разглядывал окрестности.

В середине дня государь выехал обратно. По пути его приветствовали местные крестьяне, одетые в праздничные национальные костюмы, и духовенство. Дворцовый комендант Воейков отметил, что среди местных жителей императора приветствовало «бесконечное количество евреев, одетых в лапсердаки и цилиндры, с характерными пейсами ветхозаветных иудеев»{447}, а В. Ф. Джунковский обратил внимание на сходство местных крестьян с малороссами{448}.

По прибытии во Львов Николай II совершил вместе с великим князем Николаем Николаевичем прогулку в автомобиле по городу, поднялся на гору Высокий замок, откуда открывался прекрасный вид на город. После прощального обеда во дворце генерал-губернатора царский кортеж проследовал на вокзал. Толпы, заполонившие улицы по всему маршруту кортежа, восторженно приветствовали русского царя. На вокзале императору среди других лиц был представлен В. Ф. Дудыкевич, один из лидеров Русско-народной партии, возглавлявший Русский Народный совет Прикарпатской Руси. Император поблагодарил жителей Галиции за радушный прием, о чем официально объявил военный генерал-губернатор. Также император просил передать на благотворительные цели 10 000 рублей. Эти средства были распределены среди нуждающихся жителей города{449}.

Несмотря на приподнятую обстановку, как вспоминал Г. И. Шавельский, ощущение тревоги все же не покидало многих из присутствовавших на торжественных мероприятиях: «масса приглашенных, кругом блеск, величие, торжественность, но в речах звучат нотки, на лицах читаешь выражения, свидетельствующие о неуверенности в завтрашнем дне. И сердце сжималось от страха при мысли, всё время долбившей мозг: что, если эти доверившиеся силе русского оружия, теперь торжествующие и изливающие откровенно свои чувства, опять попадут в руки австрийцев?»{450}. О возможных последствиях такого поворота событий жителям Львова было хорошо известно. С начала войны они подверглись массовым репрессиям со стороны австрийских властей, многие были казнены, многие отправлены в концентрационный лагерь Терезин{451}. Возможно, симпатии мирного населения Галиции к русским объяснялись в том числе и тем, что, несмотря на определенные репрессивные меры, предпринимавшиеся русскими властями, они, безусловно, были намного мягче австрийских.

Впечатление от поездки по Галиции и у императора, и у его окружения осталось самое положительное. Императрица писала супругу: «Друг в восторге и благословляет тебя […], сейчас прочла в “Новом времени” все про тебя и так тронута и горда за тебя. Как же хороши были твои слова на балконе – как раз то, что надо!»{452}. Александра Федоровна добавила далее, что эти славянские земли Господь соединил с их старинной матерью Россией, «и теперь мы достаточно сильны, чтобы удержать их за собой». Подобные чувства испытывали и другие, ранее сомневавшиеся в целесообразности поездки. В. Ф. Джунковский писал, что «осталось впечатление, что Галиция закреплена за нами навсегда, никто не допускал мысли, что все это мы отдадим так скоро»{453}.

В дороге, в пути, в движении

А. В. Топычканов. Кремлевская резиденция vs подмосковные резиденции: зоны конфликта во второй половине XVII в.

Тема сборника «Романовы в дороге: путешествия и поездки членов царской семьи по России и за границу» чрезвычайно важна для изучения функционирования политической системы России. Дорога не просто связывала верховную власть и подданных, центр и периферию. В условиях отсутствия средств массовой информации и коммуникации церемониальные выезды и шествия, прогулки членов правящей династии представляли собой важнейший механизм конституирования власти и государства. По наблюдению Г. Поста, в средневековой Европе монарх одновременно выступал и как правитель, и как квинтэссенция территориального государства, которым он управлял, поэтому статус правителя отождествлялся с государством (stato){454}. В этом заключена одна из причин частых путешествий европейских и российских монархов. Для длительного проживания в том или ином месте правители устраивали городские и загородные резиденции.

В западной историографии большое внимание уделяется взаимодействию резиденций (дворов), города, пригорода и сельской округи в Средние века и раннее Новое время, однако эта проблематика в российской истории по-прежнему изучена слабо, несмотря на то, что первая городская резиденция в России возникла уже на рубеже XV–XVI вв., а при великом князе Василии III появились первые загородные резиденции в Александровой слободе и Коломенском. Вероятно, только О. Р. Хромов обратил внимание, что царские усадьбы во второй половине XVII в. выполняли некоторые столичные функции{455}, что заставляет более внимательно отнестись к вопросу о взаимоотношениях Кремля и загородных резиденций[14].

После Смуты начала XVII в. первые Романовы сосредоточили свое внимание на восстановлении кремлевского дворца, и только с конца 1630-х годов началось возрождение загородных резиденций. К концу XVII в. был отстроен и расширен кремлевский дворец, украшен Кремль; вокруг Москвы создано 22 резиденции с дворцами или «избушками для государевых пришествий», а также возведены дворцы в Троице-Сергиевом, Саввино-Сторожевском, Новодевичьем и других монастырях. Развитие сети резиденций сопровождалось увеличением их посещаемости, масштабными работами по благоустройству и определением их юридического статуса. Третья глава Соборного Уложения 1649 г. «О государеве дворе, чтоб на государеве дворе ни от кого никакова бесчиньства и брани не было» впервые указала на существование «государевых дворов» не только «на Москве», но и «в объезде», т. е. во время царского выезда, в том числе и в загородные резиденции. Таким образом происходило сближение нормативного статуса кремлевской и загородных резиденций при сохранении существенных различий между ними.

Безопасность царской семьи. Резиденции имели разные условия для обеспечения безопасности царской семьи. Если для Кремля опасность представляли прежде всего общегородские волнения, пожары, колдовство и неосторожное обращение жителей Кремля и стрельцов с оружием, то перечень вероятных угроз для жизни и здоровья государя в загородных резиденциях был гораздо шире. Показательны многочисленные случаи покушений на царевича, а потом и царя Петра Алексеевича. Вопрос о достоверности этой информации остается открытым, поскольку следственные дела почти не сохранились и известны по отрывкам и косвенным упоминаниям. Для данного исследования важно, что современники верили в возможность покушений на государя именно в загородных резиденциях. Первый заговор – Ивана Кирилловича Нарышкина – был раскрыт 8 августа 1677 г.{456} Покушение должен был совершить Иван Орел, неоднократно бывавший в Воробьеве и «иных местех» (вероятно, других дворцовых усадьбах). Он признавался, что «убил бы де, да нельзя, лес тонок, а забор высок»{457}. Возможно, здесь имелось в виду, что вооруженный пищалью он не мог близко подойти к царю: на государев двор можно было попасть только без оружия{458}. Осенью 1682 г. был якобы подожжен дворец в Воздвиженском, где находился больной «огневою» десятилетний Петр I, за несколько месяцев до этого венчавшийся на царство{459}. В 1689 г. в Хорошове нижегородский волхв коновал Дорофей Прокофьев «заговорными словами по ветру напущал» также против Петра I{460}. О возможности подобных покушений свидетельствуют реальные убийства, совершенные в дворцовых селах или во время так называемых походов, – например священника Василия Кирилова в дворцовом селе Воздвиженском{461} или отставного конюха во время поездки царевны Софьи Алексеевны в Новодевичий монастырь{462}.

Серьезную угрозу безопасности царской семьи представляли разбойники. Разбойным промыслом в XVII в. занимались даже придворные – стольники и стряпчие. Одну из самых известных разбойничьих шаек второй половины века организовал царский стольник Прохор Васильев сын Кропотов. Одновременно с несением придворной службы он вместе с 25 московскими чинами грабил и убивал на подмосковных дорогах, в том числе и тех, по которым проезжал царь. Современники придавали этому делу большое значение. Показательно, что они сравнивали казнь Кропотова летом 1679 г. с казнью Степана Разина{463}. В 1695 г. стало известно о разбойнических похождениях других стольников – Владимира и Василия Петровичей Шереметевых: «на Москве они приезжали среди бела дня к посадским мужикам, и домы их грабили, и смертное убивство чинили, и назывались большими»{464}.

В связи с перечисленными угрозами царская семья была вынуждена выезжать в загородные резиденции в сопровождении многочисленной охраны. Известна роспись стрелецких караулов около резиденции в селе Покровском, составленная в Приказе Тайных дел в связи с прибытием во дворец в июне 1660 г. грузинского царевича. У передних и яузских ворот стояло по сотне стрельцов, у колымажных и конюшенных – по 50 стрельцов. На площади перед дворцом располагалось три сотни конных стрельцов со знаменами и барабанами. На государевом дворе перед дворцом стояла сотня стрельцов без ружей, которые хранились на государевом дворе. Еще сотня стрельцов с ружьями стояли за дворцом{465}. Таким образом, государев двор охраняли 800 стрельцов, не считая придворных чинов и дворян. Они были собраны, безусловно, для демонстрации «людности» во время приезда грузинского царевича. Обычно царя сопровождали либо один стремянной полк (около 400 человек), либо два полка (стремянной и стрелецкий или солдатский) в половинном составе, что не превышало 500 человек{466}. Кроме стрельцов царя сопровождали думные и придворные чины со своими холопами, жильцы (от 48 до 52 человек, в том числе 2–8 подрынд), дети боярские (10 человек), дворцовые слуги{467}.

Такая охрана могла оказать сопротивление разбойничьей шайке, но была неэффективна при массовых выступлениях московского посада, которые часто пользовались поддержкой стрельцов. Во время Медного бунта 1662 г. восставшие, в том числе солдаты выборного полка А. Шепелева, смогли прорваться на государев двор в Коломенском и окружить дворец. Царь Алексей Михайлович вступил с ними в переговоры и таким образом выиграл время для того, чтобы из Москвы успели прийти лояльные стрелецкие полки. Они проникли на государев двор через задние ворота и вытеснили восставших{468}. Во время стрелецкого восстания 1682 г. царский двор, бежавший в Троицкий монастырь, смог выступить против князей Хованских только после того, как получил поддержку служилого дворянства, собравшегося в монастыре. В обоих случаях двор смог оказать сопротивление восставшим лишь после наращивания военной силы, в несколько раз превосходящей обычную походную охрану.

Перечисленные проблемы обеспечения безопасности привели к тому, что царский двор использовал две различные формы размещения в кремлевской и загородных резиденциях: в Кремле он вел оседлый образ жизни, а в загородных – кочевой{469}. Это означало, что в отсутствие царской семьи в загородных дворцах там находились только скамьи и лавки с полавочниками, столы, поставцы, завесы на окнах и иконы{470}. Все необходимое для проживания члены царской семьи привозили и увозили с собой в постельном, крестовом, запасном, оружейном и прочих возках (возок мог включать до 30 телег).

Социальный конфликт. Говоря о раннем Новом времени, Ю. Хабермас выделял две конкурирующие сферы публичности – двор и город{471}. Несмотря на определенные коррективы, внесенные новейшими историческими исследованиями в концепцию Хабермаса, она сохраняет свой парадигмальный характер и активно используется в гуманитарной науке{472}. Эта концепция позволяет выявить причины того, почему российский двор в Кремле и загородом придерживался различных практик публичности. В Москве существовала четырехступенчатая система доступа к государю: город Москва – Кремль – государев двор – дворец. В царствование Алексея Михайловича вход в Кремль для простого населения был ограничен{473}, в то время как большинство церемоний с участием царя совершалось в границах государева двора и Соборной площади. Эта система обеспечивала определенную изоляцию царской семьи от московского посада, что можно рассматривать и как необходимое условие сакрализации власти{474}, и как защитную реакцию двора на публичность городского пространства.

В загородных резиденциях действовала трехступенчатая система доступа к государю: дворцовое или государево село – государев двор – дворец{475}. За городом поселение и государев двор были слабее дифференцированы, чем в Москве, что открывало возможности для активного взаимодействия царской семьи и подданных, прежде всего во время обмена пожалованиями и подношениями, подачи челобитных грамот. В какое бы время не ехал царский поезд, в каждом населенном пункте его встречал священник, староста и крестьяне, которые подносили хлеб-соль, грибы, ягоды, пироги, блины и прочие продукты и ожидали ответного одаривания. Обмен пожалованиями и подношениями продолжался после прибытия в резиденцию: бояре, дворяне, купцы и крестьяне шли во дворец с подарками, ожидая эквивалентного возмещения. На всем протяжении поездки к царю также обращались челобитчики. Их численность могла достигать нескольких десятков человек. Обычно царь не принимал челобитных грамот, они поступали к руководителю Челобитного или другого приказа, что в любом случае ускоряло прохождение документа (в Москве прием челобитных был ограничен приказами){476}.

Сжатая структура политического пространства царских резиденций способствовала возникновению новых форм публичного взаимодействия верховной власти с подданными и иностранными дипломатами. Особый интерес представляют садовые аудиенции, неизвестные традиционной дипломатии, принятой в Кремле. Они включали в себя совместную прогулку членов царской семьи и членов посольства, осмотр сада и окрестностей с надвратных вышек и жалование посольских людей питьем. В пространстве загородных резиденций более активную политическую роль играли царицы и царевны: здесь они принимали иностранных дипломатов, проводили аудиенции, жаловали приближенных{477}.

События 1682 г. продемонстрировали, что за городом царский двор умело сочетал традиционные и новые формы публичности. Так же, как и в Кремле, верховная власть во время поездок занималась целенаправленным формированием общественного мнения{478}. Примером такой манипуляции является изветное письмо о князьях Хованских, повешенное на Передних воротах государева двора в Коломенском 2 сентября 1682 г.{479} В историографии широко распространено убеждение, что письмо было составлено при участии правительства боярина И. М. Милославского{480}. Оно сыграло важную роль в обосновании казни князей Хованских и способствовало возвышению царевны Софьи. Во время суда над князьями И. А. и А. И. Хованскими были использованы новые формы публичности. Князья были приведены на площадь перед передними воротами государева двора в селе Воздвиженском, где на скамьях уже сидели думные люди. После прочтения царского указа, составленного по приговору Боярской думы, Хованские были казнены «в селе Воздвиженском на площади у Болшой Московской дороги»{481}. Объявление приговора на площади в присутствии думных людей придавало суду публичный характер, распределяло ответственность за решение на всех членов Боярской думы и подчеркивало отлучение от государева двора Хованских, обвиняемых в измене, «злом умысле» на здоровье царей и власть и «подыскание под Московское государство»{482}. Осуществление судебного процесса в Воздвиженском было вынужденной мерой, так как правительство не могло замирить московских стрельцов и вернуться в Москву, не осудив Хованских. В то же время в организации судебного процесса наблюдается желание понизить статус Хованских и придать суду публичный и соответственно более легитимный характер.

Конечно, не следует абсолютизировать публичную культуру загородных резиденций. В них, как и в Кремле, оставалось приватное пространство внутренних помещений дворца, куда не могли войти простые посетители. Сами члены царской семьи определяли границы приватности и публичности и степень своего участия в публичной жизни резиденции{483}.

Различия в характере двух политических пространств, кремлевской и загородных резиденций, привели к тому, что в них правящая династия придерживалась различных стратегий взаимодействия с политической элитой. В Кремле царская семья больше зависела от интересов фаворитов, членов Боярской думы и стрельцов. Подмосковные резиденции позволяли находить более выгодный баланс между различными социальными группами: боярством и дворянством, стрелецкой гвардией и другими вооруженными формированиями (иноземными и потешными полками, дворянским ополчением). Представители правящей династии научились использовать это преимущество уже в последней четверти XVII в. Во время Московского восстания 1682 г. царская семья покинула Москву и даже перенесла празднование Новолетия в Коломенское. Длительная загородная поездка была направлена на то, чтобы объединить лояльное дворянство и выступить против князей Хованских и мятежных стрельцов. Этим же способом воспользовался Петр I, когда в 1689 г. бежал из Преображенского в Троице-Сергиев монастырь для борьбы с царевной Софьей и поддерживающими ее придворными. Таким образом, загородные резиденции стали важным инструментом царского контроля над политической элитой, чрезвычайно востребованным в условиях социальных трансформаций рубежа XVII–XVIII вв.{484}

Административный конфликт. Поездки царя в загородные резиденции привели к созданию двух центров власти: в Москве и в той резиденции, где находился царь. Это было вызвано тем, что во время царских походов Боярская дума делилась на две неравные части: большинство оставалось в Москве, небольшая группа думных людей сопровождала государя. Из числа оставшихся в Москве царь назначал надворную комиссию. В нее входили представители приказов: Посольского, Поместного, Разрядного, Печатного, судных, Казанского дворца, Сибирского, четвертей и других. Комиссия решала достаточно широкий круг вопросов: контролировала работу приказов, рассматривала челобитные, вела следствия, осуществляла финансовые операции, обеспечивала безопасность в Кремле и в Москве, готовила доклады и проекты документов для посылки их царю в поход. Однако большинство решений комиссия принимала только после доклада государю{485}. Для этого к концу царствования Алексея Михайловича была установлена практика приезда думных людей к государю в определенные дни недели: «Да великий же государь указал всем бояром, и околничим, и думным дворяном, и думным дьяком, и ближним людям, которые были на Москве, ездить по вся воскресенья, в понедельники, и в середы, и в пятницы в поход к себе великому государю челом ударить и для сиденья»{486}. Примечательно, что эта практика сохранилась, по крайней мере, до начала XVIII в. Петр I определил пятницу в качестве присутственного дня руководителей московских приказов – «Послать к судьям, чтоб по вся недели в пятки приезжали з докладными делами в Преображенское на Генеральской двор, а будет и дел нет, приезжали бы»{487}, однако вплоть до начала XVIII в. большинство заседаний Боярской думы, в которую входили руководители приказов, назначалось не только на пятницу, но и на понедельник. С 1697 по 1701 гг. в Преображенском было проведено 11 заседаний Боярской думы, из них по четыре раза в понедельник и пятницу, по одному во вторник, среду и субботу{488}.

Параллельно с надворной комиссией действовала походная комиссия из числа сопровождавших царя членов Боярской думы{489}. Вероятно, именно эта комиссия и занималась ежедневным рассмотрением челобитных грамот, которые челобитчики подавали государю во время его загородных поездок. Для решения более серьезных вопросов в резиденциях устраивались заседания Боярской думы с участием других думных людей. По мнению Г. В. Талиной, проведение заседаний Думы во время загородных походов позволяло определенным образом формировать ее состав{490}. Выявленные П. В. Седовым и А. В. Захаровым данные о заседаниях Боярской думы в загородных резиденциях не подтверждают это: в зависимости от формы заседания приглашались все члены либо Боярской думы, либо Ближней думы{491}.

Сохранились сведения о заседаниях думы в тех резиденциях, где были дворцы: Коломенском, Преображенском, Воздвиженском (до пожара дворца в 1682 г.). Процедура заседания Боярской думы в загородных резиденциях не отличалась от заседаний в Московском Кремле. Обычной практикой было принятие решений на основании подготовленных в Москве выписей{492}. Судебные решения принимались либо после изучения Ближней боярской думой материалов следствия{493}, либо в ходе собственного расследования походной думской комиссии. Например, походные комиссии в 1662 г. вели следствие по делу об участниках Медного бунта, летом 1684 г. – по делу о монахе Псково-Печерского монастыря Иоасафе Сарапе, которого в результате расстригли и предали смертной казни{494}.

Выявленные данные пока не позволяют утверждать, что существовала постоянная конкуренция между надворной и походной думскими комиссиями. Тем не менее наличие двух центров власти создавало все условия для такой конкуренции, особенно во время обострения конфликта Нарышкиных и Милославских в 1680-е годы, когда вдовствующая царица Наталья Кирилловна и царь Петр I «жили по вся лето в Преображенском своим двором [здесь и далее курсив мой. – А. Т.], аж до самой зимы, а зимою жили на Москве»{495}. Однако и в этот период сторонники Петра I из числа думных людей продолжали посещать заседания Думы. Даже после бегства царя в Троицкий монастырь в августе 1689 г. он был не заинтересован в их отъезде из Москвы{496}.

Символические конфликты. Во второй половине XVII в. можно выделить по крайней мере два символических конфликта между кремлевской резиденцией и загородными резиденциями. Первый из них был основан на противопоставлении Кремля как духовного и религиозного центра и загородных резиденций как места реализации материальных, хозяйственных интересов и «потешного» времяпрепровождения. Протопоп Аввакум был убежден, что именно подмосковные потехи царя Алексея Михайловича привели его в ад: «Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собой сделал? Ну, где ныне светлоблещающиися ризы и уряжение коней? Где златоверхие полаты? Где строение сел любимых? Где сады и преграды? Где багряноносная порфира и венец царской, бисером и камением драгим устроен? Где жезл и меч, имже содержал царствия державу? Где светлообразная рынды, яко ангели, пред тобою оруженосцы попархивали в блещащихся ризах? Где все затеи и заводы пустошного сего века, о них же упражнялся невостягновенно, оставя Бога, яко идолом бездушным служаше? Сего ради и сам отриновен еси от лица Господня во ад кромешной»{497}. Совершенно иначе на этот конфликт взглянул Петр I, создав за городом свое «Царство Преображения» во главе со «Всешутейшим и всепьянейшим собором»{498}.

Второй, противоположный первому конфликт, использовал характерное для русской книжности XVII в., как и для европейского Средневековья, противопоставление города и пустыни. В «Повести известно сказуема на память великомученика благовернаго царевича Димитрия» князь С. И. Шаховской прославлял пустынническую жизнь на лоне природы в противоположность «градному мятежу и народному кличу»{499}. Эта тема получила развитие в оформлении царских загородных резиденций и отразилась в оформлении садов и посвящении домовых храмов. Царские сады должны были превратить загородные резиденции в подобие рая. В измайловском Виноградном саду были устроены потешные терема: «три терема со всходы и с красными окнами, кругом их перила, […] теремы […] писаны красками»{500}. Согласно предполагаемому первоначальному проекту, таких теремов должно было быть четыре, по одному в каждом углу сада{501}. Именно так в XVII в. изображали райский сад{502}. Не только сады, но и рощи, украшавшие царские резиденции, воспринимались современниками подобным образом. По словам Г. Спарвенфельда, «вокруг [Измайловского дворца – А. Т.] находится прекрасная березовая роща, напоминающая рай на земле»{503}.

Тема бегства от мира отразилась в посвящении домовых храмов царских резиденций святым, которые оставили мир ради странничества или отшельничества. Так, например, в Алексеевском домовый храм был посвящен святому покровителю царя Алексея Михайловича, Алексею человеку Божию, в Измайлове – святому Иоасафу царевичу Индийскому, ставшему монахом-отшельником. Примечательно, что при всей популярности образа этого святого в царской семье, только два храма было посвящено ему: домовый храм Измайловской резиденции и храм в колокольне Новодевичьего монастыря – традиционного места уединения царевен.

Заключение. Приведенные данные позволяет говорить о том, что два политических пространства – Кремль и загородные резиденции – во второй половине XVII в. отличались друг от друга социальными, политическими и символическими характеристиками и уровнем обеспечения безопасности царской семьи. Эти различия создавали условия для конкуренции двух политических пространств. Образцом такого противостояния, возможно, послужил отъезд Ивана Грозного из Москвы сначала в Коломенское в декабре 1564 г. и Александрову слободу, где была создана опричнина. Противопоставив опричнину и земщину, он столкнул друг с другом Москву и загородные резиденции. Алексей Михайлович, с большим вниманием изучавший историю царствования Ивана Грозного{504}, мог непосредственно усвоить эту модель конфликта. Она была удобна для сочетания приверженности религиозным и традиционным ценностям в Кремле с потехами и новациями в повседневной жизни подмосковных резиденций. Преемники Алексея Михайловича пошли дальше, использовав существующий дуализм в конкуренции Нарышкиных и Милославских и в контроле за политической элитой в условиях социально-политических трансформаций. Такое ослабление традиционных институтов власти исподволь готовило почву для реформ Петра.

И. В. Меркулов. Отечественная война 1812 года и Заграничные походы Русской армии в Записках и переписке государственного секретаря А. С. Шишкова[15]

Номенклатура публикаций источников личного происхождения по истории Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов весьма обширна, что уже давно позволило выйти на уровень их комплексного источниковедческого исследования{505}. Дневники, воспоминания и эпистолярное наследие участников и современников в совокупности с источниками других видов и типов составили прочную основу плодотворного изучения эпохи. Однако следует признать, что в настоящее время ощущается острая необходимость новых публикаций и нового прочтения уже известных текстов, что подразумевает внутреннюю критику с целью верификации, извлечения латентной информации и понимания ее через призму авторских целевых установок и специфику породившей их действительности.

В богатом творческом наследии А. С. Шишкова, который в 1812–1814 гг. занимал пост государственного секретаря и находился при главной квартире, есть относительно небольшие по объему «Краткие записки…», впервые появившиеся в печати в 1831 г.{506} Публикация пришлась как нельзя кстати в связи с событиями в Европе, катализированными Июльской революцией во Франции, и могла способствовать утверждению легитимистских начал в истолковании прошлого и современности. Однако сам автор не ставил перед собою такой узкой задачи, поскольку работа над текстом и подготовка его к выходу в свет началась гораздо раньше лета 1830 г. В этой связи сразу оговоримся: мысль о том, что «Краткие записки» «спешно готовились к печати» на злобу дня, последовательно проводившаяся А. Г. Тартаковским, является очевидной натяжкой{507}. А вот второе русское и одновременное немецкое издания 1832 г., вполне вероятно, имели своею целью решение этой утилитарной задачи{508}. Наконец, еще раз прижизненная публикация была помещена в XVI части собрания сочинений и переводов А. С. Шишкова в 1834 г.{509}

Кроме того, в 1870 г. Н. С. Киселевым и Ю. Ф. Самариным в Берлине и Праге было выпущено издание «Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова»{510}. Не случайно эпиграфом к двухтомнику стали слова самого автора: «Грубая правда сильнее действует над умами и сообразнее с благодушием человеческим, нежели мягкая лесть или учтивая ложь, вперяющие всегда подозрение скрывающейся в них слабости или обмана». Помещенные здесь тексты «Записок (1780–1814)», «Домашних записок (1808–1820)», а также письма к супруге и другие материалы не могли быть опубликованы в России, поскольку в них А. С. Шишков как раз пытался придерживаться сформулированной выше максимы, а потому и не думал о появлении их в печати в неотредактированном виде. Между тем соответствующая часть «Записок (1780–1814)» текстуально близка к «Кратким запискам», вследствие чего встает вопрос о степени этой близости, их генетических связях, а также о принципах редакторской работы автора в конце 20-х – начале 30-х годов. В фондах РГИА и Отдела рукописей РНБ удалось обнаружить несколько автографов писем, не включенных в издание как утраченные, а также других текстов, связанных с записками, что расширяет источниковедческие возможности.

Наконец, небезынтересна и реакция общества на появление «Кратких записок» как на попытку утверждения официального взгляда на важнейший эпизод новейшей истории.

* * *

При текстологическом изучении материалов, имеющихся в нашем распоряжении, следует, вероятно, в принципе отказаться от их сплошного литерального сличения. Поскольку мы не располагаем не только автографами, но даже авторизированными копиями «Кратких записок», которые, судя по всему, безвозвратно утрачены, частные расхождения в текстах могут объясняться особенностями их предпечатной редакции, а последняя, в свою очередь, определялась в целом невысоким археографическим и в более широком плане – методологическим уровнем публикаций источников в XIX в. Нарушение целостности, искажение авторских текстов, наконец, ошибки при переписке и наборе не позволяют считать публикации аутентичными первоисточникам. Особенно это касается посмертных изданий, подготовка которых не контролировалась авторами. В нашем случае наименьшего доверия в этом смысле заслуживает издание Н. С. Киселева и Ю. Ф. Самарина, тогда как публикации «Кратких записок» можно признать наиболее близкими к текстам А. С. Шишкова, поскольку они появились в свет еще при его жизни в типографии Российской академии, президентом которой он являлся в 1813–1841 гг. Составители публикации 1870 г., находясь в рамках позитивистской парадигмы прагматического подхода к историческому источнику, не сознавали его целостной органичности. В одном из комментариев они утверждали, что тексты печатались ими «по рукописи с дипломатическою точностию»{511}, и в этом случае не остается иного, как поверить им на слово, хотя на деле имелось в виду отсутствие подцензурного редактирования, а не археографическая точность. Как бы то ни было, окончательно этот вопрос может быть решен только после верификации издания по сохранившимся ОПИ ГИМ рукописям. Однако такая работа до сих пор не проводилась: хотя в последние годы появилось сразу две публикации «Записок (1780–1814)», они представляют собой простую перепечатку из издания 1870 г. без необходимой предварительной археографической работы и источниковедческого анализа{512}. Важнее другое: Н. С. Киселев и Ю. Ф. Самарин, сначала при публикации «Записок (1780–1814)» в первом томе, а затем «Домашних записок (1808–1820)» во втором, писали, что из восьми рукописных книжек последних исключили седьмую и восьмую, «так как содержание их – не что иное, как первоначальная редакция записок 1812 и 1813 гг.»{513}. В итоге они опубликовали тексты в редакции конца 20-х годов, тогда как материалы предшествовавших редакций десятилетней давности оказались недоступными. То же самое следует сказать и относительно публикации Н. С. Киселевым и Ю. Ф. Самариным писем А. С. Шишкова к жене, из которых были исключены «места, которые почти буквально вошли в текст “Записок”» (курсив наш. – И. М.){514}. При этом вариант описания событий Отечественной войны и Заграничных походов в «Записках (1780–1814)», по нашему мнению, появился уже после того, как «Краткие записки» были напечатаны. Что же касается отрывочных выдержек из «Домашних записок», которые издатели иногда приводят в подстрочных комментариях в дополнение к основному тексту, то они дают повод полагать, что редакция конца 1810-х годов также не являлась непосредственным источником публикации «Кратких записок». В итоге на основании имеющихся материалов мы можем лишь гипотетически в общих чертах восстановить протограф текста публикации. Иными словами, до сплошного исследования всех автографов литеральное сличение печатных текстов не позволит точно определить степень их генетической близости. В этой связи приходится ограничиться лишь определением основных композиционных и сюжетных соответствий.

В целом, пренебрегая отдельными стилистическими и грамматическими расхождениями, следует признать, что тексты «Записок (1780–1814)» и «Кратких записок» очень близки, вплоть до буквальных совпадений больших отрывков. Композиционно они также почти повторяют друг друга. Однако особенно в начале повествования наблюдаются существенные различия в построении изложения{515}. Это в совокупности с частными расхождениями свидетельствует об отсутствии непосредственной связи между текстами, которые восходят к некоему общему протографу. Вероятно, последним стала редакция «Домашних записок», но как проходило это редактирование, сказать невозможно. Очевидно другое, что при работе над текстами автор обращался к сохранившейся у него переписке с женой, поскольку в некоторых случаях встречаются дословные или близкие совпадения их формулировок с «Краткими записками»{516} и с целыми сюжетами «Записок (1780–1814)», отмеченными еще в издании 1870 г. При этом, однако, наблюдаются отдельные фактические разночтения. В просьбе о посвящении «Кратких записок» Николаю I А. С. Шишков утверждал, что вел некие записи непосредственно во время похода и чуть ли не с благословения самого Александра I. Можно было бы думать, что именно эти заметки заложили фабулу будущих текстов. Правда, во-первых, нигде более он не упоминал об этом, а во-вторых, нам ничего неизвестно о каких-либо поденных записях, когда-либо ведшихся А. С. Шишковым, – кажется, ему вообще была не свойственна такая форма фиксации и осмысления текущих событий, чего не скажешь об обширной и обстоятельной частной переписке. Поэтому не исключено, что, прикрываясь именем покойного императора, он пытался облегчить ход публикации. С другой стороны, само название – «Краткие записки адмирала А. Шишкова, веденные им во время пребывания его при блаженной памяти государе императоре Александре Первом в бывшую с французами в 1812 и последующих годах войну» – не должно вводить в заблуждение, поскольку создание у читателя ложного впечатления синхронности описаний самим событиям часто применялось мемуаристами в качестве косвенного подтверждения их достоверности{517}.

А. С. Шишкову было вообще свойственно постоянно перерабатывать свои рукописи, вследствие чего вопрос о времени создания имеющихся в нашем распоряжении текстов решается неоднозначно. Свои «Домашние записки» он писал для узкого круга лиц, однако, несмотря на изначальный отказ от намерения предать их гласности, допускал публикацию отдельных сюжетов{518}.

В случае с «Краткими записками», судя по всему, их редакция была подготовлена непосредственно перед началом процесса публикации. Ведя речь о вступлении союзных войск в пределы Франции на рубеже 1813–1814 гг., автор замечает, что с тех пор минуло пятнадцать лет{519}. Таким образом, в основном текст создавался не ранее 1828 г. и не позднее лета 1830 г., когда рукопись уже находилась в Петербургском цензурном комитете. Во всяком случае, он не мог быть подготовлен ранее конца 1825 г., поскольку в нем упоминается о кончинах жены мемуариста и императора Александра I{520}. Однако, думается, что это искусственное занижение нижнего хронологического рубежа, поскольку едва ли А. С. Шишков потратил почти пять лет на подготовку сугубо подцензурного и по этой причине сравнительно слабого текста, тем более что до конца апреля 1828 г. он сам возглавлял Министерство народного просвещения и, следовательно, курировал цензурное ведомство. Вопросы возникают о судьбе рукописи после того, как она была возвращена автору из комитета 30 сентября 1830 г. по его просьбе{521}. В нашем распоряжении находятся неопубликованные собственноручные цензорские возражения П. И. Гаевского на текст, который он рассматривал, вероятно, не позднее 2 августа 1830 г.18 Не касаясь сути цензурных перипетий, которые достойны отдельного разговора, отметим два обстоятельства. Во-первых, рукопись была представлена не полностью: судя по всему, ее конец (Тетрадь 6. С. 230) соответствует странице 228 публикации, где как раз и заканчивается пространная сентенция о вступлении союзных войск во Францию. Ниже идет довольно жесткая критика манифеста К.-Ф. цу Шварценберга к французам (С. 228–231), которую цензор, судя по характеру предшествующих замечаний, не пропустил бы своим комментарием, а далее пространный проект манифеста Александра I, заготовленный Шишковым (С. 231–246), явно не укладывающийся по объему в структуру рукописи. Во-вторых, отсылки цензора к конкретным страницам и возможность установить в публикации вызвавшие его возражения места, позволяют провести сравнительный структурный анализ обоих текстов. Методика его суть такова. Согласно § 37 Устава о цензуре 1828 г., рукописи, представлявшиеся на рассмотрение, должны были быть «чисто и четко переписаны»{522}, то есть текст на страницах располагался в целом равномерно. То же можно сказать и о публикации, в которой отсутствуют пустые страницы и иллюстрации. Следовательно, расхождение между страницами рукописи и отпечатанной книги может либо сохраняться одинаковым, либо линейно увеличиваться, либо линейно сокращаться. Если построить график, на котором одной линией соединить отмеченные цензором страницы рукописи, а другой – соответствующие страницы публикации, то предполагаемая линейная зависимость будет отсутствовать, а диапазон значительно колебаться. Отсюда можно сделать вывод, что текст, который рассматривался П. И. Гаевским, редактировался после возвращения автору, хотя эта редакция никак не была связана с цензурой. К тому же А. С. Шишков добавил описание событий от вступления во Францию до возвращения в Петербург, составившее почти четверть публикации. Следовательно, текст приобрел окончательный вид в период с октября 1830 г. по лето 1831 г., поскольку книга была отпечатана не позднее первой половины сентября 1831 г{523}. На это совершенно определенно указывают: во-первых, опубликованные в «Санкт-Петербургских ведомостях» благодарственные письма за поднесение сочинения от императора, воспитателя наследника барона К. К. Мердера и императрицы от 13, 14 и 17 сентября соответственно{524}; во-вторых, дарственная надпись руки А. С. Шишкова в адрес графини С. В. Строгановой, датированная 17 сентября, на экземпляре, хранящемся в Основном русском фонде РНБ; в-третьих, сопроводительное письмо от 19 сентября к графу А. А. Аракчееву, приложенное к посланной в Грузино книжке{525}. Таким образом, мы можем несколько расширить хронологические рамки работы над рукописью в целом и ограничить его 1828–1831 гг.

В случае с «Записками (1780–1814)» диапазон может быть шире. В том же месте, что и в «Кратких записках», значится, что с описываемых событий прошло семнадцать лет и прямо указывается на текущее время – 1830 г.{526} Казалось бы, это свидетельствует о более поздней редакции. Однако мы бы не спешили это утверждать применительно ко всему тексту. По крайней мере, здесь отсутствует указание на 1825 г. как нижнюю грань, равно нет и других датирующих маркеров. При этом над созданием своих интимных записок автор мог работать дольше, периодически дополняя их и перерабатывая, поскольку по замыслу они охватывали не только период 1812–1814 гг., а должны были стать полноценным жизнеописанием. Очевидно лишь то, что «Записки (1780–1814)» никак не могли быть непосредственным источником для последней редакции «Кратких записок», на чем упорно настаивал А. Г. Тартаковский. Судя по всему, работа над обоими текстами шла параллельно, что, в частности, может объяснить появившиеся структурные изменения в опубликованном варианте «Кратких записок» по сравнению с текстом, поданным на рассмотрение цензуры.

Для датировки «Записок (1780–1814)» служит и еще одно наблюдение. В Отделе рукописей РНБ сохранился автограф А. С. Шишкова под названием «Отрывок из описания похода адм. Ш. с государем императором в 1812 и следующих годах. Пребывание мое в Брукзале»{527}. Судя по всему, текст написан после сентября 1831 г, то есть публикации «Кратких записок», на что косвенно указывает название, отсылающее к ним. Автограф имеет редакторскую правку рукой, вероятно, П. П. Свиньина, в архив которого он попал. Текст незначительно, на уровне отдельных слов и формулировок, отличается и от «Кратких записок», и от «Записок (1780–1814)». Всего нами замечено восемь разночтений между автографом (Л. 3–4) и «Краткими записками», которые при этом сближают его с «Записками (1780–1814)». Следовательно, основу его составляют именно они, хотя автор внес некоторые несущественные правки. С другой стороны, вероятно, привлекались и «Краткие записки», в которых содержится вставленное на полях описание посещения театра, опущенное в «Записках (1780–1814)». Непонятной остается только цель выписки отрывка и посылка его П. П. Свиньину: во-первых, он к тому времени прекратил издание «Отечественных записок», а во-вторых, это описание уже вышло в свет в «Кратких записках».

Учитывая вышесказанное, видится допустимым лишь расплывчато датировать опубликованную Н. С. Киселевым и Ю. Ф. Самариным редакцию временем около 1830 г., допуская при этом незначительное расширение хронологических границ.

Сюжетное сравнение «Кратких записок» и «Записок (1780–1814)» позволяет понять принципы редактирования А. С. Шишковым текста перед обнародованием в 1831 г. Заметим, что этот процесс сводился не только к исключению наиболее полемических мест рукописи, но и к вставкам, носящим конъюнктурный характер. Что касается первого, то автор, как ему представлялось, изъял все критические замечания в отношении действий правительства и двора и в адрес конкретных лиц. Не останавливаясь на каждом случае подробно, отметим лишь наиболее характерные примеры. Так, особенная забота его сводилась к недопущению компрометации Александра I: отсутствует предыстория назначения А. С. Шишкова государственным секретарем в связи с опалой М. М. Сперанского и публикацией «Рассуждения о любви к Отечеству», задевшего императора; не нашла отражения резкая критика действий правительства и командования накануне и в первые дни войны, а также высочайше поддержанного плана генерал-майора Л.-А.-Ф. фон Фуля; воздержался мемуарист от пространных рассуждений о выгодах удаления государя от армии; не упомянул о неблаговолении к себе самому и к фельдмаршалу М. И. Голенищеву-Кутузову, а также о собственном осуждении чрезмерного превозношения французского генерала Ж.-В. Моро и пожалования Ф.-Ц. Лагарпу ордена Св. Андрея Первозванного; «не вспомнил» о критике присланных к нему первых томов гражданского уложения и известном столкновении с Александром по поводу манифеста от 30 июля 1814 г., в котором, как казалось Шишкову, император, отдавая приоритет войскам перед дворянством, нарочито дискриминировал последнее, и т. д. К другой категории относится смягчение или полное исключение резких характеристик отдельных лиц. В этой связи следует отметить два сюжета. Во-первых, в «Кратких записках» отсутствует упоминание о замешательстве автора и его окружения при получении известия о назначении адмирала П. В. Чичагова командующим Дунайской армией. Многие тогда сомневались, и не без основания, что некомпетентный в вопросах командования сухопутными силами моряк, был в состоянии успешно действовать против французов. В итоге неудача П. В. Чичагова на Березине была единодушно, хотя и несправедливо, приписана общественным мнением исключительно ему одному, что поставило крест на его карьере и привело к травле и эмиграции. Для А. С. Шишкова заострить на этом внимание было важно, поскольку он находился почти в открытой вражде с адмиралом. В общем человек незлой и немстительный, автор «Записок (1780–1814)» все-таки не отказал себе в удовольствии съязвить по поводу последнего. Однако автор «Кратких записок» не счел возможным ни подвергать сомнению решения императора, ни бросать тень на одного из русских военачальников, пусть даже ему лично и неприятного. Во-вторых, речь шла о светлейшем князе М. И. Кутузове-Смоленском. Здесь ситуация была прямо противоположной: А. С. Шишкова связывали с фельдмаршалом не только дружеские, но и родственные отношения, он полностью признавал и в традиции времени превозносил заслуги последнего. Однако в «Записках (1780–1814)» содержится описание разговора М. И. Кутузова-Смоленского (имя не называется, но без труда угадывается) с императором, в котором тот сразу после изгнания французов просил о скорейшем возобновлении в Санкт-Петербурге французского театра. Вполне в рамках своей национальной ориентации, в которой он только укрепился во время войны, А. С. Шишков дает гневную отповедь свояку и подобным ему франкофилам. Понятно, что в создаваемый в «Кратких записках» образ национального героя-спасителя все это никак не вписывалось, потому и не нашло в них места.

Наконец, из текста было исключено все, что могло хотя бы в малой степени десакрализовать идею священной национальной войны против Наполеона, как то: упоминание о готовившейся эвакуации Петербурга, случаях коллаборационизма и самосуда в Москве и т. д.

При всем при этом в «Кратких записках» А. С. Шишков представил читателю свое ви́дение событий, вполне адекватное искреннему повествованию в «Записках (1870–1814)». Он отнюдь не стремился писать историю войны, то есть: избегал анализа причин, разбора кампаний, описаний сражений и дипломатического закулисья. Он, как и обещал в предисловии, писал только о случившихся с ним приключениях и о тех происшествиях, которым был очевидным свидетелем{528}. Поэтому во многом его записки кажутся собранием бытовых мелочей на фоне эпохальной картины, тем более что непростые взаимоотношения с императором приводили к частым и продолжительным отлучкам автора от главной квартиры. Предмет его описаний, прежде всего, – жизнь России и Европы в 1812–1814 гг. Но это только на первый взгляд, поскольку если целью «Записок (1780–1814)» и была формулировка своего жизненного кредо, то целью «Кратких записок» стало стремление сформулировать каноническое восприятие описываемых событий. Исходными постулатами здесь послужили:

– неприятие духа эпохи Просвещения, отрицание ее гуманистического содержания и проведение прямой следственной связи от идей французских философов через революцию к бонапартизму и, следовательно, к неисчислимым бедствиям Европы и России;

– восприятие Наполеона как порождения французского революционного духа и отпадения возвеличившей его нации от гражданского и священного долга, то есть восприятие через отрицание легитимности его власти, а следовательно, преступности действий;

– ярко выраженная франкофобия, укоренившаяся в сознании автора давно и усиливавшаяся в связи с литературной и общественно-политической деятельностью в предшествовавший период, оправданность которой нашла блестящее подтверждение в событиях войны;

– провиденциализм в понимании истории вообще и событий 1812–1814 гг. в частности;

– не до конца искренняя, однако нарочито подчеркнутая убежденность в решающей роли Александра I как главной (после божественного провидения) направляющей силы борьбы за восстановление мира в Европе;

– наконец, нечетко выраженная, но вполне угадываемая претензия на утверждение за Россией мессианской роли в восстановлении легитимизма.

Собственно, все вышеозначенное почти полностью совпадало с мировоззрением А. С. Шишкова, но, в отличие от частных записок, должно было быть публицистически заострено в публиковавшихся «Кратких записках». Поэтому частные детали оставались лишь фоном, который не работал на концепцию так, как того бы требовал жанр мемуарного произведения, но обеспечивал фундамент основному замыслу.

В «Записках (1780–1814)» А. С. Шишков изредка прибегал к цитированию официальных документов (в основном собственноручно написанных манифестов), но в большинстве случаев ограничивался отсылками к ним. Другое дело – «Краткие записки». Пространные включения манифестов служили решению центральной задачи текста. Намерением А. С. Шишкова было распространение и утверждение в публике своего ви́дения событий, своих оценок в их относительно широком историческом, национальном, религиозном и нравственном контекстах, которые, повторимся, претендовали на то, чтобы стать каноническими. Достигнуть этого было невозможно без определенной сентенциозности изложения, позволить явно выражать которую он не мог ни в силу заявленного жанра произведения, ни по цензурным соображениям. При этом манифесты, во-первых, стали квинтэссенцией миропонимания государственного секретаря, а во-вторых, формально исходили от верховной власти, и, таким образом, восприятие и осмысление происходившего А. С. Шишковым приобретало статус официальных идеологем. То есть он убеждал читателя не только своей правдой, но высшей государственной правдой, парировать которую в сложившихся условиях было невозможно. В том же контексте целевой установки следует, с нашей точки зрения, рассматривать и включение в текст «Кратких записок» компиляции отрывков из Священного писания, которая, по мнению А. С. Шишкова, являла собою полное о военных действиях русской армии сделанное повествование{529}. В данном случае он воспользовался авторитетными текстами, подкрепляя ими собственные рассуждения, субъективные по сути, но защищенные от критики самим источником компиляции. В дополнение к этому в публикации есть примечательная оговорка: «Сблизив таким образом сии тексты, выбранные из разных мест священного писания, находил я их толь ясно и подробно описующими все происходившие с нами приключения, что, бывши после с докладами у государя, попросил я позволения прочитать ему сии сделанные мною выписки. Он согласился, и я прочитал их с жаром и со слезами. Он также прослезился, и мы с ним в умилении сердца довольно поплакали»{530}. Здесь монаршие слезы стали видимым признаком одобрения образа мыслей государственного секретаря, а следовательно, общая тональность компиляции Шишкова тем самым тоже вписывалась в систему официальных идеологем. Впрочем, эти тексты были помещены и в «Записках (1780–1814)», однако в другом месте и только в подстрочных примечаниях, поскольку композиционно они не несли уже такой смысловой нагрузки.

* * *

Книга А. С. Шишкова не прошла незамеченной. Вскоре после ее публикации появились отклики в периодической печати, которые позволяют понять, насколько достиг своих целей автор.

Как уже упоминалось выше, 10 октября 1831 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях» были напечатаны высочайшие рескрипты Николая I от 13 сентября и Александры Федоровны от 17 сентября на имя А. С. Шишкова, данные по представлении им «Кратких записок». Здесь же было опубликовано и официальное письмо воспитателя наследника генерал-майора К. К. Мердера от 14 сентября.

После появления в газете этих эпистол в ней, что совершенно естественно, вскоре, в номере за 31 октября, была опубликована хвалебная рецензия на издание. «Краткие записки» величались «драгоценной для России» книгой, отмечалась «сила, простота и откровенность истины» слов А. С. Шишкова, с которыми он «открыл разительно заблуждения современных писателей» относительно событий войны. Особенно рецензент признавал достойным любопытства сюжет, связанный с коллективной петицией Аракчеева, Балашова и Шишкова к Александру о необходимости оставить войска. Отмечал он как заслуживающие внимания компилятивное сочинение на основе Священного писания, воззвание к французам, в котором были «превосходно обнаружены зловредные заблуждения распространителей революции, гордящихся мнимым просвещением». «Записки сии, – логически развивая мысль, утверждалось в рецензии, – дают понятие о Наполеоне, совершенно несходное с тем романтическим величием, в каком обыкновенно представляют его». Таким образом, А. С. Шишков мог быть доволен тем, что одна из центральных целей – десакрализация Бонапарта – была им достигнута.

В связи с «Рассуждением о нынешнем положении нашем», поданным государю во Франкфурте, А. С. Шишков ставился рецензентом по красноречию выше Тита Ливия и Тацита, а по бесхитростному правдолюбию – князя Долгорукого (надо полагать, Якова Федоровича). «Описания просты, живы, приятны, увлекательны», – отмечалось в рецензии: – «В записках А. С. Шишкова везде видна откровенность, благородное правдолюбие и любовь к Отечеству. […] Да порадуется почтенный автор признательностью всех его соотечественников за издание записок его. Приятно надеяться, что он подарит нас и продолжением сих записок. – Потомство будет благодарить его и почерпать из его творений драгоценные уроки любви к Отечеству»{531}.

Другие две рецензии на «Краткие записки» появились в московских неофициальных журналах «Телескоп» Н. И. Надеждина{532} и «Московский телеграф» Н. А. Полевого{533} примерно в то же время. Автором первой из них, вероятно, был сам издатель журнала. Его статья начиналась с рассуждений о причинах современного ему бума мемуаротворчества. «Век наш, – писал он, – может назваться веком признаний и записок. Никогда люди не были так словоохотливы о себе, как ныне: никогда не выставляли самих себя на позорище с такою откровенностью, с таким беспристрастием, с таким, можно сказать, самоотвержением»{534}. И далее автор дает то объяснение указанному феномену, которое в современном источниковедении стало классическим, связав его с раскрепощением и индивидуализацией сознания человека Нового времени, с осознанием ценности личного опыта и рефлексии для современности и истории и востребованностью их в обществе. «Отсюда очевидна внутренняя занимательность нынешних записок, – подытоживает он: – в них заключается современная история, так сказать, начерно, в ее первоначальных материалах»{535}. Однако далее автор противопоставляет европейские произведения этого жанра русским, которые «в характере и тоне изложения […] не могут и не должны сходствовать с так называемыми мемуарами (mémoires) других европейских наций. Сии последние тем значительнее и любопытнее, чем подробнее и мельче обстоятельства, в них сохраняемые». В чем же тогда рецензент видел предназначение отечественных записок, какие отличные от европейских обстоятельства русской жизни должны детерминировать их тематику, стилистическое своеобразие и саму эстетику? Он поясняет: «У нас, где единая нераздельная жизнь проливается величественным невозмутимым потоком, может и должен господствовать один общий государственный интерес, поглощающий все биографические подробности в своем историческом величии. С тем же самоотвержением, как историки, наши сочинители записок должны сколько можно менее заниматься собой и своей личностью, ибо она в общем ходе дел слишком имеет мало значительности. Одним словом, у нас записки могут и должны быть летописями. И с этой точки зрения до́лжно рассматривать и ценить все их опыты, являющиеся в нашей словесности»{536}. Оставим без дальнейшего развития мысль о том, что своим заявлением автор, по сути, принес в жертву наблюдаемому им «величественному невозмутимому потоку» русской жизни и «государственному интересу» право отечественных мемуаристов на индивидуалистическое сознание и призывал их, как и прежде, слиться, пользуясь его же выражением, в «огромные, неразделенные массы, коих общие движения вписывались крупными буквами на величественных скрижалях Истории»{537}. Важнее то, что такая оппозиция послужила для него ключом к противопоставлению записок А. С. Шишкова и А. И. Михайловского-Данилевского, появившихся в свет одновременно и посвященных одним и тем же событиям. Последний упрекается рецензентом как раз за внимание к деталям, незанимательным самим по себе и избыточным при создании эпических литературно-исторических полотен. По сути, он обвинялся в «эгоизме, любящем ставить себя средоточием общего внимания»{538}. Напротив, достоинство записок А. С. Шишкова, «маститого Нестора нашей словесности», рецензент видел в том, что «в них сохранены многие важные документы истории незабвенной Отечественной войны». И далее: «Издатель их был органом воли монарха, предводительствовавшего Россию на избавление Европы. Чувствуя важность столь высокого назначения, он дышал и жил одною любовию к Отечеству, коей тогда, можно сказать, был посредником между царем и народом русским. Отсюда – все сохраненные им в записках бумаги, замечания, беседы, изречения – имеют высокую историческую важность. Почтенный старец излагает их с очаровательным простодушием, без всякого принуждения и искусства, не отягощая излишними пояснениями и толкованиями, но предоставляя проницательности каждого разгадать полный смысл знаменательных указаний. Скажем коротко: записки г. Михайловского-Данилевского останутся в одних библиографических воспоминаниях, записки Шишкова будут достоянием истории!»{539}

Надо признаться, что А. С. Шишков не вполне заслуживал таких похвал, поскольку, во-первых, сам в начале записок предуведомлял читателя, что не ставил перед собою цели описывать политические и военные обстоятельства, а писал лишь о своих «приключениях» и событиях, очевидцем которых он был, а во-вторых, мелочных подробностей, бытовых деталей и посторонних рассуждений в них предостаточно, хотя некоторый баланс между общим и частным он смог соблюсти. Однако место в истории запискам рецензент, как нам представляется, уготовил не за это: в его понимании А. С. Шишков сработал на тот самый «государственный интерес», а за формулировками как будто просматривается намек на то, что интерес этот сводился к созданию официальной, идейно выдержанной эпической (а следовательно, заметим, весьма условной, с точки зрения достоверности) истории наполеоновских войн. Не случайно значимость А. С. Шишкова как мемуариста определяется приближенностью его к верховной власти, а потому – способностью точно, или лучше сказать – корректнее, донести до читателя ее идеологемы.

Вторая рецензия принадлежит Н. А. Полевому – пожалуй, самому беспощадному, до откровенной грубости, критику и фрондеру. (Это его и погубило несколько лет спустя в широко известной истории с пьесой Н. В. Кукольника.) Заметка о «Кратких записках» начинается с открытого выпада против А. С. Шишкова, который был очевиден всем читателям, знакомым с ним и его творчеством, хотя выпад этот и не имел конкретного адреса. Н. А. Полевой писал: «Нас, русских, часто обвиняют в излишнем пристрастии к иноземным книгам и, разумеется, не к китайским, не к турецким, а к французским, немецким, английским. Выводят из этого, что русские, по крайней мере, многие – плохие патриоты, ибо не читают они своих отечественных книг, а пристращаются к иностранному. Несправедливость обвинения явна в том сближении, которое мы сделали выше. Отчего же не привязываемся мы к книгам турецким, китайским? Оттого, что нам они не годятся, оттого, что они писаны для людей особенного образования. Напротив, книги западных европейцев заключают в себе все, что ум, чувства и воображение человека произвели в несколько тысяч лет! Мы – младшие братья европейской фамилии, разумея здесь образованность, ибо в других отношениях мы сами годимся, может быть, в дедушки иным европейцам: мы не уступим им ни в уме, ни в способностях, ни в священной любви к Отечеству. Не думая хвастать своими достоинствами, скажем, однако ж, что мы готовы померяться с европейцами во всем, кроме просвещения и образованности: в этом мы, точно, младшие их братья. И неужели мы виноваты в том, что позже их явились на поприще образованности? Неужели стыдно нам брать уроки у людей, достойны[х] быть нашими учителями, а не гувернерами, не наставниками? И скажите, что за странный патриотизм – морщась, читать пустую книгу и еще хвалить ее потому только, что она писана русским, на русском языке? К чему эта странная взыскательность, что мы учимся из иностранных книг, если в них заключается все просвещение современное! Пишите книги, достойные внимания, издавайте журналы, не такие как “Телескоп” и “Прибавления” к “Инвалиду”, будьте яснее, умнее, ученее иностранцев в своих книгах, и мы готовы забыть их книги для ваших»{540}.

Сложно даже вообразить, какие предчувствия о разборе своих записок посетили А. С. Шишкова, когда он дочитал рецензию до этого места, поскольку те мысли, которые так горячо опровергал Н. А. Полевой, сам же «почтенный Нестор словесности» вынашивал, возвещал и печатал больше, чем все славянофилы вместе взятые до и после. Для рецензента же эта эскапада была тактически важна. Он был абсолютным идейным противником А. С. Шишкова и его круга, причем противником очень агрессивным и несдержанным, все мировоззрение автора записок было ему не только чуждо, но и враждебно. Не подлежит сомнению, что благожелательно воспринять любое произведение его пера он не мог априори, тем более такое, выдержанное местами в приторно-верноподданническом духе, от которого Н. А. Полевой задыхался. Однако напрямую отозваться критически ни об авторе, обличенном положением и связями, ни о сочинении, посвященном царствовавшему монарху, а следовательно, высочайше одобренном, он не мог. Как не мог он и пропустить его без внимания, не поддержав свою репутацию фрондирующего журналиста. Отсюда и иезуитская композиция рецензии.

Для начала Н. А. Полевой прекрасно дал понять свое отношение к автору, а потом… похвалил его – «знаменитого государственного мужа и одного из достойнейших литераторов наших», – который, «одушевленный, как видно, подобными чувствованиями, решился украсить нашу современную бедную литературу своим важным сочинением». То есть он перевернул здравый смысл с ног на голову, походя ернически прошелся по А. С. Шишкову, а в конце еще и заявил, что его книга «истинно европейского достоинства». Такая похвала для автора была сродни ночному кошмару, но читатели должны были понять, что дальнейший разбор записок принимать в буквальном смысле не стоит. Вероятно, не случайно среди «пустых журналов» назван «Телескоп». По исчислению номеров выходит, что рецензии Н. И. Надеждина и Н. А. Полевого вышли в одно время – в сентябре – октябре 1831 г., но, возможно, издатель «Московского телеграфа» еще прежде написания своей статьи был знаком с хвалебными отзывами «Телескопа». Если это так, то уничижительное суждение о журнале экстраполировалось на рецензию, а следовательно, и на само сочинение. Это могло быть еще одним намеком на истинные суждения Н. А. Полевого. Кстати, он в противоположность Н. И. Надеждину называл достоинством записок наличие в них «множества подробностей, доселе неизвестных». Отмечает рецензент и то, что в книге «собственных суждений авторовых немного», зато она изобилует официальными документами. Таким образом, делается упор на то, что сочинение А. С. Шишкова – чистой воды угодный власти официоз. Об этом чуть не впрямую говорится и в окончании рецензии: «Важнее всего, находим мы в сей книге новое доказательство той истины, которую давно питаем в душе своей, и в которой мы убеждены совершенно. Главным виновником спасения России был император Александр»{541}. Правда, по выражениям Н. А. Полевого очевидно, что Россию от Наполеона спасла самоотверженность русских воинов, а высшей заслугой императора стал категорический отказ от заключения мира до изгнания захватчиков из пределов Отечества, который он устами, а как мы знаем, и с подачи А. С. Шишкова продекларировал в манифесте.

Иными словами, для своей аудитории «Московский телеграф» отрекомендовал книгу Шишкова как тенденциозную и даже реакционную, еще углубив межу разлада в обществе между «охранителями» и «либералами».

Таким образом, анализ текстов А. С. Шишкова об Отечественной войне 1812 г. не только проясняет особенности авторского восприятия описываемых событий, но позволяет проследить механизм формирования их официальной канонической версии.

О. С. Каштанова. Путешествия великого князя Константина Павловича в системе военно-политических и династических интересов Российской империи

Немаловажное значение в жизни великого князя, цесаревича Константина Павловича (1779–1831), внука Екатерины II и сына Павла I, имели различного рода путешествия и поездки. По характеру их можно разделить на несколько видов. 1) Инспекционные поездки. 5 мая 1795 г. великие князья Александр и Константин получили от Екатерины II свои первые шефские полки. Александр был назначен шефом Екатеринославского гренадерского полка, а Константин – Санкт-Петербургского гренадерского. В тот же день Константин отправился в поездку по Выборгской губернии в сопровождении К. И. Остен-Сакена, А. Я. Будберга и М. И. Голенищева-Кутузова для осмотра строящихся крепостей. Первоначально Екатерина хотела возложить это поручение на великого князя Александра, но тот не проявил в отношении его никакого энтузиазма. Константин Павлович путешествовал две недели{542} и остался доволен укреплениями Выборга, Роченсальма и других мест. В Роченсальме Константин заложил Адмиралтейство и присутствовал при учении канонерских лодок и плавучих батарей. «Вчерась вечером приехал я в Выбург и живу теперь у губернатора в загородном доме. Сего дня ходил я в городе смотреть крепость, корону святой Анны и Шлос, которые в превеликой исправности», – писал Константин Екатерине II 7 мая. «Третьего дня приехал я в Роченсальму и ходил во все укрепления, которые не только что хороши, но удивительны», – сообщал он 11 мая. На обратном пути в Выборг великий князь смотрел «укрепления Ликолы, Утти, Давыдова, Керны и Вильманстранда, которые очень изрядны по маловременной в них работе»{543}.

Иногда инспекционные поездки использовались как средство политической демонстрации могущества России. Классическим примером такой поездки можно считать присутствие великого князя на смотре войск, расположенных на днестровской границе, осенью 1800 г. В связи с междоусобицами турецких пашей и их разбойными нападениями на территорию Молдавии и Валахии положение Дунайских княжеств ухудшилось. Чтобы разрядить ситуацию и поддержать престиж России, которая покровительствовала княжествам, Павел I решил провести смотр русских войск на днестровской границе 10 сентября 1800 г. великому князю Константину было предписано по прибытии обратиться к молдавскому господарю и пашам Хотина и Бендер с приветственными посланиями. Российский посол в Константинополе В. С. Томара должен был «в дружественной форме» известить турецкое правительство о готовящемся смотре{544}. Присутствие великого князя на турецкой границе было тем более символичным, учитывая так называемый «греческий проект» Екатерины II, имевший целью изгнание турок из Европы и воссоздание Греческой империи, престол которой предназначался Константину Павловичу. При этом Молдавия и Валахия должны были либо войти в состав Греческой империи, либо объединиться в буферное государство «Дакию».

2) Другой формой путешествий являлось участие в военных действиях. Первый боевой опыт Константин Павлович получил в 1799 г. во время Итальянского и Швейцарского походов фельдмаршала А. В. Суворова. Согласившись на просьбу Константина, мечтавшего побывать на войне, Павел I разрешил ему отправиться волонтером в корпус генерала А. Г. Розенберга{545}. Константин Павлович совершал путешествие под именем графа Романова. На пути в Италию он на 2 недели останавливался в Вене. По случаю его приезда ежедневно устраивались праздники, парады, смотры и учения войск. Константин был принят союзником Павла Францем II тем более радушно, что в это время был уже решен вопрос о браке его брата, венгерского палатина, эрцгерцога Иосифа, с великой княжной Александрой Павловной. 26 апреля (7 мая) великий князь присоединился к находившимся в Вогере русским войскам. 1(12) мая 1799 г. произошло сражение при Бассиньяно, которое было проиграно по вине великого князя Константина. Он вмешался в распоряжения генерала Розенберга и спровоцировал несвоевременное выступление русских войск против французов. В приказе по армии по случаю этого сражения Суворов объявил, что «демонстрации – игра юно-военных». Он также лично высказал великому князю свое мнение о неуместности такого поведения{546}.

Однако в дальнейшем Константин заслужил похвалу фельдмаршала. Он все время находился при авангарде князя П. И. Багратиона, а в его отсутствие командовал авангардом. Великий князь принял участие в битве при Треббии (за которую был награжден орденом святого Иоанна Иерусалимского), осаде Серравалле, сражении при Нови{547}. Сопровождавший великого князя адъютант генерал-майор П. А. Сафонов писал камергеру князю Н. Г. Вяземскому из Асти 17(28) августа 1799 г., жалуясь на нехватку молока и хлеба, дороговизну сахара и чая: «Здесь в Италии для стола Его императорского высочества никакой трудности не имеем доставать провизии, а нуждаемся очень в молоке и хлебах. Фруктов и вин великое изобилие, в день выходит для собственного стола Его высочества и на общий стол, за которым генерально обедает и ужинает персон двенадцать, червонцев тридцать. Сахар здесь чрезвычайно дорог, стоит каждый фунт пьемонтский десять лир, это составляет на наши деньги три рубли девяносто пять копеек и доставать очень трудно. Прошу Вашего сиятельства прислать чай для Его высочества, здесь одного фунта ни за какие деньги сыскать невозможно»{548}.

Во время Швейцарского похода, когда союзные русско-австрийские войска были окружены в Муттене, великий князь скупал у местного населения на свои деньги продовольствие для солдат. А. В. Суворов в донесении Павлу I заметил, что Константин, подавая примеры личной храбрости, воодушевлял войска. Константин Павлович оказывал внимание французским пленным, что было демонстрацией уважения к славе французского оружия. На австрийцев же великий князь жаловался российскому послу в Вене графу А. К. Разумовскому, так как, по его мнению, они всячески старались избежать сражений{549}. За участие в Швейцарском походе император пожаловал Константину 28 октября (8 ноября) 1799 г. титул цесаревича{550}.

В царствование Александра I великий князь принимал участие в войнах России с наполеоновской Францией, командуя гвардией. Он был в числе сражавшихся под Аустерлицем 20 ноября (2 декабря) 1805 г., после того как союзные русско-австрийские войска потерпели сокрушительное поражение{551}. 29 мая (10 июня) 1807 г. русская гвардия под командованием Константина Павловича участвовала в кровопролитной битве при Гейльсберге, в ходе которой русским войскам удалось отразить атаки французской армии. После этого, по просьбе главнокомандующего Л. Л. Беннигсена Константин поехал в Тильзит, чтобы ознакомить находившегося там Александра I с положением дел. Кроме того, великий князь хотел склонить брата к ведению мирных переговоров с Францией вследствие больших потерь русской армии. Эта точка зрения цесаревича разделялась и окружением императора{552}.