Помоги проекту - поделись книгой:
Иногда финнам приписывается некоторое (впрочем, невинное, опять-таки «детское») бахвальство. Один из крестьян, когда император зашел в его дом, читал Библию и сообщил, что делает это каждый день. Император заметил, что Библия – это настоящее сокровище и незаметно вложил в книгу крупную купюру. Через год царь вернулся в те же места и навестил набожного лютеранина: купюра по-прежнему лежала в Библии{802}. Реакция крестьянина неизвестна, но и современники, и нынешние комментаторы расценивают этот факт с позиций Александра III, увидевшего в этом обман. Странно, однако, что это недоразумение не рассматривалось в качестве подтверждения главной и стереотипной для русских описаний черты финской нравственности – безукоризненной честности{803}. Ведь благочестивый крестьянин мог просто не воспользоваться не принадлежащими ему деньгами (такой мотив довольно типичен для русских описаний финнов в это время).
Отдельную группу рассказов составляют те, в которых император Александр III поражен уважением финнов к своим законам и неукоснительностью их соблюдения – независимо от статуса нарушителя, которым оказывается он сам. При этом никаких поблажек он, будучи неузнанным, не удостаивается, что свидетельствует не о показном, а действительном положении дел. Законопослушание выступает стереотипной чертой финнов в этих историях, наиболее известная из которых – о ловле раков на Аландских островах Александром III. В Финляндии их ловили и ловят только в строго определенный двухнедельный период. В одной версии рассказа государь просто не стал осуществлять свой замысел, узнав о законе, согласно другой – изволил наловить много раков до открытия сезона. Появился старичок полицейский пристав, который стал укорять русского за нарушение установленного запрета; свита рассердилась, но государь высыпал содержимое корзины в реку и улыбнулся, не признавшись старику, кто он. При этом остался очень доволен{804}. Тот же государь с семьей на лодке причалил к острову, где дети стали собирать землянику. Появился хозяин и потребовал покинуть его остров, его собственность. Александр стал уговаривать финна: дескать, от детей не будет большого урона. Но тот был непреклонен. Когда царь признался, кто он, мужик серьезно ответил ему, что «офицерам так шутить не годится»; император уплыл, весьма довольный тем, что в стране «есть порядок» и прислал хозяину острова золотые часы со своим портретом{805}.
Недоразумение, связанное с финской исполнительностью, произошло в июне 1889 г. во время военно-морских учений в Свеаборге (остров-крепость близ столицы). Александр III находился в дурном расположении духа: ни один из его подданных, жителей Хельсинки, не пришел поприветствовать его («Они разлюбили царя-батюшку?»). Адмирал объяснил, что гражданским было категорически запрещено приближаться к району учений, и ни один человек не ослушался, что очень порадовало Императора{806}.
Политический аспект отношений императоров к ВКФ отражен в рассказах о Николае I и Александре II, в правление которых произошли два польских восстания. Летом 1830 г. Николай приехал проверить настроение финляндских подданных и остался ими доволен. Ему приписывают слова, адресованные сановникам, предлагавшим лишить ВКФ прежнего политического статуса: «Оставьте финнов в покое, Финляндия единственная провинция моей большой державы, которая за время моего правления ни на минуту не причиняла мне беспокойства или неудовольствия»{807}. Проверяя отчет о 20-летии своего правления, на полях раздела, посвященного Финляндии, он якобы написал со значением: «Вот вам отчет!»{808}. Александр II, удивленный тем, что из Финляндии после подавления польского восстания 1863 г. не поступают верноподданнические адреса с поздравлениями в связи с подавлением мятежа, назвал такую реакцию «холодностью и равнодушием», хотя и заявил, что он – единственный русский, кто верит в финнов{809}. В сентябре того же года перед отъездом из Хельсинки государь сказал: «Здесь, среди финского народа, я бываю так доволен, спокоен и свободен от всяких забот. Но как горько думать об этих беспокойных и несчастных поляках»{810}. Сравнение финнов с поляками как двух народов, наделенных особым политическим статусом в составе Империи, является характерным мотивом и в научно-популярных этнографических описаниях второй половины столетия, и также осуществляется не в пользу вторых: финны характеризуются как лояльные и верные подданные в отличие от вероломных и склонных к бунтовщичеству поляков.
Серьезным аргументом в пользу легендарности многих из перечисленных случаев-анекдотов является именно то обстоятельство, что они основаны на диалогах, в то время как сама возможность подобной языковой коммуникации представляется маловероятной: ведь государи не владели ни шведским (только у Александра III личным переводчиком с этого языка выступала супруга), ни финским, а их собеседники – европейскими и русским языками. Анекдотичность некоторых сюжетов подтверждается структурой и «моралью» историй, типичных для данного жанра.
Своеобразным парадоксом можно считать то, что, несмотря на особое уважение, неоднократно выражаемое финнами Александру II и даже почитание его, сохранившего все прежние права автономии (хотя и ему приписывают слова о том, что «Финляндия ведет себя как маленькая Польша»), больше всего легенд сохранилось о его преемнике Александре III, в правление которого независимое положение Финляндии подверглось реформированию. Этот император по всеобщему убеждению и русских и финских современников очень любил природу и жителей Финляндии, предпочитая тамошнюю рыбалку другим видам отдыха, а взаимно доброжелательным отношениям его с «простыми» финнами способствовали их симпатии к его супруге Дагмаре (императрице Марии Федоровне): датчанка понимала быт и нравы крестьянской нации и владела шведским, который позволял общаться с жителями без переводчиков{811}.
Недовольство именно этого императора вызывало стремление элиты финляндского общества не только к сохранению статуса автономии, но прежде всего к активной пропаганде образа Финляндии как «государства в государстве» Империи. В 1880-е это привело к кризису. Для финнов почта, собственная денежная единица и таможня выступали символами независимости{812}. В 1889 г., в ряду общих мер по экономической унификации Империи, был разработан проект изменения таможенных законов и почтового ведомства. Император прочел доклады финляндского Сената, противившегося слиянию, и заметил на полях: «Я поражен: о чем идет речь? О части русской империи или об иностранном государстве? Что же, наконец, Россия принадлежит и составляет часть Финляндии или ВКФ принадлежит Российской империи? Я нахожу, что таможенное объединение необходимо […] Что же касается монетной и денежной части, то это непростительно{813}», а в следующем году был издан Почтовый Манифест, отменявший независимую почту Финляндии. Это стало началом нового периода – так называемого «периода угнетения» в истории ВКФ. Воспринятая как трагедия резкая для финнов смена курса породила легенду о причине ликвидации почтового ведомства, также прочно вошедшую в комплекс «императорских рассказов» об Александре III в Финляндии: якобы реформа была вызвана неучтивостью финляндской «почтовой барышни» (служащей), отказавшейся принять русские деньги в оплату финских почтовых марок у одного из членов императорской свиты во время отдыха самодержца{814}. При этом нарративы о пребывании императоров в Финляндии не сохранили даже отсветов политической ситуации в крае и деталей борьбы политической элиты за права автономии.
Следует подчеркнуть, что так называемый «императорский миф» играл важную роль в финляндском общественном сознании – как в период формирования научно-исторических концепций о формально независимом положении Финляндии в Российской империи, так и на этапе их развенчания. Сторонники и идеологи с обеих сторон активно использовали и используют «случаи» и легендарно-исторические сюжеты пребывания императоров в ВКФ для аргументации своих заключений. Личностный и субъективный аспект взаимоотношений царской семьи и крестьянского народа-нации оказывается важным свидетельством и иллюстрацией иного уровня межнационального взаимодействия – политического, административного, идеологического. Насколько верна подобная интерпретация, покажут специальные исследования.
Более очевидно другое: финны в описаниях путешествий и пребывания в Финляндии предстают в том характерном образе северного крестьянина, который сложился в сознании образованных слоев русских в XIX в. Несмотря на то, что этнические стереотипы финнов на протяжении этого столетия видоизменялись, основные национальные черты, заложенные еще в период романтизма, оставались неизменными: в полном соответствии с концепциями антропогеографии (как обыденно-архаической, так и научной), в них отмечаются свойства, обусловленные неблагоприятным для земледелия суровым климатом. Они формируют человека угрюмого, медлительного, но выносливого и терпеливого, обладающего качествами, приписываемыми всем земледельческим народам (гостеприимство, трудолюбие, привязанность к родной земле). Однако на первом месте в данных текстах оказываются не врожденные, а социально обусловленные этнические свойства. Финны предстают бедным крестьянским народом – простым, бескорыстным, бесхитростным, но с чувством собственного достоинства, чтящим законы своей страны и религиозные заповеди. Стереотипной становятся концепция об исключительной финской честности (в двух значениях), законопослушании и верности их как подданных. При этом в рассмотренном мифологическом образе Финляндия предстает образцом края, народ которого процветает под российским скипетром, выказывает дружелюбие и лояльность в отношении верховной власти, которая воплощена в личности Императора. Трудно отрицать и скрытый пафос этих деклараций: они приводятся в пример бунтующим подданным (полякам) и воспринимающей автономию как политическую независимость финляндской элите (в большинстве своем шведской по этническому происхождению). Финны в полной мере воплощали идеал народа многонациональной и многоконфессиональной Империи, а Финляндия довольно долго (до 1890-х годов) ассоциировалась с «правильной» имперской окраиной, «мирной» и лояльной. Страна описывалась как своеобразное утопическое пространство социальной гармонии, покоя, умиротворения, реализуя тем самым модель патриархальной монархии имперского типа, в которой равноправная коммуникация Императора и подданных демонстрирует обоюдную любовь и доверие в отношениях отца-государя с народом-детьми, подтверждая возможность взаимовыгодного, мирного и благополучного сосуществования и процветания множества племен под самодержавным скипетром.
Е. Е. Левкиевская. Юбилейное путешествие Романовых 1913 г. на фоне имперских юбилеев: метафора пути[42]
С точки зрения прагматики юбилей может быть рассмотрен как многоуровневая коммуникативная ситуация, в рамках которой порождается сложноорганизованное высказывание, смыслы которого важны для всех сторон, участвующих в юбилее. Участниками коммуникации являются сам юбиляр и поздравляющая сторона. Сверхзадачей юбилея является сплочение данного сообщества через актуализацию смыслов и ценностей, отсылающих к протособытию – первичному событию, которое является поводом для юбилея (дню рождения человека, открытия учреждения, исторической даты). Таким образом, юбилей структурно и семантически связывает во времени две хронологические точки, соотнося и сравнивая настоящее с прошлым, а сравнение подразумевает наделение произошедшего оценочными и ценностными характеристиками. Именно поэтому юбилей является очень удобным способом создать модель желаемого, «нужного», «правильного» прошлого и спроецировать его на актуальное настоящее. В этом смысле празднование юбилея всегда предполагает иногда невольное, иногда осознанное мифотворчество, цель которого, перефразируя слова Ж.-Ж. Руссо – «показать народу вещи такими, какими они ему должны представляться».
В настоящей статье будет рассмотрен юбилей 300-летия династии Романовых, отмечавшийся в 1913 г. и оформленный как особый тип идеологического послания царя к своим подданным. Специфика государственного юбилея заключается в том, что в нем участниками ритуального диалога являются с одной стороны, политический лидер (как персонифицированное государство) и стоящая за ним властная элита, а с другой, – общество (народ). Хотя статус юбиляра официально принадлежит политическому лидеру, а поздравителя – народу, в разные моменты государственного юбилея они могут попеременно меняться ролями в зависимости от конкретных коммуникативных обстоятельств (когда лидер поздравляет свой народ, который тоже отчасти является юбиляром).
Поражение в русско-японской войне 1904–1905 гг. и революция 1905–1907 гг. потребовали от власти и персонально от императора предъявления доказательств собственной успешности и восстановления символической солидарности династии с разными социальными слоями общества. Решить эту проблему, как полагала правящая элита, можно было с помощью эксплуатации мифологизированного прошлого в рамках празднования дат различных исторических событий. Например, за короткий период перед празднованием 300-летия династии Романовых был отмечен, правда, с меньшей помпезностью, целый ряд юбилейных дат, в том числе столетие Отечественной войны 1812 г.{815}
При анализе той роли, которую играл дом Романовых как коллективный юбиляр 1913 года, обратимся к теории Р. Уортмана о сценариях презентации власти русских государей со времен Московского царства до Николая II{816}. С точки зрения «династического сценария» власти, выстраиваемого Николаем II, юбилей – один из наиболее очевидных способов ее презентации. Для понимания того, какие смыслы призван был выразить юбилей династии Романовых, важна идея Карамзина о том, что «история народа принадлежит его государю». Юбиляром, т. е. субъектом власти, в этом случае является династия, а не отдельный государь. При этом династия для утверждения легитимности порождает миф о сакральном характере своего воцарения на престоле и присваивает себе деяния и подвиги, совершенные собственно народом в период царствования этой династии. Как видно из юбилейных текстов разных жанров, в том числе художественного фильма «Трехсотлетие царствования Дома Романовых», снятого специально к этому событию (режиссеры Н. Ларин и А. Уральский, продюсер А. Дранков), сакральность воцарения именно Романовых (а не какой-то другой династии) на русском престоле доказывается двойным способом – не просто божественным промыслом, а божественным промыслом, осуществляемым через представителей народа и через волю народа{817}. В пропагандистских брошюрах, публиковавшихся к юбилею 1913 г., подчеркивалась мысль: в избрании на царство Михаила Романова важна не воля народа, а промысел Божий: «Да! Точно: избрание Михаила Феодоровича Романова на Царский престол Московский и всей России было чудом милости Господа […] Во гласе народа отразился глас Божий, в избрании народом – благодать избрания от Бога […] Не человеческим хотением, а благою волею Всевышнего… был призван в лице Михаила Феодоровича Романова на великое царственное служение России благословенный Царствующий Дом Романовых»{818}. При этом народ в данной интерпретации исторических событий лишен собственной воли и выступает лишь в роли инструмента в руках Господа.
Именно таким образом трактуется мужество патриарха Гермогена, деятельность Кузьмы Минина и князя Пожарского по консолидации второго ополчения, защита Троице-Сергиевой Лавры от поляков и особенно подвиг Ивана Сусанина. Острая необходимость восстановления популярности царской власти через ее сакрализацию потребовала новой актуализации старого мифа об Иване Сусанине и «жизни за царя». Сусанин осмысляется как своеобразная «строительная жертва», легшая в основание строящегося престола новой династии и поэтому делающая этот престол легитимным и особенно прочным. Зрительно идея строительной жертвы была отражена в памятнике к 300-летию дома Романовых скульптора А. И. Адамсона, изобразившего умирающего Ивана Сусанина у ног женской фигуры в военных доспехах – аллегории России{819}. В рамках идеи о принадлежности истории народа его государю выстраивается и весь юбилейный дискурс о династии Романовых как некоем консолидированном единстве, чья деятельность, осуществляемая через деятельность народа и его представителей, приводит к созданию огромной и процветающей империи. Династический сценарий презентации власти, воплощенный в совокупности юбилейных текстов 1913 г., представляет последнего русского императора не как индивидуального государственного деятеля, ответственного за свои политические поступки и решения, а как неотделяемого представителя династического целого – «дома Романовых», на которого падает отблеск всей совокупности побед династии за весь предыдущий трехсотлетний период истории.
Юбилей правящей династии 1913 г. продолжил традицию общегосударственных празднеств, начатых Александром II в рамках юбилея тысячелетия России в 1862 г. и продолженных Александром III актом празднования девятисотлетия крещения Руси в 1888 г. Можно сказать, что каждый из трех последних русских императоров представил народу свое юбилейное послание, которое было выражено в совокупности вербальных текстов и обрядовых действий, в исполнение которых были втянуты как правящие верхи, так и самые широкие слои общества. Все три юбилея происходили на фоне кризисов между властью и обществом, вызванных разными причинами. Юбилей 1862 г. проходит на фоне кризиса доверия к царю со стороны дворянства вследствие отмены крепостного права и реформ начала 1860-х гг.; юбилей 1888 г. – после убийства Александра II и вызванной этим событием политической нестабильности; юбилей 1913 г. – после поражения в войне и революционной смуты. Имеет смысл сравнить некоторые структурные особенности юбилея 1913 г. с двумя предыдущими, праздновавшимися на государственном уровне ключевыми событиями русской истории – тысячелетия России и девятисотлетия крещения Руси, поскольку они, по сути, решали общую политическую задачу – преодоление кризиса между государственным лидером и его подданными путем экспликации нового мифологического тезиса, на основе которого эти отношения должны быть восстановлены.
Данные празднества сопоставимы по своей семантической доминанте – это юбилеи трех первоначал: начала бытия государства; начала идеологического и цивилизационного бытия русского народа и начала новой, успешной династии, приведшей Россию от лежащего в руинах локального Московского царства к могущественной и обширной Российской империи. Таким образом, для всех трех событий важно сопоставление символического первоначала с настоящим моментом истории: что было – что стало. Каждый из трех юбилеев экстраполирует смысл начального события на современность. Каждый из них происходит в топосе сакрального первоначала: юбилей 1862 г. – в Великом Новгороде, празднование 1888 г. – в Киеве; трехсотлетие династии Романовых выстраивается по сложному маршруту, соединяющему ключевые топосы событий начала XVII века: Нижний Новгород – Кострому – Москву. Каждому из трех юбилеев соответствует свой открываемый памятник, посвященный сакральному событию: тысячелетию России – в Великом Новгороде; гетману Богдану Хмельницкому – в Киеве; закладка памятника трехсотлетия династии Романовых – в Костроме.
Данные юбилеи связывает общая структура – их основной смысловой ряд выстраивается вокруг главного акционального события, которое можно выразить словами: государь отправляется в путь (во время юбилея 1888 г. роль национального лидера вместо Александра III исполнял главный идеолог эпохи – обер-прокурор К. П. Победоносцев). Этот путь – символическое повторение державного пути его предшественника и первопредка, роль которого действующий царь на себя принимает. Для Александра II – это путь по р. Волхов до Новгорода (по словам императора, «колыбели царства всероссийского»), а затем до Рюрикова городища; для Победоносцева – это путь в Киев; для Николая II – это сложноорганизованный маршрут, кульминацией которого является путешествие по Волге от Нижнего Новгорода к Костроме. Каждое из трех путешествий, совершенных тремя последними императорами, воспроизводит мифологический вариант ключевых исторических событий, но воссоздает их так, чтобы общество, интерпретирующее символический язык юбилейного события, смогло бы его прочитать правильно – в свете актуальных политических проблем.
В рамках празднования тысячелетия России 1862 г. выстраивается его основная семантика – «полюбовная сделка» славян с Рюриком, которая экстраполируется на современность и рассматривается как «полюбовная сделка подданных с государем»{820}. Согласно юбилейным текстам, разъяснявшим обществу идеологическую подоплеку отмечаемого события, в 1862 г. подводился итог тысячелетия русской государственности, которое завершилось главным, вершинным событием за все тысячелетие существования России – освобождением народа от крепостного права, которое даровал мудрый государь{821}. Насколько нам известно, впервые в пропагандистской риторике государственного юбилея просматривается идея русской истории как поступательного развития, прогресса страны, обеспеченного властью: «19-го февраля 1861 года последовало освобождение крестьян – вот подвиг, за который век будет Бога молить Русская земля за Государя своего Александра II. Избавились мы от рабства татарам, отбились от иноземцев, теперь избавились от домашнего рабства. Кончен расчет с прежним тысячелетием, в которое боролись мы за свободу свою с врагами внешними и внутренними. Добилась Русская земля своей свободы, и в новую жизнь вступает она с новым тысячелетием. Вперед же, братцы, в новую жизнь, на новые мирные гражданские подвиги!»{822}. В юбилейных текстах 1862 г. появляется устойчивая сравнительная формула «что было – что стало»: раньше Россия была отсталая, темная, маленькая, слабая – теперь стала просвещенная, передовая, сильная, необъятная. Появляется идеологема пути, который проходит народ в своем развитии, и правящей династии как силы, которая ведет свой народ по этому историческому пути к прогрессу по возрастающей от низшей точки к высшей. Этот мотив трудного, но верного пути впоследствии станет одной из доминант юбилейных текстов 1913 г.: «Пройдя свой тернистый путь, она [Россия –
Именно в текстах юбилея 1862 г. в качестве постоянного контрапункта появляется мотив пространственной необъятности страны, символизирующий одно из главных достижений правящей власти. Нам представляется, что эта прогрессистская идеология как юбилейный пропагандистский прием начинает использоваться именно в связи с празднованием 1000-летия России и окончательно утверждается в юбилейной риторике празднования 300-летия династии Романовых. В пропагандистских брошюрах 1913 г. утверждается практика печатать на переднем форзаце карту Московского царства начала XVII в., а на заднем – карту Российской империи 1913 г. в качестве наглядного доказательства достижений династии Романовых{824}.
Рассмотрим подробнее символические путешествия императоров в рамках всех трех юбилеев. В 1862 г. центром празднования является Новгород – город Рюрика, где происходит открытие памятника тысячелетия России и совершается главное ритуальное действо: Александр II приплывает по Волхову в Новгород, а затем в Рюриково городище, где его приветствует ожидающий его появления народ{825}. Путь Александра II по реке Волхов к Новгороду, а затем к Рюрикову городищу представляет собой метафорическое повторение пути Рюрика в Новгород для основания государства. Эта метафора была раскрыта во многих публицистических текстах, описывавших юбилейные события: «И невольно уносилась мысль вдаль, к тому времени, когда на эту землю вступил первый князь Рюрик, чтобы править народом»{826}. Министр внутренних дел П. А. Валуев, как «режиссер» новгородского ритуального действа, в своих воспоминаниях прямо озвучивает идею царского пути: «Казалось, что благословение Божие нисходило при звуках того пения, на Государя и на его путь и на то державное намерение, с каким путь им был предпринят»{827}. В рамках этого ритуала «полюбовная сделка» Рюрика с новгородцами рассматривалась как прообраз новой «полюбовной сделки» царя с народом: «В ходе торжества разыгрывалась ситуация прихода правителя к народу»{828}. Такое метафорическое воссоздание первоначала государственного устройства представлялось способом консолидации народа вокруг своего монарха и преодоления общественного кризиса.
Юбилей тысячелетия крещения Руси 1888 г., справлявшийся на фоне общественного кризиса после убийства Александра II, воспроизводил ту же структуру, хотя и имел несколько существенных особенностей. Прежде всего, он манифестировался как церковный, а не государственный праздник (хотя государственная идея отчетливо прослеживалась в символическом языке торжеств), осуществлялся, в основном, усилиями церкви, поэтому главным действующим лицом выступал не Александр III (он присутствовал лишь на празднике в Петербурге), а идеологический лидер – глава Священного Синода К. П. Победоносцев, речь которого на торжествах в Киеве содержала ключевые смыслы данного юбилея: «из грубого, рассеянного языка славянского возникло великое государство, выросло народное сознание, собралась земля Русская чрез Киев в Москву […] И явилась сила Божия в церкви православной, в которую вошел язык наш 900 лет назад […] Что с нами сталось без этой церкви – страшно и подумать. Она одна помогла нам остаться русскими людьми, собрать свои рассеянные силы… научила рассыпанное стадо собираться около пастыря»{829}. Наиболее важная часть юбилейных ритуалов 1888 г. была приурочена к Киеву, и приезд туда главы Синода был путешествием, как он сам выразился, к «колыбели христианского просвещения», «купели нашего крещения», т. е. был символическим возвращением к первоначалу не только религиозному, но и государственному, поскольку, по мысли Победоносцева, только общая вера явилась той идейной основой, которая смогла соединить в один народ и государство «рассеянные силы». Доминантная идея собирания, соединения разрозненных племен «около пастыря» включала мысль о добровольном, мирном характере крещения: «Едва ли где когда столь мирным и бескровным путем вождь народный приводил людей своих в веру Христову»{830}. В самом Киеве двумя маркированными топосами торжеств были памятник Богдану Хмельницкому, открытие которого было специально приурочено к данному юбилею, и памятник князю Владимиру. Особенно интересным представляется идеологический ход, трактовавший основной политический акт Хмельницкого (ср. надпись на памятнике: «Волим под восточного православного царя») в соответствии с доминантной идеей юбилея – собиранием «рассеянного языка славянского» вокруг православного государя: «Праздничной риторикой Богдан Хмельницкий поднимался до уровня древних крестителей Русского государства, которые благодаря единой религии, смогли объединить некогда разобщенные родственные племена»{831}. В духе этой же идеи были решены и торжественные церемонии вокруг памятника князю Владимиру. Таким образом, юбилей 900-летия крещения Руси по-своему решал кризис отношений между властью и обществом, возникший в результате убийства Александра II: основа отношений между государственным лидером и народом – общая вера, и на ее основе разобщенный народ добровольно собирается вокруг своего государя.
Юбилей 300-летия династии Романовых по сути воспроизводил тот же самый сценарий, что и предыдущие два имперских юбилея и по-своему пытался разрешить кризис между властью и обществом начала XX в. В основе юбилейных торжеств лежало метафорическое повторение ситуации первоначала, разыгранное в театрализованном действе: путешествия царской семьи по ключевым топосам, связанным с событиями начала XVII в. Праздничное действо 1913 г. оказалось распределено во времени на три неравные части. На февраль приходятся официальные празднования в Петербурге, которые прерываются из-за наступившего поста. В мае после Пасхи совершается центральное действо – путешествие по Волге, по ключевым локусам, связанным с окончанием Смуты и призванием на царство Михаила Романова. Путешествие по Волге происходит от Нижнего Новгорода к Костроме, а затем к Москве, т. е. представляет собой возвращение к топосам Московской Руси. Третья часть торжеств приходится на осень, которую императорская семья традиционно проводит в Крыму, и завершается военными маневрами на Черном море.
Собственно метафорический «путь царя» прослеживается в основном фрагменте празднования юбилея (он приходится на май 1913 г.), который целиком представляет собой театрализованное воспроизведение мифа о начале династии Романовых. В нем предусмотрены три основных символических центра: Нижний Новгород как место начала формирования ополчения Минина и Пожарского; Кострома (как первоначальная вотчина Романовых и место, связанное с именем Ивана Сусанина) и особенно Ипатьевский монастырь, в котором укрывался Михаил Романов и где он принял приглашение на царский престол, и, наконец, Москва, где происходила коронация. Основная мифологема воспроизводит творение новой династии и нового государства из хаоса, оставшегося после старой, пришедшей в негодность династии. Этот постулат призван подчеркнуть ключевую идею: настоящая жизнь России и история России начинаются с воцарением Романовых – все, что предшествовало этому, было только предварительной подготовкой к главному этапу развития страны, который может обеспечить лишь правящая династия.
Сравнивая символический путь Николая II по Волге с путешествием Александра II по Волхову, заметим, что задача Александра II была легче – его «путь» был связан лишь с одним символическим центром – Новгородом, и с одним историческим лицом, с которым он себя соотносил в этом пути – с Рюриком. Собственно театрализация прихода Рюрика на княжение была одноактной пьесой. Николай II оказался перед более сложной задачей, поскольку миф об окончании Смуты и воцарении первого Романова распадается, по крайней мере, на четыре самостоятельных эпизода, в каждом из которых действуют разные лица. Сюда входят: эпизод, связанный с народным ополчением, изгнавшим поляков из Москвы, представленный именами Минина и Пожарского; эпизод в Ипатьевском монастыре, в котором Михаил Романов, послушный воле Божьей, соглашается с предложением взойти на трон; эпизод с подвигом Ивана Сусанина, спасшего от поляков молодого царя; и эпизод в Москве, связанный с коронацией.
Кроме того, в путешествии Александра II по Волхову есть логика, поскольку варяги приплыли «из-за моря», то и Александр плывет, символически повторяя их путь. Николай II с семьей плывет по Волге от Нижнего Новгорода к Костроме, но это не обеспечивается никакими реальными историческими событиями, к которым обращен юбилей, будь то окончание Смуты, изгнание поляков или воцарение первого из Романовых. Сценарий пребывания царской семьи в Нижнем Новгороде оказался лишен смысловой доминанты, поскольку этот топос, связанный с деятельностью Кузьмы Минина по формированию ополчения, не относился непосредственно к заслугам Романовых. Попытка в торжественной речи епископа Иоакима изобразить подвиг Минина как служение «державному вождю», т. е. Михаилу Романову, была откровенной натяжкой и выглядела искусственно{832}. Не слишком удачным с точки зрения достижения сверхзадачи юбилея, т. е. преодоления кризиса доверия к власти с помощью нового мифологического нарратива, было и плавание по Волге. По задуманному сценарию юбилейного действа, в котором царской семье отводилась роль главных действующих лиц, во время плавания должно было происходить единение государя с народом, который выражал немалый энтузиазм по поводу приезда царя: «деревни воздвигали триумфальные арки, декорированные зеленью и надписями: “Боже, Царя храни”. Крестьяне, собравшиеся в лагерях, стояли на берегу и даже заходили в реку по пояс, чтобы увидеть царя»{833}. Однако Николай II выказал гораздо меньше энтузиазма, чем его подданные: в частности, царские корабли даже не остановились около деревни Кинеши, жители которой вышли с хлебом-солью на пристань, украшенную царскими вензелями, а царь не вышел к своему народу, хотя эта и подобные ситуации могли быть выгодно использованы для демонстрации единства монарха со своим народом.
Лишь вторая часть этого путешествия, включающая посещение Костромы и Москвы, «работала» на метафорическое воссоздание событий, связанных с приглашением на царство Михаила Романова и подвигом Ивана Сусанина. Приезд в Кострому, первоначальную вотчину Романовых и посещение Ипатьевского монастыря трактовались как возвращение к протособытию, положившему начало царствования Романовых. В Ипатьевском монастыре Николай II встретился с потомками участников Великого посольства 1613 г., в том числе с Шереметевыми и Головиными, а перед воротами монастыря он был благословлен иконой Феодоровской Божьей Матери, которой игуменья Марфа благословила Михаила в 1613 г. Затем Николай вернулся в монастырь, в Троицкий собор на благодарственный молебен и сел на «царское место», подаренное собору Михаилом. Все эти символические действия однозначно прочитывались как принятие на себя Николаем образа первого из Романовых. Утром на следующий день состоялось посещение царской семьей дома Михаила Романова.
Значительная часть костромских торжеств была посвящена «сусанинскому мифу». В частности, на второй день пребывания в Костроме царская семья посетила новый музей Романовых, где был представлен большой портрет Ивана Сусанина. Вечером на пароходе «Царь Михаил Федорович» во время обеда для местного дворянства оркестр играл мелодии из оперы «Жизнь за царя». Приехавшая из Петербурга театральная труппа поставила историю Ивана Сусанина в местном театре. Особо следует отметить обед, устроенный для потомков Ивана Сусанина и местных старшин, на котором присутствовал и царь. Однако семантической доминантой сюжета о подвиге Сусанина явилась закладка упомянутого выше памятника трехсотлетия Романовых, в центральной части которой располагалась «строительная жертва», принесенная за династию: умирающий Сусанин у ног аллегорической фигуры России{834}.
Последовавшие за этим торжества в Москве символически воспроизводили избрание на царство и воцарение первого из Романовых. Передвижения царя включали в себя: торжественный въезд в Москву, движение по Тверскому бульвару к Кремлю, молебны в соборах, посещение могил предков, церемонию поклона царя народу с Красного крыльца. Вся совокупность многочисленных ритуальных действий и символических жестов, из которых состояло празднование юбилея, представляла собой ясно прочитываемый семиотический текст, основной смысл которого можно выразить словами из речи Николая II, произнесенной в Москве: «Своим нынешним величием и могуществом Россия обязана той любви Царей к Родине и народу и той безграничной преданности народа к своим Царям и тому сердечному содействию, которое сыны России оказали своим царям…»{835}.
Как показывает это краткое сопоставление сценариев всех трех имперских юбилеев, в основе каждого из них лежит идея метафорического воспроизведения мифа о первоначальном историческом событии, которому посвящены торжества. Все три юбилея, кроме очевидной цели – прославления ключевых исторических событий русской истории – имели еще и актуальную политическую сверхзадачу: устранения кризиса доверия к власти с помощью демонстрации той или иной версии сюжета о единстве народа и его властителя. Все три сценария каждый по-своему реализуют мотив пути исторического деятеля, вокруг которого формируется миф о протособытии, воспроизводя его в виде реального путешествия государственного лидера. В юбилеях 1862 г. и 1913 г. этот мотив представлен в полной степени, в юбилее 1888 г. выражен гораздо слабее и скорее в обратном виде: здесь не лидер приходит к народу, а рассеянный народ собирается вокруг своего лидера. Структура юбилейного путешествия Николая II в 1913 г., несомненно, имеет ряд общих черт, прежде всего, с путешествием по Волхову Александра II, однако значительно проигрывает последнему и по точности замысла, и по его реализации. Плавание Александра II по Волхову опиралось на реальную канву мифа о «приплытии» Рюрика, было его буквальной метафорой, тогда как плаванье Николая II по Волге было просто способом передвижения из Нижнего Новгорода в Кострому и не несло в себе никакой смысловой нагрузки. Немаловажно и то, что «театральное действо» 1862 г. было «одноактным» и концентрировалось в коротком отрезке времени, что делало очевидным стоящую за ним метафору и легкой интерпретацию ее смысла для общественности. Можно говорить о том, что мотив «полюбовной сделки», предложенный этим юбилеем, был понят и принят обществом. Юбилейный сценарий 1913 г. был «размазан» во времени, разорван пространственно и перегружен огромным числом второстепенных ритуальных действий (встреч с представителями разных социальных слоев, обедов, крестных ходов, посещений сакральных мест и пр.). А, главное, в отличие от двух предыдущих имперских юбилеев, была подменена очевидная логика сюжета о начале царствования Романовых: династия Романовых состоялась потому, что в 1613 г. весь народ своей совокупной волей избрал на царство Михаила, потому что народ является субъектом исторического процесса наравне с царем и Богом. Вместо этого весь юбилейный текст (как вербальный, так и ритуальный) воплощал невнятную и уже не способную быть популярной идею о некоей врожденной преданности русского народа своим царям, что было выражено как в попытках актуализировать «сусанинский миф», так и в московской речи Николая II. Поэтому иллокутивный замысел этого символического послания не был воспринят и прочитан обществом. События ближайших лет показали, что юбилей трехсотлетия династии Романовых как высказывание, обращенное к обществу в надежде устранить кризис доверия и на основе новой мифологемы перезаключить договор царя с народом, потерпел полную коммуникативную неудачу.
Приложение. Не только Романовы в дороге
К. Кульчар. Маршруты европейских государей… Типология путешествий XVIII в. на примере поездок герцога Альберта Саксен-Тешенского и эрцгерцогини Марии Кристины
В раннее Новое время именно XVIII столетие стало «веком путешествий». Об этом свидетельствует расцвет жанра «
С древнейших времен обставленные с роскошью выезды служили для усиления блеска двора и демонстрации власти правителей. Они переезжали с места на место и всякий раз, досконально соблюдая церемониал, торжественно въезжали в новый город в окружении многолюдной придворной свиты. Можно выделить поездки с политическими целями, которые выглядели весьма помпезно и сопровождались немалыми затратами. Это справедливо для королевских и императорских коронаций, посещения сословно-представительских собраний, бракосочетаний членов правящего дома{837}. Для краткосрочных экскурсий выбирались расположенные в провинции дворцы и замки, нередко правители наведывались в гости к подданным-аристократам{838}. Особой любовью пользовалась охота в окружении бесчисленных гостей. В XVIII в. среди монархов особую популярность завоевывают путешествия инкогнито, в ходе которых не требовалось жесткого соблюдения церемониала, а небольшой штат придворных в дороге не обходился дорого. Следует добавить, что официальные или строго регламентированные придворные путешествия во второй половине XVIII в. постепенно отходят на второй план, и поездки правителей Нового времени проходят без привычного придворного антуража, они менее строги в отношении соблюдения этикетных норм, приобретают черты деловых вояжей с политическими и дипломатическими целями.
В статье на примере трех монарших путешествий речь пойдет не о том, когда и где побывали их участники, но об отличительных чертах каждой из поездок. О том, чем кардинально различались маршруты и что было общим в вояжах разных европейских монархов. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что во всех трех случаях речь пойдет о «формате», нетипичном для середины XVIII в. – о вояже супружеской четы. Притом такой пары, где жена играла не подчиненную роль и не была лишь сопровождающим лицом, но выступала равноправным спутником, иногда имела более высокий статус и потому часто оказывалась инициатором путешествия. Эта разница объясняется особенностями разного правового и социального положения супругов.
8 апреля 1766 г. герцог Альберт Саксонский (Саксен-Тешенский, 1738–1822) взял в жены эрцгерцогиню Марию Кристину Габсбург-Лотарингскую (1741–1798){839}. Принадлежность невесты к одному из старейших европейских правящих родов делало этот брак неравным. Четвертый из достигших совершеннолетия сыновей саксонского курфюрста Фридриха Августа II Веттина (1733–1763), избранного в 1734 г. на польский престол под именем Августа III, не располагал ни владениями, ни титулом и сам себя называл «бедным кадетом» («
Относительно поездки в Буду в 1766 г. следует отметить, что ее организация отличалась от других подобных, принятых при дворе. Не было придворных конференций, которые полагалось проводить под руководством обер-гофмейстера – руководителя приготовлений, связанных с поездкой{843}. Обычно предварительно обсуждался маршрут, детали церемоний, набор необходимых в дороге предметов, вопросы питания и проживания, число карет и лошадей. Финансированием путешествия (кареты, лошади, дорожные и иные расходы) ведала Венская придворная казенная палата. Придворный военный совет отвечал за безопасность маршрута, эскорты и салюты. Сам маршрут разрабатывали обер-шталмейстер вместе с обер-почтмейстером. Затем они информировали местные власти на всем пути следования о высоких гостях и просили позаботиться о необходимом продовольствии и лошадях{844}. Ничего этого не было сделано в связи с поездкой 1766 г., что, впрочем, не означает, что к путешествию не готовились со всем тщанием. Одной из причин могло быть то, что поездку готовили не центральные венские органы, а власти Венгерского королевства{845}. Отказ от обычной в таких случаях помпезности объясняется трауром по почившему отцу молодой супруги – императору Францу Лотарингскому. Детали церемониала были приспособлены к траурному году: в момент отъезда из Пресбурга не палили пушки, а Мария Кристина была одета в платье пепельно-серого цвета{846}.
Во время передвижения по территории Венгерского королевства соблюдались все обязательные элементы придворного путешествия: традиционные праздничные приветствия, приемы в населенных пунктах по пути следования, процессии сословий и жителей, приветственные речи первых лиц страны и представителей городских советов. Звучали залпы орудий как в момент прибытия, так и при отъезде, перед гостями проходили торжественным маршем расквартированные в городах части регулярной армии и праздничные гвардии горожан при полном параде{847}. В честь высокородных гостей в Буде, Гёдёллё и Ваце возвели деревянные триумфальные арки. По вечерам города украшала иллюминация, и озаряли огни фейерверков. Не было только торжественной церемонии вручения ключей от города: она предназначалась исключительно для монархов{848}. Зато сословия и городские магистраты допускались к целованию руки Марии Кристины (Альберту такая честь не полагалась){849}.
С 18 августа по 30 сентября Альберт до полудня как правило заседал в суде. Послеобеденные часы посвящались традиционному досугу: супруги посещали дома высокопоставленных вельмож, наблюдали за маневрами, охотились, рыбачили{850}. О средневековых корнях придворного церемониала напоминали такие развлечения, как стрельба по мишеням и скачки на лошадях, в которых участвовали представители различных сословий обоего пола{851}. Победители получили ценные подарки из рук организаторов – первых лиц королевства. Непременным пунктом в программе было посещение воскресных месс, хотя это нельзя считать особенностью данного путешествия: ведь у появлений членов правящего дома на публике были свои писаные правила. В таких выходах чету в строго определенном порядке сопровождали первые лица двора, пажи и телохранители{852}. Точно в таком же порядке они передвигались, когда в духе идей Просвещения наносили «обязательные» визиты в социальные и образовательные учреждения: в Пеште это был дом инвалидов, в Ваце – гимназия{853}. Вечерняя программа с балами (и даже бал-маскарадами), ужинами и приемами мало чем отличалась от привычного дворцового распорядка{854}. Может показаться удивительным, что супруги ни разу не побывали ни на театральном представлении, ни на концерте, но в то время ни в Буде, ни в Пеште не было постоянного театра, а камерные оркестры держали лишь несколько аристократов. Один спектакль в честь гостей разыграли вацские гимназисты, затем гостей в Гёдёллё развлекали музыканты графа Антала Грашшалковича (1694–1771){855}.
В ходе придворных путешествий не было принято, чтобы аристократ или монарх вели дневники – это считалось обязанностью сопровождавшего секретаря. В очень редких случаях до нас дошли путевые заметки кого-то из свиты{856}. Ни Альберт, ни Кристина в поездке 1766 г. не вели дневников, но, согласно предписаниям церемониала, отмечали важные события в специальном придворном протоколе. Отголоски этих записей временами появлялись на страницах прессы, в том же близком ко двору «
Здесь мы имеем дело с типичным путешествием с целью посещения родственников, но и в нем обнаруживаются черты, несвойственные иным подобным вояжам. Во-первых, свита была столь скромна, что его вряд ли можно причислить к обремененным церемониалом классическим, принятым при дворе «семейным визитам». Какие бы то ни было формальности на всех остановках в пути – у Фердинанда в Ломбардии, у Леопольда в Тоскане, у Марии Каролины в Неаполе – отсутствовали. Несомненно, облегченный церемониал и малочисленная свита были взаимосвязаны. Путешественники передвигались в четырех каретах и в сопровождении груженой повозки. В свите находились граф Макс фон Кавриани – обер-гофмейстер, графиня Штаремберг – обер-гофмейстерина, генерал-майор Милтиц, генерал Янош Кемпелен, кабинет-секретарь, духовник и три придворные дамы{862}.
Италия с ее богатейшим культурным наследием определила в качестве одной из целей путешествия получение новых знаний, поэтому можно со всеми основаниями говорить о своеобразном запоздалом гранд-туре («
Хотя путешествие Марии Кристины и Альберта было обставлено довольно скромно, их ранг и родственные связи позволяли им посещать высокопоставленных персон и знатные дома. Не говоря о том, что их принимали послы Австрийской монархии, им дал аудиенцию папа римский Пий VI, были представлены первейшие аристократы, чьи имена Мария Кристина педантично заносила в дневник. В Риме список состоял из 21 имени, в Милане из 31, в Неаполе – из 23 имен{866}. Такие личные знакомства относились к важным пунктам программы, служили для обмена информацией, установления политических, дипломатических и культурных связей. Общеизвестно, что герцогская чета именно во время итальянского турне заложила основы будущего знаменитого художественного собрания Альбертины. Графу Джакомо Дураццо была поручена закупка гравюр и рисунков, но, судя по расходным книгам, супруги сами тратили немалые суммы на гравюры и книги (11 191 гульденов 40 крейцеров). Наибольшие траты приходятся на апрель, май и июнь 1776 г. в Неаполе, Тоскане (на обратном пути) и Венеции{867}.
Весьма необычно то обстоятельство, что в путешествии по Италии Альберт вел дневник, не только для себя, но и для передачи его императрице Марии Терезии{868}. Мария Кристина оставила после себя заметки о братьях и сестре, их детях, представленных путешественникам персонах, и они по стилю отличаются от записей, сделанных мужем. Ей не так важно было записать, где были и что видели, сколько во всех подробностях охарактеризовать внешний и внутренний облик тех, с кем они встречались в Италии, начиная с брата Леопольда и его семьи до римских аристократов, правителей Неаполя и Ломбардии с их вельможами. В заметках на французском языке эрцгерцогиня высказывает личное мнение и суждение, что позволяет современному читателю узнать важные детали о повседневной жизни итальянских правящих дворов{869}. Помимо этого, супруги оставили более или менее пространные записи обо всем примечательном, что они увидели, о людях, с которыми им довелось познакомиться.
В отдельной тетрадочке были выписаны – в качестве образцов – маршруты, по которым уже проехали в 1769 г. Иосиф II и в 1774 г. эрцгерцог Максимилиан (1756–1801){870}. Там же содержалась разнообразная полезная в дороге практическая информация: сколько в какой итальянской провинции следует платить за лошадей, по какому курсу меняются те или иные итальянские деньги. Все это учитывалось при планировании путешествия.
Для
Из работы Мозера известно, что выбор вымышленного имени подчинялся своим правилам: прежде всего, рангу полагалось быть скромнее, чем в действительности, а для псевдонима выбиралось имение или город во владениях высокородного путешественника. Курфюрсты путешествовали как графы, иногда даже как простые дворяне{873}. Конечно же, настоящее имя гостя ни для кого не составляло секрета – его знали не только придворные, но и публиковали на своих страницах современные газеты{874}. В XVIII в. многие правители и члены правящих домов посещали другие страны не под своими именами. Самый известный, возможно, пример – молодой царь Петр I, который объездил Западную Европу под именем Петра Михайлова{875}. Отец герцога Альберта – будущий курфюрст Фридрих Август II – в бытность наследником престола путешествовал под именем графа Лаузница. Брат Альберта – курляндский герцог Карл, в 1762 г. направился на воды в Карлсбад, скрываясь под именем графа Барби. Вдова другого брата, Фридриха Кристиана, баварка Мария Антония посещала Берлин как графиня Брена{876}. Баварский курфюрст Карл Альберт выбрал псевдоним «граф Траузниц»{877}. Наконец, шведский король Густав III предпочитал, чтобы к нему в поездке обращались как к графу Гаагскому{878}. Это то, что касается монархов, но какой же выбор сделала герцогская чета, отправляясь в 1786 г. в Париж?
Выбор в пользу путешествия
Дабы избежать соблюдения утомительного французского этикета, австрийский посол Клод-Флоримунд Мерси-Аржанто, предварительно проконсультировавшись с Марией Антуанеттой – еще в 1784 г. однозначно советовал путешествовать инкогнито{881}. Последовав советам, Мария Кристина и Альберт летом 1786 г. избрали для себя самые скромные псевдонимы: «Месье и мадам Бейе» (французские газеты называли их «
Формальный повод для путешествия предположительно дало рождение племянницы Софии Беатрисы 9 июля 1786 г. (девочка проживет всего год). Таким образом, Мария Кристина находилась в гостях у Марии Антуанетты в то время, когда малышка была еще в колыбели (по церемониалу, такое не было принято при официальных визитах). Необходимо еще раз подчеркнуть, что Мария Кристина и Альберт путешествовали вдвоем, как супруги, даже если по программе пребывания можно легко определить разные интересы: герцога волновало военное дело, эрцгерцогиня проводила больше времени с сестрой, ее детьми и новорожденной{885}. Местом проживания – по причине инкогнито и более скромного ранга – им были определены не покои в королевском дворце, а одна из столичных гостиниц – «
Судя по дневниковым записям и мемуарам Альберта, инкогнито с его облегченным церемониалом создавало необходимые условия, чтобы гости непринужденно общались с королевской семьей. Вместо того, чтобы дожидаться, когда вновь прибывшие – как того предписывала бы разница в статусе – отдадут им визит первыми, Мария Антуанетта уже на другой день по приезде отправила за ними и буквально «заставила» прибыть во дворец. Первая встреча проходила не по предписанному сценарию, но так, как встречаются близкие родственники: Мария Кристина и Альберт до 10 часов вечера находились в покоях королевы, и даже сам король Людовик XVI заглянул к ним ненадолго{887}. Есть несколько свидетельств о том, что супруги завтракали и обедали с королевской четой в узком кругу придворных{888}, что было возможно только в случае близкого родства. Есть распространенное мнение, что молодая, своенравная, вспыльчивая Мария Антуанетта (как и другие братья и сестры) ревновала мать к ее любимице Марии Кристине. В дни парижского визита представилась возможность не только покрасоваться, проявить с высоты своего положения покровительственное гостеприимство, но и очаровать сестру. Однако из переписки, предшествовавшей поездке, и путевых записей складывается совершенно иная картина: сестры обращались друг к другу с любовью и пониманием, и одна немедленно отвергала слухи, ходившие о другой{889}.
Наряду с общими, личными по характеру пунктами семейной программы, супруги как неутомимые туристы, обошли едва ли не весь Париж и окрестности. О пребывании их в столице историкам известно из двух источников: во-первых, сохранился путевой дневник на немецком языке, и, во-вторых, Альберт включил его перевод на французский язык в свои мемуары{890}. Перед отъездом герцог составил список достопримечательностей, которые предстояло осмотреть, и как настоящий турист затем отмечал там галочками выполненные пункты программы{891}.
В этом списке памятники культуры группировались в отдельные категории. Одну из них составляли храмы (в аббатстве Сен-Дени супруги провели полдня), другую – дворцы и здания общественного назначения (арсенал, военная школа, монетный двор){892}. Подобно студентам и ученым, супруги уделили немало времени осмотру коллекций: естественнонаучное собрание, королевская библиотека и коллекция монет, собрание гравюр и рисунков, собрание раковин государственного министра Шарля Александра Калонна (1734–1802){893}. О любви к искусству говорят визиты в Лувр и Пале-Рояль, к герцогам Конде и Пралену и осмотр их богатейших коллекций живописи и скульптуры. Альберт, судя по всему, был весьма осведомленным зрителем: в дневнике то тут, то там встречаются названия полотен, имена великих мастеров{894}. Французская экономика славилась предприятиями, производившими предметы роскоши: Севрская фарфоровая мануфактура, мануфактуры, производившие мыло и гобелены. К сожалению, посмотреть, как производится стекло или холст, гостям не удалось{895}.
Все это были пункты из программы визита Иосифа II в 1777 г., когда император Священной Римской империи и соправитель своей матери во владениях Австрийского дома посетил Французское королевство с ознакомительными целями{896}. Как в свое время Иосиф, супруги проявляли интерес к социальным учреждениям: посетили воспитательный дом для девочек Сен-Сир и знаменитую парижскую больницу Отель-Дьё{897}. Отдельную категорию составляли столичные парки и дворцовые сады (на это время приходилось строительство их впоследствии знаменитого дворцового сада в Брюсселе), променады, склады и хранилища и особенно пригородные королевские дворцы и угодья. Важное место в программе занимали церемониальные события при французском дворе, такие как утренний выход короля (
С точки зрения расходов на все три рассмотренные поездки обнаруживаются серьезные расхождения. Конечно, на суммы затрат влияли длительность и протяженность поездки, но определяющим фактором оказывались все-таки цели и формы. В 1766 г. в поездке в Венгрию бремя расходов взяли на себя сословия, в 1776 и 1786 гг. немалые суммы на дорогу, лошадей, проживание и пр. герцогской чете приходилось оплачивать из своего кармана. В 1776 г. только за почтовых лошадей пришлось отдать 20 577 гульденов 42 крейцера. Самой большой статьей расходов оставались подарки, которые Альберт и Мария Кристина «в обязательном порядке» вручали (инкогнито или как герцогская супружеская пара) хозяину во время визитов, посещений или просто осмотра частной коллекции{900}. Это можно считать практикой, которая не наблюдалась в ходе более ранних путешествий, когда было заведено удивлять подарками самих путешествующих. Например, в Италию супруги везли с собой помимо драгоценных колец 31 табакерку, 38 часов, 25 больших и 15 малых медалей общей стоимостью около 100 тыс. гульденов. Далее, к затратам не первой необходимости можно отнести раздачу милостыни (3 тыс. гульденов), покупку шелковых тканей на 12 097 гульденов, не говоря о том, что подарок новорожденному стоил в 17 484 гульденов. Стоит отметить, что заказ портретов в рамках обошелся супругам в 54 400 гульденов, и можно предположить, что речь идет о знаменитом портрете Марии Кристины кисти Иоганна Цонффани (1733–1810).
Выбранные для анализа поездки герцогской четы не дают полной картины их путешествий. За рамками данного исследования осталась поездка 1781 г. в Австрийские Нидерланды, которую было бы крайне интересно сравнить с визитом 1766 г. в Венгрию. Цели в обоих случаях были сходными, предписания церемониала считались обязательными, но тогда чета отправились в путь в качестве супругов-штатгальтеров, потому что Мария Кристина – подобно другим эрцгерцогиням Габсбургского дома – тоже получила это высокое назначение. Дальнейшее пристальное изучение их путешествий открывает возможности сопоставления с маршрутами братьев и сестер Марии Кристины, причем не только находившегося в постоянных разъездах Иосифа II, но и эрцгерцога Максимилиана{901}. В заключение необходимо подчеркнуть роль Марии Кристины как женщины-путешественницы, что заслуживает дальнейшего сравнительного анализа с поездками ее сестер Марии Каролины и Марии Антуанетты. Наиболее важным представляется вопрос о том, как они распоряжались свободным временем в дороге.
К. Клевинг, М. Джокич. Монаршие путешествия как путешествия власти: эмпирический опыт о владениях Иосифа II и Франца II (I) Габсбургов, 1768–1835
К 1800 г. окончательно сложилась традиция (древняя, хотя не всегда соблюдавшаяся), в соответствии с которой императору Священной Римской империи предписывалось добрую часть своего правления проводить в дороге. Неизвестно, однако, было ли осведомлены о ней те императоры, о которых пойдет речь в статье – Иосиф II (1765/1780–1790) и Франц II (I)[44] (1792–1835). «Управление в пути», которое из-за отсутствия постоянной резиденции превалировало на первых порах существования средневековой имперской административной системы, бытовало долго, как минимум до XV в. В раннее Новое время, однако, эта практика изжила себя{902}. Впоследствии, особенно в эпоху барокко, путешествия императоров, – в соответствии с практикой западноевропейских правящих домов, совершались с целью властной репрезентации. В типологии путешествий Габсбургов с XVI до середины XVIII вв. особое место занимают ритуальные коронационные поездки в качестве римских королей во Франкфурт (последним в этом ряду был Франц II в 1792 г.) и сравнительно реже – в качестве королей Богемии и Венгрии, соответственно, в Прагу и Пресбург. Эти путешествия, организованные торжественно и пышно, демонстрировали достоинство и всесилие монарха{903}. Административные поездки с инспекционными целями, которые совершали Иосиф и Франц, в раннее Новое время не предпринимались. Мария Терезия – мать Иосифа II – будучи всего лишь супругой (с 1765 г. – вдовой) императора, фактически правила владениями Австрийского дома с 1745 до 1780 гг., а также носила королевские короны Чехии[45] (с 1740 г.) и Венгрии (с 1741 г.). В путь она пускалась довольно редко, хотя служебные поездки ее придворного окружения казались уже в порядке вещей{904}. Государыня не могла понять (о чем недвусмысленно давала понять не раз{905}), почему сын, ставший в 1765 г. ее соправителем, находился в постоянных разъездах по Габсбургским владениям. Однако противиться этому она тоже не считала нужным.
Очевидно, что путешествия играли важную роль в управлении государством не только при Иосифе II, но и при его племяннике Франце, вступившем на императорский престол через два года после смерти дяди. Оба «управляли в пути», отправляясь в дорогу столь же часто, как и императоры Священной Римской империи в первые века ее существования. В то же время, в отличие от средневековых императоров, переезжавших из имения в имение, из замка в замок, они также «управляли из дворца»{906}. Однако причины, пробуждавшие в них охоту к перемене мест, с точки зрения организации и сопровождения поездок были принципиально иными.
Перечислим их тезисно. Оба императора в своем домене – Габсбургской монархии – стояли на вершине абсолютистско-бюрократического аппарата, конфигурацию которого они сами в значительной мере определяли и создавали. Превратности наполеоновской эпохи, напомним, не стерли это государственное образование с карты континента: Франц II с 1804 г. и в 1806 г., когда Священная Римская империя прекратила свое существование, оставался австрийским императором. Присутствие государства в самых разных сферах тогдашнего общества постоянно расширялось, и поэтому контуры этой системы управления не были очерчены раз и навсегда. Увеличение числа государственных и государевых резолюций и решений неизбежно порождали неэффективность и рост затрат на содержание системы, где все политические решения концентрировались на самом верху. Именно здесь коренились причины неповоротливости габсбургской администрации, которая будет подвергаться критике современников в так называемый предмартовский период – годы между Венским конгрессом (1815) и началом революции 1848 г.
Во времена просвещенного бюрократического позднего абсолютизма главные действующие лица искали решение проблемы, позволявшее повысить эффективность управления в рамках существующей системы. Соответствующие изменения в практики власти проводились в Габсбургской монархии прежде всего на самом верху, в сфере методов управления, избираемых монархом. Эти изменения были направлены на последовательную рационализацию принятия собственных административных решений, на контроль над нижестоящими управленцами и новую легитимацию монархического волеизъявления. На самом деле, оба монарха пытались с помощью путешествий – в противовес иным методам управления – повысить свою информированность и компетентность. Их частые, а иногда и неоправданно частые, разъезды по стране позволяли им – в результате осознанного стремления к новому опыту и знаниям – добиваться большей рационализации существующей системы без кардинальных изменений, даже если саму систему со всей очевидностью в прежнем виде спасти было нельзя.
Так или иначе, у обоих императоров через некоторое время накопилось много личных впечатлений об отдельных областях и структурах всей монархии. В случае необходимости они, принимая решения, могли опираться на эти уникальные знания в противовес мнению подчиненных им венских центральных органов управления. В конце концов, оба монарха оказывались единственными жителями собственной империи, которые не понаслышке знали о самых ее отдаленных уголках. Их чиновникам тоже приходилось посредством регулярных перемещений по стране накапливать и осмыслять впечатления об отдельных частях. Правда, с точки зрения географии их карьерные пути обычно не пересекали линию разграничения Австро-Чешских наследственных провинций от Венгерского королевства, и, кроме того, их поездки совершались в ограниченное число регионов и областей{907}. Чтобы по достоинству оценить накопленные императорами знания и впечатления, не следует забывать, что в начале XIX в. статистически достоверные страноведческие данные имелись далеко не обо всех частях монархии{908}.
Крайне несправедливо, хотя и весьма симптоматично, что историческая наука еще не оценила по достоинству Франца I и о нем, как о его предке Иосифе II, до сих пор не ведут речь как о «путешествующем императоре»{912}. Франц II (I) часто безосновательно считается скучным и неинтересным для историков{913}. Совершенно по-иному дело обстоит с императором-реформатором Иосифом II, о котором создано немало научных, высококлассных биографических исследований, и прежде всего – фундаментальный двухтомник британца Д. Билза{914}. Отношение Иосифа к так называемому «йозефинизму» является предметом дискуссий уже не одно десятилетие, истоки его реформ пытаются обнаружить в периоде правления его матери Марии Терезии (иногда, на наш взгляд, искусственно акцентируя внимание на этом вопросе), да и правомерность самого понятия с недавнего время ставится под сомнение{915}. Существование этого термина и его распространение в исторической науке говорят, однако, в пользу того, что Иосиф, давший имя йозефинизму, остается достойным объектом научных исследований.
О путешествиях Иосифа и их функциях в рамках его системы управления нам известно несравнимо больше, чем о путешествиях императора Франца. В этой области особенно многого добилась Кристина Кульчар, чья статья также представлена в данном сборнике{916}. Однако справедливости ради следует напомнить, что более сорока лет назад Матиас Бернат, проанализировав язык эпохи, назвал Иосифа «императором-путешественником» (
При всей справедливости этой оценки она нуждается в поправке (и об этом ранее писала К. Кульчар): вопреки широко распространенным представлениям, Иосиф II далеко не всегда и отнюдь не «как правило» путешествовал инкогнито. Действительно, в дороге он назывался «графом Фалькенштейном» (в том числе во время обеих поездок в Россию), иногда ему удавалось сохранить инкогнито, но чаще всего – нет, и тогда возникал немалый переполох. В целом путешествия
Важно подчеркнуть, что поездки императора по стране никогда не принимали форму пышных придворных или монарших путешествий. Быть в дороге значило для него только одно – работать{922}. Поездки ставили целью инспектирование различных земель Габсбургской монархии. Иными словами, главным было не личное удовольствие, но расширение политических и управленческих знаний, контроль над эффективностью собственных бюрократов, осуществление своей монаршей воли и, естественно, несмотря на внешнюю скромность, демонстрация исключительной роли государя перед элитой и народом. Для этой, последней цели путешествия осознанно инсценировались особым образом. Одним из самых примечательных и предположительно самых действенных примеров может служить эпизод 19 августа 1769 г., когда – проезжая мимо чешской деревни Славиковице – император отобрал у крестьянина плуг и пропахал одну или две борозды на поле. Порыв императора впоследствии должен был быть увековечен в получивших широкое хождение изображениях{923}.
В 1765 г., вскоре после того как Иосиф стал соправителем, в меморандуме о состоянии Австрийской империи он начертал программу преобразований, не забыв упомянуть об обязанности государя объезжать свои владения и лично знакомиться с подданными: «Что касается путешествий, они представляются мне крайне необходимыми для любого монарха. Моей главной целью и заботой является сбор военных и политических сведений, но так, чтобы не обременить свое государство ни расходами, ни знаками внимания»{924}.
Эти правила соблюдались в течение 25 лет во время всех путешествий Иосифа II. Подтверждение слов Д. Билза находим в следующих рассуждениях: «Собственный анализ положения в различных землях его монархии казался ему наиболее важным и разумным. С этим перекликались деспотически-бюрократические представления Иосифа о государстве как большой машине, рычагами которой, чтобы она исправно работала, может управлять только один человек»{925}. В своем стремлении к максимальной эффективности Иосиф по всей стране запретил сословиям, комитатам и магистратам оказывать себе торжественный прием с залпами салюта и другими церемониальными действами. По всему пути следования разрешались только ежегодные плановые ремонтные работы на дорогах и мостах, любые чрезвычайные мероприятия запрещались. Император избегал путешествовать с многочисленной свитой – непременным атрибутом любого другого барочного придворного путешествия. Особое значение он придавал тому, чтобы его сопровождали лишь те люди, чьим профессиональным знаниям он полностью доверял{926}. Его особо интересовали мероприятия военного и социального характера. Он посещал мануфактуры, учреждения культуры, исправительные дома, больницы и сиротские приюты, где непременно желал лично убедиться, чем кормят заключенных, пациентов и сирот. Он радикально изменил представления о том, что значило быть монархом.
Маршруты Иосифа II, нанесенные на географическую карту, свидетельствуют, что к концу жизни он посетил все земли своих владений, вплоть до отдаленнейших уголков страны. Не было такой области, о которой бы он забыл, хотя, конечно, чаще всего его перемещения совершались в пространстве между Прагой и северной Богемией, югом Моравии с ее столицей Брюнном и Венгрией с Будой и Пештом{927}. До сих пор, кстати, бытует не вполне справедливое представление о том, что Иосиф (как некогда русский царь Петр Великий) привозил идеи своих многочисленных преобразований главным образом из-за границы{928}. Поездки по стране, однако, не реже пробуждали в императоре страсть к нововведениям. Меморандум, датированный 1771 г., красноречиво свидетельствует: впечатления от поездки в Богемию и Моравию нашли свое отражение в программе реформ{929}. Другое дело, что сформулированные по свежим следам предложения не получали применения в политической практике при жизни его матери Марии Терезии (нередко под ее же давлением){930}. В то же время, как убедительно показала Марта Фата, впечатления от первой поездки в Банат в 1768 г. можно назвать ключом к пониманию многих реформаторских устремлений Иосифа в последующие десятилетия{931}.
В случае Франца I говорить о «реформаторских устремлениях» не приходится, хотя и он сделал немало для преобразования административного аппарата. Только недостаточной изученностью темы можно объяснить то обстоятельство, что о прямом влиянии его поездок на политику нам известно непростительно мало. В любом случае уже не подлежит сомнению, что в отдельных случаях, когда император не был согласен с решениями, предложениями центральных ведомств, в разговорах с чиновниками он аргументировал свою позицию информированностью о ситуации, опираясь при этом на опыт поездок. Кроме того, он нередко принимал решения по важным вопросам местного управления непосредственно на месте{932}.
Проект «Репрезентация и реализация монархической власти: императорские путешествия Иосифа II и Франца I»{935} сфокусирован на анализе императорских наблюдений и впечатлений о степени развития тех или иных областей, этнографических и религиозных различиях и порождаемой ими социальной напряженности, о личных и коллективных лояльностях, городских ландшафтах, институциях (таких как тюрьмы или больницы), урбанистической высокой культуре. Проект предполагает транскрипцию и анализ (часто довольно пространных) отрывков из путевых заметок о 16 населенных пунктах. Перечислим их в алфавитном порядке: Буда, Венеция, Грац, Задар, Загреб, Зальцбург, Инсбрук, Лайбах, Лемберг, Милан, Пешт, Прага, Пресбург, Темешвар, Триест, Черновцы. Относительно Трансильвании авторы еще не определились, будет это Херманштадт или Клаузенбург. Электронную версию издания предполагается разместить в сети Интернет.
В заключение необходимо подробнее охарактеризовать архивный фонд, являющийся для проекта центральным. Он образовался в процессе путешествий обоих императоров и в правление императора Франца I был сведен воедино в его личном рукописном наследии{936}, что еще раз актуализирует проблему слабой изученности императорской преемственности. Кто-то из архивистов последующих эпох дал этому фонду, хранящемуся в Архиве династии, двора и государства Австрийского государственного архива, не вполне точное название «Придворные путешествия» (
До начала поездки оба императора изучали различные отчеты, касавшиеся земель, которые предстояло посетить. Если Иосиф II каждый вечер диктовал свои впечатления и наблюдения, то Франц I в конце каждого дня пути делал собственноручные записи. Так возникли отчасти записанные самим Иосифом, отчасти надиктованные секретарю «дорожные журналы», которые дополняются донесениями и петициями, заметками, написанными сопровождавшими его чиновниками, и черновиками отчетов императора Марии Терезии{937}. Журналы Иосифа гораздо лаконичнее тех, что вел император Франц. Зато он излагал на бумаге только наблюдения и практически никогда не делился собственными размышлениями о том, чему стал свидетелем.
Следует отметить, что в фонде «Придворные путешествия» – за двумя исключениями – нет записок, сделанных Иосифом II во время единоличного правления. Эти временные рамки можно объяснить его собственным пониманием миссии соправителя. Ему полагалось в свободное от исполнения основных функций время объезжать земли и подавать отчеты императрице. С кончиной Марии Терезии необходимость в этом отпала, и Иосиф отказался не от путешествий как таковых, но от написания трудоемких отчетов о них{938}.
На основании записей можно реконструировать не только распорядок дня, но и определить, что привлекало внимание государя. В программе обоих монархов были визиты в военные и гражданские органы управления, образовательные и иные учреждения. Упоминаются вопросы экономики, сельского хозяйства, финансов, торговли. Иосиф II часто критически отзывался о государственном устройстве и правопорядке, высказывал собственные или заимствовал чужие предложения об их улучшении. Оба монарха живо интересовались мерами в сфере церковной политики{939}. Иосиф не проявлял интереса к истории искусств, скорее это можно сказать о Франце, который больше, чем дядя, писал о посещении театров, концертов, музеев. Сделанные Иосифом личные наблюдения говорят о проницательности и восприимчивости, что позволяет разглядеть за ними обширные познания (чего нельзя сказать о Франце{940}) в области управления землями, личные мнения и предпочтения.
Большая часть фонда «Придворные путешествия» (50 коробок) содержит, как сказано выше, документы, относящиеся к поездкам именно Франца. Колоссальным объемом материала, а, возможно – слабой изученностью данной эпохи в целом, можно объяснить то, что эти документы, не привлекая (за редкими исключениями) внимания историков, пылятся в архиве. Племянник Иосифа II был, однако, хорошим учеником и неутомимым бюрократом. От каждой его поездки сохранился путевой журнал. Бесчисленные приложения, изготовленные перед путешествием или переданные императору в ходе визита, хранятся там же{941}. Повторим, что помимо педантичных описаний органов управления и экономики там говорится о живописных ландшафтах и городской архитектуре. Поэтому публикация и анализ этих материалов представляют несомненную ценность.
Сведения об авторах, редакторах, рецензентах
Беспалая Елена Васильевна – аспирант кафедры отечественной истории Московского городского педагогического университета, учитель истории ГБОУ «Школа № 117» (Москва).
Болотина Наталья Юрьевна – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории российской государственности Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (Москва).
Джокич Мария (Ðokić, Marija) – докторант Мюнхенского университета им. Людвига Максимилиана (Мюнхен/Белград).
Ибнеева Гузель Вазыховна – доктор исторических наук, профессор кафедры истории России и стран ближнего зарубежья Казанского федерального университета (Казань).
Каштанова Ольга Сергеевна – кандидат исторических наук, научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва).
Кирилина Любовь Алексеевна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва).
Клопова Мария Эдуардовна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва).
Клевинг Конрад (Clewing, Konrad) – доктор наук (
Кузьмичева Людмила Васильевна – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории южных и западных славян исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (Москва).
Кульчар Кристина(Kulcsár Krisztina) – доктор наук (
Левкиевская Елена Евгеньевна – доктор филологических наук, профессор Центра типологии и семиотики фольклора Российского государственного гуманитарного университета (Москва)
Лескинен Мария Войттовна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва).
Лукашова Светлана Станиславовна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва).
Марасинова Елена Нигметовна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва).
Мелентьев Федор Ильич – аспирант кафедры истории России XIX – начала XX вв. исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова (Москва).
Меркулов Иван Владимирович – кандидат исторических наук, доцент кафедры исторического регионоведения Института истории Санкт-Петербургского государственного университета (Санкт-Петербург).
Соколовская Ольга Владимировна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва).
Поделиться книгой: