Помоги проекту - поделись книгой:
В последние годы в общественном мнении России растет популярность Петра Великого. Личность царя и эпоха его реформ пользуются особой симпатией и популярностью. Это не только традиционная любовь к сильной личности, к хозяину, который сам наводит порядок в своем доме, но и к его безупречной репутации государственного деятеля. Его нельзя упрекнуть в том, что он заботился только о своем благе, о славе и наградах, ибо прежде всего царь думал о государстве{194}. Евгений Анисимов – признанный российский исследователь петровской эпохи – считает, что в этой любви к первому императору «видна тоска, сожаление о потускневшем блеске империи, об ее утраченном огромном пространстве, которое в России всегда было символом могущества и силы»{195}. И хотя уже три столетия в русском обществе и в исторической науке продолжается полемика о наследии Петра Великого, неоспоримо то, что его реформы положили начало превращения России в европейскую державу.
В этой связи не случайно, что с 2009 г. в Петербурге, в рамках масштабной историко-культурной программы «Путь Петра Великого», ежегодно проводятся конгрессы петровских городов, а в феврале 2010 г. был учрежден научный Институт Петра Великого. В его программу входит публикация наследия Петра Великого, составление свода музейных, мемориальных и исторических памятников, которые находятся в России и в Европе и связаны с деятельностью царя-реформатора, а так же культурное объединение петровских городов. К таковым относятся населенные пункты, которые Петр посещал во время своих путешествий по России и Европе, а также основанные лично Петром или имеющие отношение к его реформам и политике. К этому списку по праву принадлежит и современная столица Словакии – Братислава. Возникает закономерный вопрос, почему, откуда такой интерес к этому городу и чем он привлек царя? Ведь Петр I во время путешествия Великого посольства по дороге в Вену даже в «златой Праге» не остановился, а проехал мимо!
Как известно, столица современной Словакии официально носит имя «Братислава» лишь с 1919 г. В Средние века и Новое время город имел немецкое название – Пресбург (по-венгерски – Пожонь), и с 1526 по 1848 гг. сначала фактически, а затем и юридически имел статус столицы Венгерского королевства в рамках владений Австрийского дома. Именно в Пресбурге императоры Священной Римской империи из династии Габсбургов короновались венгерскими королями, как это в 1655 г. сделал принимавший Петра в Вене император Леопольд I (1658–1705 гг.). Помимо соображений верности исторической правде, немецкое название Пресбург будет иметь ключевое значение в наших поисках ответа на вопрос, почему Петр Великий посетил этот город.
В историографии почти не уделялось внимания пребыванию Петра в Пресбурге. В известной работе М. М. Богословского встречается только короткое описание: «Из Бадена Петр, вероятно, 6 июля проехал в венгерский город Пресбург, лежащий на левом берегу Дуная в 60 верстах ниже Вены. С половины XVI в. этот город (по-венгерски
Из словацких авторов следует сослаться, прежде всего, на исследование Андрея Шаша о пребывания Петра в Пресбурге{199}. Публикация основана на солидном материале, предлагает детальный анализ политической обстановки конца XVII в., воссоздает маршрут путешествия Великого посольства по Европе и анализирует причины приезда царя в столицу Венгерского королевства, но, к сожалению, в работе немало спорных заключений. Например, вызывает сомнение утверждение Шаша, что Петр вместе с венгерским графом Яношем Палфи охотился в лесах в его имении Ступава[5]. Во-первых, у царя не было времени для охоты (в Пресбурге он провел всего один день), а, во-вторых, к охоте Петр был равнодушен, его волновали вопросы делового характера и, прежде всего, работа верфи или строительство в Пресбурге новых кораблей. Ошибочна также датировка пребывания монарха в городе. Шаш относит ее к 18–20 июня{200}, а по свидетельствам источников, – например, судя по записке русского «Юрнала», Петр Первый посетил город в июле, причем 7-го числа уже вернулся в Вену[6]. Из словацких авторов следует также упомянуть Игоря Янота, который, впрочем, основывается на работе Шаша и повторяет его ошибочную датировку пребывания Петра в Пресбурге{201}.
Кстати, большой популярностью сюжет пребывания Петра в Пресбурге пользуется у драматургов. Словацкий писатель Ян Солович сочинил по этому историческому сюжету пьесу в стиле
Обратимся к источникам. Мои изыскания в австрийских архивах, и прежде всего в венском Архиве императорского дома, двора и государства (
Изучая протоколы и акты венского Придворного военного совета (
В русских источниках пребывание Петра в Пресбурге упоминается в так называемом «Юрнале»{205}. Это походный журнал с короткими примечаниями, который велся во время поездки, и по нему можно проследить весь путь Великого посольства. Здесь мы читаем, что 3 июля
Нам известно, когда вернулся, но нет прямых указаний на то, когда уехал и сколько дней был в Пресбурге. Ответ на этот вопрос дает нам реляция папского нунция Андреа де Санта Кроче кардиналу Ф. Спада. Нунций информировал Ватикан, что Петр присутствовал в среду вместе с императором Леопольдом I на службе кардинала Л. Колонича, обедал с патером Вольфом (Фридрихом Вольфом фон Людингхаузеном) у иезуитов и сразу после этого уехал в Пресбург. Целью поездки был осмотр строящихся новых кораблей{208}.
Если подсчитать, что по григорианскому календарю среда была 16 июля, а вернулся Петр, по свидетельствам источников, 17 июля, то поездка в Пресбург длилась всего два дня и была неожиданным и очень быстрым демаршем{209}. Вполне возможно, что он переночевал не в городе, а в гостях у князя Пала Эстерхази в его резиденции, известной в историографии под своим немецким названием Киттзее, о чем подробно рассказано ниже. Благодаря информации из уже упомянутых депеш нунция А. де Санта Кроче и венецианского посла К. Рудзини нам известно, что Петра в поездке в Пресбург и Киттзее сопровождали Ф. Лефорт и известный иезуит патер Вольф.
Вернемся к вопросу о том, откуда такой интерес к Пресбургу? Какие были у русского царя основания приехать сюда? Их было несколько. Первое связано с детством Петра. В 1684 г. в селе Преображенское на левом берегу Яузы по приказу юного царя была построена деревянная крепость, названная Пресбургом. Наверное, по имени знаменитой в то время императорской крепости, о которой он слышал либо от своего учителя, немецкого капитана Симона Зоммера, либо от строителей потешной крепости. Зоммер поступил на русскую службу в 1682 г. и обучал молодого Петра ружейной стрельбе, но вполне возможно, что прежде он служил в императорской армии{210}. В 60–70-е годы XVII в., в ожидании новых военных столкновений с Османской империей, началась модернизация фортификационной системы Габсбургской монархии. Под руководством военного инженера Йозефа Приама планировалось строительство современной оборонительной системы города Пресбурга, которая должна была выдержать и выстрелы вражеских пушек, и осаду противника. Однако в действительности к 1674 г. удалось построить только новые бастионы и Леопольдовы ворота{211}. Наверно, в переустройстве фортификационной системы были заняты мастера, которые потом участвовали в строительстве крепости под Москвой. Вполне вероятно, что и сам капитан Зоммер служил в Пресбургской крепости и это объясняет, почему петровская потешная крепость носила название Пресбург (Прешбург, Прешпурх).
Под Пресбургом на Яузе появились и первые потешные суда – большая шняка[7] и струг с лодками. Со временем крепость стала столицей всех потешных полков царя, приобрела грозный и неприступный вид. Здесь назначались заседания Думы, учения войск, велось следствие во время стрелецких бунтов и заговоров против царя. Миниатюры к работе Петра Крекшина «Повесть о зачатии и рождении Петра Великого» являются одним из важнейших источников о юности царя и учениях потешных полков в крепости Пресбург / Прешпурх{212}.
Подмосковный Пресбург был не только «неприступной крепостью», но и местом увеселений. Во главе потешного сообщества стоял один из самых близких Петру людей – князь Ф. Ю. Ромодановский, получивший потешный титул
Однако в первую очередь за намерением Петра поехать в Пресбург стояло желание увидеть императорский Дунайский флот. Ни в Голландии, ни в Англии у него не было возможности познакомиться со строительством речного галерного флота. Поездка в Венецию была впереди, а в венском Арсенале ему довелось осмотреть только старый тип галер и полугалер. Зато в Пресбурге ему представлялся шанс посетить верфь, где в это время строили новые корабли. Мы полагаем, что Петр не только хотел узнать, как идет строительство новых галер, но и завербовать специалистов для своих кораблей. Английский путешественник Эдуард Браун в описании придунайских стран (1669/1670) отмечал, что на пристани в Пресбурге видел множество лодок и других судов{215}. Тамошнее Братство св. Николая славилось своим умением водить корабли, но вопрос о том, поехали ли люди из братства в Россию, остается открытым.
Для Габсбургской монархии год 1697 был роковым. Особенно после победы армии Евгения Савойского при Зенте в Придворном военном совете шли ожесточенные споры о необходимости поменять тактику войны в бассейне Дуная, для чего нужно было строить новый флот. Адмиралом действующей Дунайской флотилии был выходец из Голландии Людвиг фон Ассембоург. Забегая вперед, скажем, что, получая деньги для строительства нового флота, он использовал их в своих личных интересах, за что в 1703 г. его приговорили к отрезанию носа и ушей{216}. Приговор, впрочем, не был приведен в исполнение, так как Ассембоургу удалось вовремя бежать{217}. Протокольные записи и документы архива Придворной казенной палаты содержат сведения как о строительстве и ремонте кораблей, так и о протестах, связанных со скандальными действиями этого адмирала.
Новый императорский Дунайский флот, состоял из флотов швейцарца вице-адмирала Ф.-Л. Сент-Сафорина и адмирала барона Ф Дильхера фон Альтана. По предложению Сент-Сафорина нужно было усовершенствовать галеры так, чтобы они передвигались быстрее. Для этого они должны были иметь в длину 33, а не 44 м, и ширину – 9 м. Далее, новые корабли были плоскодонными, чтоб не оседать в мелких водах, и имели на борту не 40, а всего лишь 20 пушек. Размер этих галер сопоставим с двойными чайками[8], и, хотя они не отличались особой маневренностью, вполне годились для защиты понтонных мостов, а при необходимости накрывали Дунай артиллерийским огнем{218}. Придворный военный совет не был согласен с проектом Сафорина, но патер Вольф проявил исключительный дипломатический талант и успел убедить императора в необходимости строительства новых кораблей. В декабре 1698 г. он сообщал графу Штарембергу, что уже передал деньги барону Альтану для строительства галер{219}. Выходит, к моменту приезда Петра работа над строительством новых галер уже шла, и неудивительно, что Петр хотел увидеть мастерство кораблестроителей.
Петра могла заинтересовать в Пресбурге и новинка армии принца Евгения Савойского – понтонные мосты из медных листов (
Не исключено, что в Пресбурге царь кроме верфи осмотрел и иные достопримечательности города, как делал это во время путешествия посольства – ознакомился с фортификационной системой, зашел в кафедральный собор св. Мартина, где короновались венгерские короли{222}. Императоры Священной Римской империи из династии Габсбургов обладали венгерской короной, но проживали не в Пресбурге, а в главном городе своих обширных владений – Вене. Европейская модель преемственности и разделения власти, ее параметры и атрибуции интересовали Петра не с точки зрения церемониала, а в контексте ее легитимности и законности. Как известно, после основания Петербурга новый город стал столицей империи, но венчания на царство проводились до конца династии Романовых в старой столице государства, Москве. Таким образом, не всегда столичный город становился коронационным центром. Иначе говоря, хотя центр власти переносился из одной резиденции в другую, традиция, связанная с коронацией, сохранялась и являлась подтверждением законности власти.
На обратном пути Петр побывал в гостях у князя Пала Эстерхази в Киттзее, с которым, по всей вероятности, познакомился еще до этого в Вене. О пребывании в Киттзее царя свидетельствует белая фаянсовая кружка из экспозиции этнографического музея. Она украшена русским двуглавым орлом и надписью – «1698». Предполагается, что это был специальный заказ венгерского князя – подарок для царя{223}. Не исключено, что тогда изготовили сразу несколько кружек, но одна из них разбилась и осталась в подвале дворца. Этот экспонат представляет интерес с точки зрения техники изготовления фаянса и ставит вопрос о возможности найма таких специалистов в Россию. Ведь одной из основных задач посольства было приобретение умений и знаний, а также наем мастеров на русскую службу. Голландская керамика была очень дорога, но идея привлечь специалистов из Пресбурга, которые могли бы наладить производство фаянса в России, казалась вполне осуществимой. Полвека спустя, во времена правления дочери Петра Первого – Елизаветы Петровны – мастера из окрестностей Пресбурга переселились в Черниговскую область, где начали производство так называемой габанской керамики[9] («
Необходимо обратить внимание на еще одну деталь, связанную с поездкой Петра. Вместе с ним в Пресбург поехал известный иезуит, патер Вольф, приближенный к императору Леопольду I, выступивший инициатором создания католического университета в Бреслау (1702). (В честь императора этот университет был назван «Леопольдина».) Вольф был тонким дипломатом и финансовым гением, который умудрялся в самой тяжелой ситуации найти средства для осуществления военных планов и ведения боевых действий. Его с полным правом можно назвать «серым кардиналом» и де-факто финансовым министром императора. Так, во время похода против турок (июнь 1696 г.) ему удалось погасить конфликт, внезапно возникший между саксонским курфюрстом Фридрихом Августом I и австрийскими генералами. Считается также, что он сыграл ключевую роль в попытках убедить Фридриха Августа I перейти в католицизм. В одном из писем он обратился к нему словами: «Светлейший курфюрст! Милостивый государь! Почти король!»
В заключение можно констатировать, что Великое посольство преследовало конкретную политическую цель – активизировать деятельность «Священной лиги», укрепить союзнические связи и заручиться поддержкой европейских стран в борьбе против Османской империи и Крымского ханства. После взятия Азова, при более интенсивной поддержке европейского альянса, Россия могла рассчитывать на осуществление своих внешнеполитических планов по расширению границ до Черноморского побережья. Но Великое посольство преследовало и другие цели: получение кредитов, приглашение на русскую службу специалистов; заказ и закупку военных материалов, вооружений, обучение. Именно с этими целями и интересами было связано короткое пребывание Петра в Пресбурге.
О. В. Хаванова. Пребывание Павла Петровича в Вене в 1781–1782 гг.: «умное» путешествие просвещенного цесаревича[11]
Немецкий историк Н. Конрадс подсчитал, что между 1577 г., когда австрийский эрцгерцог Матиас отправился в путь под видом слуги, и 1982 г., когда императрица Зита смогла посетить Австрийскую республику под именем герцогини Барской, в европейской истории 41 государь путешествовал инкогнито, т. е. под вымышленным именем{227}. Россия представлена в списке одним лишь царем Петром Алексеевичем (1682–1725 гг.), открывавшим для себя Европу как Петр Михайлов. Сам автор признает, что список далеко не полный. В самом деле, там нет упоминания не только о кратковременном пребывании шведского короля Густава III (1771–1792 гг.) под именем графа Готланда при санкт-петербургском дворе, но и о весьма продолжительном путешествии по Европе графа и графини Северных (
Этот вояж стал первым со времен «Великого посольства» длительным и насыщенным путешествием членов российского правящего дома за рубеж. Граф и графиня Северные отправились в путь 19 (30)[12] сентября 1781 г. и вернулись в Петербург лишь в конце 1782 г. Побывав в Польше, они ступили на подвластные Австрийскому дому земли во вновь приобретенной Галиции, проехали по Моравии, где их в Троппау встретил Иосиф II (1780–1790 гг.), вместе с ним отправились в Вену, где отпраздновали Рождество и Новый год. Далее их путь лежал через Нижнюю Австрию, Каринтию и австрийское Приморье с бурно отстраивавшимся тогда Триестом, в Венецию, принадлежавшую Габсбургам Тоскану, затем в Рим и Неаполь. Обозрев красоты Италии, супруги побывали в Австрийских Нидерландах (Бельгии), провели несколько недель в Париже и отправились в обратный путь, чтобы в сентябре 1782 г. снова ненадолго остановиться в Вене, и далее – уже известным путем – поспешить в Петербург. На всем протяжении пути по особому настоянию венского двора граф и графиня тщательно избегали только одной европейской столицы – Берлина, где правил заклятый враг Габсбургов – Фридрих II(1740–1786 гг.).
Дипломатическая сторона этого ответного, по сути, визита к императору Священной Римской империи Иосифу II, ранее в том же году посетившему Россию, описана, например, в монографии М. А. Петровой{229}. Там же подробно говорится о важной подоплеке поездки – встрече великой княгини Марии Федоровны в Вене с родителями – герцогами Вюртембергскими. Они также путешествовали инкогнито, как граф и графиня Грёнинген в сопровождении сына и младшей дочери Елизаветы (1767–1790), которую Иосиф – для укрепления связи между Веной и Петербургом – прочил в жены племяннику, будущему императору Францу II (I). Между тем, у путешествия была насыщенная, продуманная и весьма разнообразная культурно-просветительская программа, о которой редко вспоминают современные исследователи{230}. Этот недостаток отчасти восполняет данная статья.
Нахождение Павла Петровича в Вене документировано в источниках различного происхождения: донесениях посла князя Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793) из Вены, реляциях графа Иоганна Людвига Йозефа Кобенцеля (1753–1809) из Санкт-Петербурга и его переписке с императором Иосифом II{231}, в письмах императрицы Екатерины II к австрийскому императору{232}, сыну и невестке{233}, в газете «
В историографии давно и подробно описано, какие интриги плелись вокруг предстоящего вояжа. Однако у ученых нет однозначного ответа, действительно ли цесаревич желал пуститься в странствия, чтобы духовно возмужать, своими глазами увидеть достижения европейской цивилизации, свести знакомства с дружественными европейскими дворами. Возможно, он покорился воле матери, вознамерившейся таким образом упрочить сближение с Австрией и держать сына подальше от главного сторонника ориентации на Пруссию – фактического министра иностранных дел Никиты Ивановича Панина (1718–1783). Каково бы ни было подлинное положение вещей, австрийская сторона была уверена, что в намерения российской самодержицы входит как можно более долгое отсутствие сына в столице. В августе 1782 г., в канун второго визита великокняжеской четы в Вену, Кобенцель писал государственному канцлеру Венцелю Антону Кауницу (1711–1794): «Мне тайно дали понять, впрочем, из весьма надежного источника, что императрица не станет возражать, если пребывание у нас царственных путешественников и их возвращение домой будет отложено настолько, насколько это только возможно»{236}.
Поначалу Павел надеялся, что ему представится возможность заехать в Берлин, чтобы лично засвидетельствовать свое уважение Фридриху II, с которым был лично знаком с 1776 г.{237} Одно время Мария Федоровна лишь укрепляла его в этом желании: ведь при прусском дворе служили ее братья. Реляции Кобенцеля в конце лета – начале сентября говорят о той озабоченности, которую проявлял венский двор в связи с возможными изменениями маршрута. За всеми интригами мерещился воспитатель цесаревича граф Панин. Страшные подозрения разделял и британский посол Джеймс Гаррис (1746–1820){238}: «До тех пор пока граф Панин оставался здесь, настроение и расположение их императорских высочеств были подвержены постоянным переменам. Всякий раз как курьер из Вены привозил им письма от императора, они были на стороне Австрии и восхищались мыслью о своем путешествии; но после свидания с графом Паниным, который преподавал им правила, предписанные ему из Потсдама, чувства их изменялись, они едва говорили с графом Кобенцелем, и, казалось, чрезвычайно сожалели, что им предстояло уехать из Петербурга. По отъезде графа Панина зрелище переменилось»{239}.
Павел Петрович отправился в далекое, беспрецедентно долгое путешествие в канун своего двадцать седьмого дня рождения, супруге его шел двадцать второй год. Молодую мать страшила разлука с сыновьями, тем более что им недавно привили оспу, и обычное в таких случаях недомогание стало причиной отсрочки отъезда. О трогательной сцене прощания Кобенцель писал: «Они собрали всю свою челядь, которая не удостоилась милости сопровождать их, обратились к ним с самыми сердечными выражениями и попросили прощения за невольные обиды. Когда их императорские высочества расставались с императрицей и детьми, великая княгиня трижды падала без чувств, так что пришлось ее в обморочном состоянии отнести в карету{240}. Момент отъезда являл собой весьма трогательную картину. Собравшиеся не сдерживали слез, а теснившийся вокруг народ, который был явно недоволен отъездом и длительным отсутствием цесаревича, громко роптал к немалому неудовольствию императрицы»{241}.
Австрийская сторона начала готовиться к приему гостей за несколько месяцев. В конце июля 1781 г., в бытность свою в Версале, император через канцлера Генриха Блюмегена (1715–1788) отдал распоряжение губернатору Галиции графу Йозефу Бригидо (1733–1817) принять все необходимые меры. Таковых оказалось немало. Предстояло рассчитать, в какие дни, через какие почтовые станции будет пролегать маршрут, и держать там достаточное число лошадей. Нужно было заблаговременно проверить состояние дорог и мостов, запасти солому и фашины в местах, где дороги размыты или разбиты, (чтобы залатать ими лужи или сгладить колдобины непосредственно перед проездом высоких гостей). В расчет принималось и то обстоятельство, что, когда путешественники въедут в Моравию, где качество дорог несравненно лучше, чем в Галиции, скорость передвижения возрастет. В середине каждого дня пути предусматривалась остановка для обеда. В качестве ночлега следовало избирать лучшие из замков, епископские резиденции, монастырские подворья или дворцы на балансе императорской казны{242}. Поскольку высокие гости путешествовали инкогнито{243}, они выразили желание самостоятельно оплачивать свои трапезы. Хозяевам же полагалось позаботиться о достаточном количестве «мяса, вина, пива, хлеба и дичи». Их застолья нигде не должны были привлекать внимания, на всем пути следования запрещались иллюминации, фейерверки и воздвижение триумфальных арок. Разрешались только бал-маскарады (редуты), куда по бесплатным билетам допускались бы лучшие граждане из всех сословий, а также неутомительные спектакли и камерные концерты{244}.
В Бродах гостей встретил приставленный к ним камергер граф Иоганн Рудольф Хотек (1748–1824), сопровождавший их затем вместе с супругой на протяжении путешествия по Австрийским владениям, вплоть до самой Венеции. Желая сделать приятный сюрприз и тем самым оказать знак особого внимания, Иосиф II лично выехал им навстречу в Троппау. Хозяин и гости почти не разлучались: вечером удостаивали присутствием организованные в их честь спектакли и балы, днем передвигались в одной карете. 21 ноября по новому стилю, во второй половине дня, российские гости въехали в Вену. В императорском дворце Аугартен состоялась трогательная встреча Марии Федоровны с родителями, сестрой и братом.
Княгиня Екатерина Романовна Дашкова (1743/1744–1810) называла такие заграничные поездки с образовательными целями «умными» путешествиями{245}. С первых дней пребывания в австрийской столице русские гости не имели ни одной свободной минуты. Приемы при дворе сменялись экскурсиями по городу. Едва отдохнув от продолжавшихся всю ночь балов и маскарадов, они шли в библиотеки, картинные галереи, на производственные предприятия. Проведя вечер в опере, граф и графиня Северные отправлялись в гости к кому-либо из вельмож, а наутро они снова спешили в университет, библиотеку, картинную галерею. Великая княгиня повсюду, за исключением охоты, военных маневров и осмотра казарм, следовала за супругом, внимательно слушая и запоминая все, что им рассказывали в больницах, странноприимных домах, сиротских приютах. Вспоминал ли цесаревич в те дни слова, которые пару лет назад обронил в разговоре с имперским послом Йозефом Клеменсом Кауницем (1743–1785) по поводу пребывания в Петербурге графа Готланда? Дипломат писал тогда в Вену: «Великий князь никак не возьмет в толк, как можно находить удовольствие в том, чтобы не ложиться спать всю ночь и валяться в постели целое утро»{246}.
Впоследствии, когда пребывание великокняжеской четы в Вене подойдет к концу, Иосиф II в письме к брату Леопольду (1747–1792), великому герцогу Тосканскому, даст совет: «Желательно было бы устроить все так, чтобы они не были поставлены в необходимость выезжать ранее 9 или 10 часов утра, а в особенности, чтобы они могли к 10 или 11 часам вечера удаляться к себе, так как значительную часть утра и даже вечера они уделяют на занятия и переписку». И далее: «Все предметы действительно замечательные по своей древности, редкости, размеру или великолепию сооружения, чрезвычайно их занимают, поэтому не следует утомлять их внимание обозрением нескольких предметов в один день, а напротив, нужно дать им возможность осмотреть в подробности все любопытное и замечательное»{247}. Впрочем, пока Павел Петрович и Мария Федоровна гостили в Вене, сам их радушный хозяин, казалось, сделал все, чтобы не следовать собственным советам. Дни графа и графини Северных были расписаны по часам. Они поздно ложились спать, а утром спешили к бюро, чтобы записать в дневник мысли и впечатления.
С первых минут нахождения на территории Австрийской монархии Павел Петрович и Мария Федоровна вели жизнь «заправских туристов». Не успели они пересечь границу, как тут же отправились осматривать знаменитые, разрабатывавшиеся с XIII в. соляные копи. Узнав об этом из писем, Екатерина II одобрительно заметила: «Описание посещения Вами соляных копей в Величке поистине интересно. Неудивительно, что вы устали, спускаясь и особенно подымаясь на тысячу ступенек. Сделав, однако, это, вы можете похвастаться тем, что видели вещь до сих пор единственную в этой части земного шара»{248}. Уже в Вене не отличавшийся крепким здоровьем цесаревич 28 ноября поднимался на колокольню собора св. Стефана{249} и спускался на специальном лифте в крипту Капуцинской церкви, где захоронены члены Габсбургского семейства{250}. 1 декабря он лазал по крепостным стенам{251}, 10 декабря гулял по открытому в 1766 г. первому в Австрии общедоступному парку – Пратеру{252}. Однако на первом месте стояло знакомство с венским двором. Для удобства общения, великокняжескую чету поселили в одном из флигелей Хофбурга – Амалиенхофе. Российский посол Д. М. Голицын докладывал императрице: «Приготовленные в сем дворце покои […] столь величественно […] убраны, что для смотрения оных на сих днях начали в великом множестве приезжать и приходить не токмо всякого звания здешние жители, но и министры иностранные, и знатные обоего пола персоны»{253}.
На другой день по приезде графу и графине пришлось выдержать довольно утомительное, растянувшееся на несколько часов знакомство с придворным обществом. Иосиф II и князь Голицын сменяли друг друга, представляя их императорским высочествам «знатнейших особ обоего пола, також и других из здешнего дворянства и иностранных министров»{254}. 25 ноября по новому стилю был дан великолепный бал-маскарад в Шёнбрунне{255}. Его красочность и искрометность можно вообразить, если вспомнить третье действие балета «Лебединое озеро» П. И. Чайковского, где друг друга сменяют венгерский, русский, испанский, неаполитанский и польский танцы. В Шёнбрунне молодые придворные специально в честь великокняжеской четы разучили три контрданса, которые представили в итальянских, венгерских и татарских костюмах, и завершили действо танцем голландских матросов «матлот». Граф и графиня Северные покинули празднество в 2 часа пополуночи, гости же веселились до 8 часов утра{256}. По всей видимости, отзывы об оказанном им приеме были самыми лестными, потому что Екатерина II, спеша закрепить успех, писала детям в ответном письме: «Радость, выказанная вам венской публикой, утверждает меня во мнении, которое я всегда имела об ней, а именно, что народ австрийский любит русских»{257}.
До отъезда из австрийской столицы русским гостям еще не раз приходилось участвовать в подобных забавах, не говоря уже о том, что в их покоях чуть ли не каждый день обедали по восемь-десять высокородных гостей. Время от времени их императорские высочества посещали дома первейших аристократов монархии. Они дважды, 16 и 30 декабря, были во дворце вдовствующей княгини Лихтенштейн (по всей вероятности, речь идет о Марии Леопольдине (1733–1809){258}), неоднократно наведывались к государственному канцлеру Кауницу{259}, 15 декабря почтили визитом обер-гофмейстера 84-летнего графа Генриха Ауэрсперга (1697–1783){260}, 21 декабря – Марию Терезию Коловрат (1741–1805), дочь покойного обер-гофмейстера князя Иоганна Иосифа Кевенхюллера (1706–1776) и супругу президента Придворной казенной палаты графа Леопольда Коловрата (1727–1809){261}, 23 декабря – президента Придворного военного совета графа Андреаса (Андраша) Хадика (1710–1790){262}. 28 декабря они навестили Д. М. Голицына, прикупившего себе участок земли в местечке Дорнбах и построившего там импозантную виллу{263}. Картина не будет полной, если не упомянуть участия в таком аристократическом досуге, как охота{264}. Впоследствии великий герцог Тосканский писал старшему брату, что был поражен осведомленностью русских гостей, которые удивили его своими «сведениями о Вене, обо всех гражданских и военных чинах, о семейных отношениях, об отдельных личностях и проч.»{265}.
Важнейшим аспектом визита было знакомство с опытом организации военного дела. Позднее австрийский император напишет брату в Тоскану: «Военное и морское дело, конечно, составляют один из любимейших предметов их занятий, равно как и торговля, промышленность и мануфактуры»{266}. Граф Северный осмотрел столичный арсенал, казармы кавалерийского полка, побывал в Инженерной академии, военном госпитале и, что не менее важно, ветеринарной лечебнице. (В XVIII в. ветеринария не в последнюю очередь обслуживала нужды армии). 11 декабря он вместе с Иосифом II выезжал в Зиммеринг на военные маневры{267}, 27 декабря – отправился в Клостернойбург, где понтонёры на глазах у высоких гостей возвели мост через Дунай{268}. Иосиф не преминул предъявить своим гостям достижения столичных мануфактур: 3 декабря – фарфоровой и 29 декабря – канительной (производство золотых нитей). По дороге в Италию великокняжеская чета из-за недомогания Марии Федоровны была вынуждена дольше запланированного задержаться в Винернойштадте, где находилась главная военная академия монархии. Не теряя времени даром, цесаревич все свободное время проводил в учебных классах, наблюдая, как и чему учат будущих австрийских офицеров.
Не менее важным аспектом визита было изучение системы государственного управления – сферы, в которой российской бюрократии было чему поучиться у австрийских коллег. В один из первых дней император пригласил будущего русского самодержца в свой рабочий кабинет. Позже Екатерина II писала Иосифу: «Граф Северный гордится доверием, которое ваше императорское величество изволили оказать ему, введя в ваш рабочий кабинет, познакомив с распределением в оном ваших бумаг и беседуя с ним о делах государственного правления»{269}. 15 декабря граф и графиня Северные в сопровождении вюртембергской родни побывали в Венгерской королевской канцелярии. Весь персонал ведомства во главе с канцлером графом Францем (Ференцем) Эстерхази (1715–1785) выстроился на парадной лестнице, чтобы встретить высоких гостей. Их торжественно поприветствовали в зале совещаний, затем провели по «канцеляриям», рассказали о принципах ведения делопроизводства, показали тома протоколов и регистрационные книги{270}. По той же схеме 21 декабря прошли визиты в Чешско-Австрийскую придворную канцелярию, Придворную казенную палату, на Монетный двор и в Берг-коллегию.
Трудно переоценить воздействие, которое на великокняжескую чету оказало знакомство с состоянием науки и образования. Павел Петрович оказался внимательным, вдумчивым и любознательным слушателем и собеседником. Он совершил протокольные по своему характеру визиты в придворную библиотеку и привилегированную дворянскую Терезианскую академию{271}, где обучались новые поколения государственных мужей, в том числе будущие дипломаты{272}. 30 ноября Павел Петрович нашел время побывать в нормальной школе Игнаца Фельбигера (1724–1788), чья так называемая саганская метода обучения чтению, письму и счету позволила распространить грамотность на беднейшие слои населения. Через пару лет в Россию приедет последователь педагога-реформатора Федор Янкович (1740/1741–1814), прежде успешно усовершенствовавший систему начального образования для православных сербов Венгерского королевства. Наконец, 22 декабря цесаревич ознакомился со школой для глухонемых{273}. Весть эта заинтересовала Екатерину II, которая по возвращении сына хотела доподлинно знать, как венские учителя добиваются успеха (императрица слышала, что в парижской школе для глухонемых несчастных нещадно мучали{274}).
Иосиф II унаследовал от отца, Франца Лотарингского (1708–1765), любовь к естественным и точным наукам. 8 декабря он повел гостей в естественнонаучный и физико-математический кабинеты Хофбурга, где им продемонстрировали «пишущие машины», на глазах гостей напечатавшие короткие фразы на латинском и французском языке{275}. 15 декабря наследник российского престола провел несколько часов в Венском университете, где заинтересованно беседовал с придворным астрономом Максимилианом Хеллом (1720–1792), недавно совершившим экспедицию в Лапландию, о языке, на котором говорят лопари. Великий князь поднялся на вершину башни, где располагалась университетская обсерватория, и только сильная облачность помешала ему насладиться видом звездного неба над Веной. В продолжение визита в университет гости осмотрели музей анатомии и анатомический театр{276}. 20 декабря цесаревичу показали придворную типографию Иоганна Томаса Траттнера (1717–1798){277}. 1 января у графа Северного состоялось знакомство с лейб-медиком, голландским физиком и химиком Яном Ингенхаузом (1730–1799), который поведал цесаревичу о своих опытах над растениями{278}.
Хозяева очень хотели поразить гостей чем-то необычным. Еще в октябре 1781 г. у советника Венгерской казенной палаты, а в свободное время изобретателя – Вольфганга Кемпелена (1734–1804){279} – поинтересовались, не затруднит ли его продемонстрировать высоким русским гостям свой знаменитый шахматный автомат{280}. Чудо техники представляло собой ящик, за которым восседала фигура турка, двигавшего фигуры. Лишь годы спустя обнаружится, что хитроумный инженер предварительно сажал в ящик опытного шахматиста. Визит в дом Кемпелена состоялся 17 декабря. Газета «
Особое внимание уделялось благотворительным и богоугодным заведениям: 5 декабря гости осмотрели больницу для бедных, странноприимный дом, дом инвалидов, сиротский приют{282}. 22 декабря великокняжескую чету познакомили с принципами работы вдовьей кассы придворных певцов{283}. Именно в тот год Иосиф первым в Европе ввел всеобщий принцип назначения пенсий для подданных своей империи. Однако более ранние институты социальной защиты, в том числе вдовьи кассы, продолжали существовать и обеспечивать небольшую прибавку к скромной пенсии. Несомненно, Мария Федоровна, самоотверженно всю жизнь занимавшаяся благотворительностью, внимательно слушала и перенимала новый для нее опыт.
Наконец, не было недели, чтобы Павел Петрович и Мария Федоровна не соприкасались с искусством. Едва приехав в Вену, они осмотрели богатую коллекцию предметов искусства в Бельведере{284} (великая княгиня побывала там, по меньшей мере, дважды), затем последовали 15 декабря – Академия изящных искусств{285}, 23 декабря – Музыкальная академия{286}. 26 декабря в покоях великой княгини небольшой концерт для избранных гостей сыграл Йозеф Гайдн (1732–1809), за что получил из рук восторженной Марии Федоровны шкатулку, усыпанную бриллиантами{287}. Каждый третий день австрийский император и его русские гости бывали в театре. Великой княгине был представлен престарелый композитор Пьетро Метастазио (1698–1783), а Павел Петрович исполнил свою давнюю мечту – познакомился с великим Кристофом Виллибальдом Глюком (1714–1787){288}. Его оперу «Орфей и Альцеста» гости прослушали не менее пяти раз. По воспоминаниям графини Хотек, однажды вечером Павел Петрович и император Иосиф во время совместной вечерней трапезы «пропели дилетантами» одну из арий{289}.
В первую неделю января шестинедельный «венский марафон» подошел к концу. Выдержать его было непросто: в Петербурге не стихали слухи, что Павел Петрович и Мария Федоровна были готовы на исходе второй недели пребывания в Вене двинуться в дальнейший путь. Екатерина в письмах постоянно напоминала, что приняли их очень хорошо, а издержки, сделанные для их приема, громадны, поэтому не следовало огорчать внезапным отъездом ни хозяина, ни венскую публику{290}. Проходило несколько дней, и она снова спрашивала: «Вы мне о том ни слова не говорите, сколько времени вы останетесь в Вене? Будете ли там, когда прибудет это письмо, или к тому времени оставите город и куда уедете. Не скрываю от вас, что обо всем этом в городе ходят самые разнообразные слухи»{291}. Еще через несколько недель государыня ободряла детей: «Довольство ваше пребыванием в Вене, которое вы продолжаете высказывать мне, ласки и вежливости, которыми вас осыпает хозяин ваш, полезное, которое вы видите и знакомства, делаемые вами, были бы способны убедить меня, если бы я еще не была в том убеждена, что не совсем то дурно попутешествовать немного по свету»{292}.
Благожелательный тон писем никого не должен был вводить в заблуждение. Екатерина желала быть в курсе любых событий, настроений и планов, поэтому переписка самой великокняжеской четы и их свиты нещадно перлюстрировалась. Императрица поручила обер-почтдиректору Матвею Матвеевичу фон Экку (1726–1789) не оставлять без внимания ни одного письма от цесаревича и его окружения. В историографии широко известно следствие по делу флигель-адъютанта императрицы Павла Александровича Бибикова (1764–1784), неосмотрительно написавшего своему другу Александру Борисовичу Куракину (1752–1818), сопровождавшему цесаревича в путешествии, критические строки о положении дел в государстве и армии. Незадачливый юнец был арестован, подвергнут строгому допросу и, в конце концов, освобожден и сослан в Астрахань.
Меньше известно о тех уловках, к которым, если верить графу Кобенцелю, прибегали Павел Петрович и оставшийся в Петербурге граф Панин, чтобы обмениваться доверительными посланиями. Один из информаторов австрийского посла рассказывал: для начала кто-нибудь из путешествовавших с великокняжеской четой слуг писал письмо такому же простому человеку и вкладывал в него письмо от другого слуги к такому же адресату-простолюдину, и так шесть раз. Только седьмое письмо в этой эпистолярной матрешке оказывалось посланием цесаревича к бывшему наставнику. Но, несмотря на все ухищрения, заветное послание было обнаружено и легло на стол императрицы. Оно не содержало ничего, кроме общих сведений о своем добром здравии и заверений в искренней дружбе и доверии. Тем не менее, это лишь укрепило императрицу в худших подозрениях, что именно Панин отговаривал ее сына от европейского турне{293}.
Что касается упомянутых Екатериной «издержек» венского двора, еще летом Иосиф II поставил президента Казенной палаты в известность, что «приезд в Вену русского великого князя с великой княгиней потребует незапланированных расходов […] посему информирую вас заранее, чтобы вы обеспечили глав Чешско-Австрийской придворной канцелярии и Придворного военного совета кредитом в достаточном объеме»{294}. Сводную ведомость всех расходов обнаружить не удалось, но и сохранившиеся в архиве Придворной казенной палаты счета, расписки и квитанции дают некоторое представление о затраченных суммах. Граф Хотек получил из казны 500 дукатов, из которых 38 по окончании миссии сдал под расписку обратно{295}. Обер-гофмейстеру графу Францу Розенбергу (1723–1796) было выписано в общей сложности 36 тыс. гульденов. (К сожалению, в документах отсутствует спецификация расходов.) После отъезда русских гостей Казенная палата еще в течение нескольких месяцев возмещала расходы местному населению (главным образом, за изъятых лошадей){296}.
4 января гости покинули Вену, чтобы через Винернойштадт, Грац и Триест отправиться в Италию. Впереди их ждало долгое и утомительное путешествие. Они вернутся в Вену в октябре 1782 г., объехав пол-Европы. Казалось, что их больше ничего не могло удивить в этом городе: ни картины в Бельведере, ни оперы Глюка в Национальном театре. Великий князь и великая княгиня спешили к сыновьям, жаждали отдохнуть от бесконечной череды приемов, балов, визитов, увеселительных прогулок.
Важнейшим внешнеполитическим итогом пребывания наследника престола в австрийской столице была новость о том, что несколькими месяцами ранее в Петербурге его мать заключила с Иосифом II тайный оборонительный союз{297}. Хотя как это могло быть для Павла секретом, если в подписании альянса участвовал Н. И. Панин. Цесаревич не пытался скрывать, что не согласен с внешнеполитической доктриной матери. Позднее Леопольд напишет старшему брату о беседах с русским гостем: «Он не скрыл своего неодобрения […] всякому увеличению монархии и без того очень обширной и нуждающейся в попечении о ее внутренних делах. По его мнению, стоит оставить в стороне все бесполезные мечты о завоеваниях, которые служат только к приобретению славы, не доставляют истинных выгод, а только ослабляют государство»{298}.
Во время пребывания великокняжеской четы в Терезианской академии их приветствовали стихами, в которых русско-австрийские отношения представлялись как цепь братских объятий монархов: от Петра I с Леопольдом I до Павла Петровича с Иосифом II. В заключение выражалась надежда, что когда-нибудь Александр и Константин продолжат дружеское общение с потомками австрийского императора{299}. Однако, как известно, между цесаревичем и Иосифом не установилось дружеских, доверительных отношений{300}, в XIX же столетии два двора, преследовавших противоположные интересы, не раз разделяли недоверие и подозрительность.
Незабываемым впечатлением в умах и сердцах русских гостей осталась та уникальная познавательная и культурная программа, которую для них подготовил их новый союзник. Мария Федоровна внимательно осматривала сады и оранжереи дворцов и парков, отсылала на родину для украшения милого ее сердцу Павловска семена редких растений, которые ей охотно дарили хозяева{301}. Но главное, она сделала ценные наблюдения и перенимала опыт организации благотворительности – призвания, которому останется верна всю жизнь. Впоследствии Е. Г. Хилкова (урожденная Волконская, 1800–1876) записала в воспоминаниях: «В отношении благотворительности императрицу можно было назвать ненасытимой. Она была просвещенной покровительницей всех сословий и матерью всем несчастным и неимущим. Ни один из голосов, взывавших к ней, не был отвергнут ею»{302}. Есть все основания полагать, что в этом была заслуга и венского путешествия.
Л. А. Кирилина. Александр I на Лайбахском конгрессе 1821 г.
Приезд российского императора и его свиты в Лайбах (или, как иногда писали в русских документах – Лейбах) для участия в работе конгресса европейских держав, организованного «Священным союзом», – одна из многих зарубежных поездок Александра I по Европе в годы, последовавшие за разгромом армии Наполеона Бонапарта и перекроившие политическую карту Европы. О ней писали биографы Александра I, печатались сообщения в австрийской и русской прессе. Сведения, опубликованные в газетах, имели в основном официальный характер, они касались внешней стороны деятельности императора – когда и куда он приехал, в каких официальных мероприятиях принял участие, с кем провел встречи. В 2000 г. словенским историком Э. Хольц впервые были изданы также чисто информативные дневниковые записи о Лайбахском конгрессе словенского историка и политика (в то время еще молодого чиновника) Х. Косты{303}, в которых российскому императору было уделено немалое внимание. О словенской возлюбленной русского царя подробно рассказывается в очерке словенского писателя Я. Трдины «Две возлюбленные»{304}, написанном на основании сведений, собранных Трдиной в 1858 г. Дневниковые записи Косты и люблянского учителя Ф. К. Рихтера{305} широко использовал словенский политик и писатель И. Тавчар при написании романа «За кулисами конгресса»{306}, действующими лицами которого стали и Александр I, и князь Волконский. Ряд интересных сведений по этой теме содержится в монографиях И. В. Чуркиной{307} и в недавно опубликованном сборнике «Русско-словенские отношения в документах. XII в. – 1914 г.»{308}
На основании этих источников, не углубляясь детально в хитросплетения проходивших на конгрессе политических переговоров, мы попытаемся осветить ряд сюжетов, связанных с публичной стороной жизни Александра I и его свиты в Лайбахе: их участие в различных мероприятиях, устраивавшихся в городе. Прежде всего нас будут интересовать контакты с местным словенским населением и впечатления от них.
«Священный союз», заключенный в 1815 г. между российским императором Александром I, австрийским императором Францем I и прусским королем Фридрихом Вильгельмом III (позже к нему присоединились Великобритания, а затем и Франция), стал ядром европейской политики в период Реставрации. Международная система, созданная Венским конгрессом, основывалась на принципе равновесия сил и стремлении к сохранению «статус-кво», сложившегося в Европе после победы над Наполеоном, одной из ее целей была взаимопомощь союзных государств в борьбе против всех проявлений «революционного духа». Утвердилась она на последовавших вслед за Венским конгрессом (1815) конгрессах в Аахене (1818), Троппау (1820), Лайбахе (1821) и Вероне (1822). На конгрессе в Троппау, созванном по инициативе К. Меттерниха, главным вопросом стало подавление восстания в Неаполе, угрожавшего австрийскому владычеству в Ломбардии и Венеции. Здесь было принято решение о праве европейских монархов, входивших в Священный союз, на военную интервенцию в случае восстаний в другой стране{309}.
Изначально предполагали, что император Александр вернется из Троппау в Петербург в конце декабря 1820 г.{310} Однако в связи с революцией, вспыхнувшей в Пьемонте, для проведения переговоров с итальянскими монархами заседания конгресса было решено перенести ближе к Италии. Сначала раздумывали о проведении конгресса в Гёрце (престарелому неаполитанскому королю доехать до него было удобнее, климат тоже был благоприятным), но оказалось, что там недостаточно жилых помещений, чтобы разместить все делегации. Поэтому решено было собраться в Лайбахе. Вообще для проведения конгрессов Священного союза выбирали небольшие города. Это делалось по двум причинам: во-первых, чтобы монархов не отвлекали от дел слишком многочисленные светские обязанности; а, во-вторых, чтобы не отдавать предпочтения ни одному из крупных европейских городов, который мог бы чересчур усилить свое влияние{311}.
Лайбах впервые на некоторое время стал центром, в котором вершилась европейская политика. Он был небольшим провинциальным городом. Согласно статистике, в 1788 г. там насчитывалось около 20 тыс. жителей{312}. В 1809–1813 гг. он являлся центром наполеоновских Иллирийских провинций, что способствовало модернизации Лайбаха, строительству новых дорог, оживлению торговли и общественной жизни. К началу 1820-х годов улицы города стали убирать чаще, начало вводиться их освещение (что вызывало возмущение многих горожан, считавших, что магистрат позволяет себе лишние траты – ведь все порядочные горожане должны ложиться спать с наступлением темноты).
В российской прессе в январе 1821 г. были даны краткие описания города. Так, в журнале «Сын отечества» сообщалось: «Лайбах есть главный город Герцогства Крайнского; лежит на судоходной реке Лайбахе, впадающей в Саву. Он имеет 930 хорошо построенных домов и около 12 тыс. жителей, цитадель, 10 церквей, театр, обсерваторию, публичную библиотеку, лицей, гимназию, духовную семинарию, Общество земледелия и искусств и многие фабрики. Торговля его довольно значительна»{313}. Примерно те же сведения были приведены и газетой «Русский инвалид» с добавлением, что город называется «на языке народа Лублано, а по-итальянски Лубианна»{314}. Отсюда его современное название – Любляна.
Приготовления к конгрессу начались в декабре 1820 г. По сообщениям из Любляны от 19 декабря, перепечатанным в «Сыне отечества», «здешнее местное начальство получило на сих днях предписание приготовить домы для ожидаемых сюда монархов и для их свиты. Вчера прибыл уже австрийский, а сегодня российский гоффурьер, для предварительных распоряжений в домах, назначаемых для их государей»{315}. В 1821 г. в Лайбах приехали представители 10 европейских государств (около 500 человек), 7 епископов, а также купцы, фабриканты, банкиры, актеры, музыканты, два художника, любопытствующие путешественники (около 600 человек), и всех их удалось разместить и обеспечить продовольствием. Более того, ожидавшегося резкого подъема цен не произошло. «Стечение иностранцев в здешнем городе заставило думать, что как наем домов, так и съестные припасы весьма вздорожают. Сие отчасти и воспоследовало во время прибытия монархов; но потом привезено такое множество разных припасов, что некоторые из оных продаются ныне по сходнейшим ценам, нежели за 2 месяца пред сим. Также и из числа домов, очищенных для найма, многие до сих пор еще не заняты»{316}, – отмечал «Русский инвалид» в конце января. 18 февраля газета сообщала, что «число находящихся здесь дипломатических чиновников ежедневно увеличивается. Должно полагать, что сей конгресс будет многочисленнее всех предшествовавших оному»{317}.
Х. Коста записал в своем дневнике о конгрессе в Лайбахе: «Без сомнения, новейшая история Крайны знает много славных моментов, но таких блестящих, какие она пережила за пять месяцев 1821 г., у нее еще не было. В столице Крайны собрались лучшие правители, крупнейшие государственные деятели своего времени, и принимали решения о важнейших государственных делах»{318}.
По пути из Троппау российский император посетил Вену и Грац. «Пребывание императора Александра в здешней столице будет, как уверяют, весьма кратковременно. Отъезд его величества в Лейбах назначен 3-го января», – отмечал «Русский инвалид»{319}.
По сообщениям австрийских газет, в Граце (6 января) Александр I осмотрел Кадетский институт, императорскую библиотеку, архив, Промышленный музей. Корреспондент «
В Лайбах Александр I со свитой приехал 7 января 1821 г.[13] в половине третьего пополудни. «Император России прибыл в экипаже, запряженном шестеркой императорских австр. белых лошадей, в мундире имп. полковника своего австрийского пехотного полка, в который он облачился на Свином мосту перед Любляной»{321}. Резиденцией его на время пребывания в городе стал Епископский дворец. Свита императора насчитывала около 80 человек. Среди приехавших были видные дипломаты и военные генералы: министры иностранных дел К. В. Нессельроде и И. Каподистрия, посол России во Франции К. О. Поццо ди Борго, начальник Главного штаба генерал от инфантерии П. М. Волконский, генералы И. И. Дибич, А. П. Ермолов и др.
Российский император стал одной из ключевых фигур конгресса, проходившего в Лайбахе с 10 января по 22 мая 1821 г. На тайных заседаниях обсуждались, прежде всего, меры по подавлению революционных выступлений в Неаполитанском королевстве, Испании и Греции, и позиция Александра I подчас имела решающее значение по ряду проблем, формировавших европейскую политику. В целом же дирижировал европейским оркестром на конгрессе австрийский министр иностранных дел Меттерних, и российский монарх в большинстве вопросов поддержал его политику.
По просьбе короля Обеих Сицилий Фердинанда I конгресс (несмотря на возражения Англии и Франции) принял решение направить в Неаполь и Пьемонт австрийские войска. В помощь им Александр I готовил армию, ее командующим он назначил А. П. Ермолова, которому было велено срочно прибыть в Лайбах. По сообщению «Сына отечества», «император Александр дал расположенному в Волыни войску, из 80 тыс. человек состоящему, повеление выступить в поход»{322}. Однако, не желая усиления влияния России в этом регионе, Австрия отклонила предложение русского царя и обошлась своими силами. В марте-апреле 1821 г. в Неаполе и Пьемонте были ликвидированы либерально-демократические правительства и восстановлен абсолютизм. Уже отправленная в поход русская армия возвратилась в Россию. Прибывший в апреле в Любляну генерал Ермолов остался не у дел. «Был я главнокомандующим армии, которой я не видал и доселе не знаю», – написал он позже в своих «Записках»{323}. Как резюмировал «Сын отечества»: «Дела сего конгресса кончились достижением предположенной при открытии оного цели – восстановлением порядка и спокойствия в Италии, и обеспечением чрез то мира Европы»{324}.
Помимо государственных дел немалое время Александр I, как и другие европейские монархи и их приближенные, уделял светским обязанностям. Приемы, балы, смотры военных парадов, богослужения, музыкальные и театральные представления шли чередой. За время конгресса широко отпраздновали дни рождения трех монархов: неаполитанского короля 12 января, австрийских императрицы (8 февраля) и императора (12 февраля). 13 января 1821 г. отмечали новый год по российскому календарю. Неизвестный автор писал в дневнике, хранящемся в Архиве Словении: «Новогодний праздник русских; Император Александр, однако, запретил все торжества»{325}. Впрочем, по сообщениям «
В наиболее торжественных случаях Любляна озарялась праздничной иллюминацией, устраивались фейерверки. Каждую неделю давалось по нескольку балов, как в резиденциях императоров, так и организованных магистратом в зале Редута. Проходили концерты Филармонического общества и театральные представления. «Русский инвалид» сообщал: «В Лейбахе находится с некоторого времени италианская опера, составленная по большей части из искусных певцов и певиц. Знаменитые посетители сего города нередко удостаивают оную своим присутствием […] Сверх того, тамошнее Филармоническое общество, составленное по большей части из охотников, давало уже четыре больших концерта»{328}. Помимо итальянской, в Любляну приехала и немецкая оперная труппа. Между ними была довольно сильная конкуренция. Особой популярностью пользовались оперы Россини, – в особенности «Севильский цирюльник».
Часто устраивались торжественные мессы, – по поводу религиозных праздников, в честь дней рождений монархов и военных побед. Например, в начале апреля «проходило в здешней соборной церкви торжественное, благодарное молебствие по случаю блистательных успехов императорского оружия в Италии и благополучного восстановления тишины в Королевстве Обеих Сицилий», на котором присутствовали коронованные особы, дипломаты и министры. «Все войска, построенные в параде на главной площади, производили ружейный залп: а из крепости воспоследовало в ответ на оный 100 пушечных выстрелов. Ввечеру весь город был освещен по произвольному желанию жителей», – сообщала газета «Русский инвалид». Так же торжественно прошло 22 апреля молебствие «по случаю восстановления тишины и спокойствия в Пьемонте»{329}.
В дневниковых записях Коста ежедневно пунктуально отмечал погоду. Ее приходилось учитывать при проведении различных мероприятий, например, военных парадов. Смотры парадов проходили часто, устраивали их на Капуцинской площади, уже в 1822 г. переименованной в площадь Конгресса. Одним из любимых развлечений жителей Любляны того времени, в которых принимали участие и высокие гости, были прогулки на лодках по реке Люблянице, пикники на лоне природы. Лодки вмещали от 7–8 до 20–24 пассажиров. На них устанавливали деревянные крыши, столы и стулья. Иногда на соединенных вместе нескольких лодках настилали пол и устраивали балы. Крупнейшим в то время был фрегат с пушками, рассчитанный на 40–50 человек. Гребцы на нем были одеты в матросскую форму. Во время прогулок на лодках играла музыка, а иногда и устраивались фейерверки. В 1828 г. из-за частых несчастных случаев подобные развлечения на лодках были запрещены{330}.
Согласно сообщениям австрийской прессы и воспоминаниям ряда горожан, российский император любил длительные прогулки по городу и его окрестностям. В прогулках по Латтермановым аллеям часто к нему присоединялся неаполитанский король, а иногда и австрийский император, и монархи продолжали обсуждение государственных дел{331}. Погода во время конгресса в Любляне стояла на удивление теплая, было много солнечных дней. Впоследствии ее назвали «погодой трех императоров».
Коста отмечал в дневниковой записи от 14 января: «Из присутствующих здесь монархов наибольший интерес у местных жителей вызывает Его Вел. Император Александр. По своему обыкновению, он часто ходит по городу и окрестностям в простой городской одежде и расспрашивает обо всем, что кажется ему важным или интересным. Даже наш крайнско-славянский диалект он не оставил без внимания»{332}.
Почти через 40 лет по прошествии Лайбахского конгресса русский славянофил И. С. Аксаков встретил в Мариборе пожилого чиновника-словенца, сохранившего яркие впечатления об этом событии. По воспоминаниям Аксакова, «он очень хорошо помнил Лайбахский конгресс и рассказывал разные анекдоты об Александре […] Он был здесь очень популярен, был самый доступный, обходительный и человечный из всех монархов […] Все офицеры русские, вся его свита недели через две свободно понимали краинцев, а они – русских»{333}.
Александр выказывал живейший интерес к культуре и научным изысканиям краинцев, – как немцев, так и словенцев. Так, например, когда профессор анатомии Антон Мелцер преподнес в дар российскому императору изобретенный им медицинский инструмент и брошюру, описывающую его применение, Александр в ответ одарил его «усыпанным бриллиантами кольцом»{334}. 19 апреля Коста записал: «Как автор трех романсов из истории российского государства, которые в рукописи были переданы князем Волконским Императору Александру, я (Х. Коста) получил сегодня переданный Его Вел. через адъютанта дар – 25 золотых дукатов с устным добавлением, что Его В. Император всех русских милостиво соблаговолил принять посвящение тех романсов»{335}. Возможно, эти романсы, посвященные российскому императору, и стали причиной того, что заподозренному австрийскими властями в неблагонадежности Косте так и не удалось опубликовать свой дневник. В 1825 г. Коста отдал рукопись для цензуры, но ее и не опубликовали, и не вернули, несмотря на все запросы автора (последний он отправил в 1846 г.). Впоследствии дневник был восстановлен дочерью Косты, пианисткой Корнелией Шолльмайер, которой, впрочем, также не удалось его опубликовать{336}.
Некоторые дворяне из свиты императора имели контакты с представителями словенской интеллигенции и обсуждали с ними вопросы, касающиеся близости словенского и русского языков. Словенский национальный деятель филолог Я. Зупан, изучавший в 1821 г. русский язык, опубликовал в 1831 г. в газете «
В мае высокие гости стали покидать Любляну. 12 мая Александр I устроил прощальный торжественный прием, а 13 мая отбыл из Лайбаха в Санкт-Петербург через Пешт и Варшаву. «В сердцах жителей Любляны он оставил глубочайшее впечатление», – отмечал в своем дневнике Х. Коста. Немалую роль в этом сыграли и прощальные дары императора, описание которых занимает целую страницу дневника. Щедро одарены были и многие государственные деятели Австрии, и простые люди. Например, люблянскому епископу был подарен «крест, украшенный драгоценными камнями» стоимостью 5000–6000 голдинаров и цепь. Художнику А. Шнаффенрату, написавшему для русского и австрийского императоров пейзажи люблянских окрестностей, Александр даровал золотые часы с цепочкой. «Царь многих одарил деньгами»{338}.
У словенцев сохранились и другого рода воспоминания о пребывании Александра в Любляне. Они запомнили российского императора как красивого мужчину в расцвете сил, большого любителя женского пола. В 1858 г., через 37 лет после описываемых событий, молодой словенский писатель Я. Трдина собрал интересные сведения о словенской возлюбленной Александра. Звали ее Маричка, и была она прачкой («лучшей» прачкой, стиравшей вещи высоких господ). Многие знатные дамы завидовали ей, а однажды даже попытались ее отравить. С русским царем Маричка разговаривала по-словенски, он с ней по-русски, и они прекрасно понимали друг друга. Вообще Александр часто «общался с нашими сородичами, – писал Трдина. – Ему это нравилось уже потому, что он понимал их»{339}. По словам Трдины, «после отъезда из Любляны царь каждый год посылал ей (Маричке) 600 голдинаров пенсии. После его смерти она получала вспомоществование еще два-три года, потом царь Николай приказал прекратить выплаты, сказав, что краинка уже достаточно получила за свои заслуги». Маричка вышла замуж за трактирщика Нилкара, родила двоих сыновей. Люди, правда, говорили, что старший сын был похож на российского царя. Как выяснил Трдина, в 1858 г. она владела гостиницей в Нижней Крайне, сыновья стали священниками, а односельчане прозвали ее «царицей», хотя к тому времени и не помнили уже почему{340}.
В исторической повести лидера словенских либералов И. Тавчара история о Маричке получила совсем другую интерпретацию. Русофилом Тавчар вовсе не был, и дело изобразил так: император Александр заинтересовался красивой прачкой, и она пришла к нему на свидание в епископский дворец, но дворяне-«азиаты» из его свиты обесчестили девушку, приняв ее за женщину легкого поведения. После этого царь отвернулся от нее, а она с горя утопилась. Ни персонажи русских, выведенные Тавчаром в этой повести, ни предложенная писателем трактовка событий совершенно не выдерживают критики. Более реальной кажется версия Трдины, однако никаких абсолютно достоверных сведений о словенской возлюбленной Александра нет.
Проведение конгресса европейских держав явилось крупнейшим событием в жизни маленького провинциального города. У словенских жителей остались теплые воспоминания о пребывании в Лайбахе российской делегации во главе с императором Александром I. Через 95 лет после конгресса словенец Ф. Л. Тума, упоминая об этом событии в своей записке, направленной в российское Министерство иностранных дел, справедливо отметил, что Александр «был самой популярной личностью» из всех участников Лайбахского конгресса, и что «популярность его происходила только оттого, что он был тоже славянской крови»{341}.
Это был первый опыт довольно тесного общения словенцев и русских на протяжении более четырех месяцев, и он, несомненно, способствовал зарождению у представителей обоих народов убеждения в их языковой и культурной близости.
В. П. Тотфалушин. Саратовский эпизод «Венчания с Россией» цесаревича Александра Николаевича
2 мая 1837 г. наследник престола Александр Николаевич отправился в поездку по стране, названную его наставником В. А. Жуковским «Венчание с Россией». Одним из эпизодов этого путешествия стало посещение Саратовского Поволжья в июне месяце.
Источниками для освещения данной темы стали в первую очередь источники личного происхождения: переписка императора Николая I с сыном{342}, дневник В. А. Жуковского{343} и письма жене С. А. Юрьевича{344} (авторы которых, являясь воспитателями наследника, принимали участие в путешествии), а также воспоминания саратовского помещика и старожила В. А. Шомпулева{345}.
Кроме того, во время путешествия цесаревича отчеты о поездке публиковались в «Северной пчеле»{346} Дополнительную (визуальную) информацию о посещении Саратова Александром Николаевичем несут рисунки Жуковского и вышивка бисером, хранящаяся ныне в Саратовском областном музее краеведения. На ней изображено учение конноартиллерийского резерва, и она выполнена одной из местных барышень.
Пребывание наследника престола на территории Саратовской губернии не нашло подробного отражения в трудах краеведов. Первой и пока единственной специальной работой на эту тему остается очерк священника А. Росницкого{347}. Через пять лет этот визит (с опорой на ранее вышедшую статью) был освещен в книге первого саратовского краеведа А. Ф. Леопольдова{348}, который, однако, снискал славу великого выдумщика. Спустя 45 лет факт посещения Саратова цесаревичем был отмечен в «Саратовской летописи», составленной Ф. В. Духовниковым и Н. Ф. Хованским{349}.
В советское время этот августейший визит в Поволжье был на время забыт. И только в 1990-е годы на него вновь обратили внимание Е. К. Максимов и С. Н. Уткин (со ссылкой на книгу Леопольдова){350}, С. А. Малышкин и В. П. Тотфалушин (в связи с изучением судьбы И. К. Арнольди){351} и И. А. Жукова, давшая общий обзор всех посещений Саратовской губернии представителями императорской фамилии{352}. Визит великого князя упомянут и в зарубежной историографии – в книге Р. С. Уортмана{353}.
Итак, цесаревич отправился в путешествие по стране согласно распоряжению Николая I. В «Общей инструкции», которую император составил собственноручно, было указано: «Путешествие наследника имеет двоякую цель: узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным»{354}. Николая I волновал, говоря современным языком, вопрос взаимной репрезентации будущего носителя верховной власти – с одной стороны, и тех кругов общества, которые обеспечивали функционирование государственного аппарата на местах, – с другой.
Одновременно путешественнику предоставлялась возможность ознакомиться с местными достопримечательностями и с особенностями культурной жизни губернских городов, поэтому перед поездкой Александра Николаевича по России была издана специальная книга{355}.
При рассмотрении пребывания наследника престола в Саратовской губернии и Саратове следует иметь в виду, что все его передвижения и действия были строго регламентированы. В «Общей инструкции» содержались указания, где следует побывать, а где – нет, что и как смотреть, когда ложиться спать и когда вставать, когда и с кем обедать или ужинать, какие балы и приемы посещать, с кем из дам и что именно танцевать и т. д. Таким образом, у Александра Николаевича практически не было возможности для проявления собственной инициативы.
В результате вместо того, чтобы ехать из Сызрани в Саратов напрямую, по почтовому тракту, лежащему на правой («нагорной») стороне, великий князь после Вольска переправился на левый берег, ибо в «Указании важнейших примечательностей…» было сказано: «Гораздо интереснее переезд по луговой [стороне] через ряд немецких цветущих колоний, где дорога также хороша»{356}.
И все же отдельные отклонения от плана случались. Так, накануне прибытия в Саратов цесаревич писал отцу: «Мы, я полагаю, будем в Саратове днем ранее вследствие некоторого сокращения маршрута»{357}.
Первым пунктом Саратовской губернии, в который Александр Николаевич приехал ночью 25 июня, стал Хвалынск – «довольно опрятный город», где воздух наполнен «ароматическим запахом»{358}. На следующий день он обозрел «богатый город Вольск» и переправился на левый берег. Здесь путь цесаревича пролег через немецкие колонии Шафгаузен (Михаэлис – ныне с. Волково Марксовского района), Баратаевка (Беттингер – ныне с. Воротаевка Марксовского района), Базель (Кратц – ныне с. Васильевка Марксовского района), Цюрих (ныне с. Зоркино Марксовского района), Унтервальден (ныне с. Подлесное Марксовского района), Сусанненталь (ныне с. Сосновка Марксовского района), Баскаковка (Кинд – ныне с. Баскатовка Марксовского района), Рязановка (ныне село Марксовского района), Орловское (ныне село Марксовского района), Обержмонжу (ныне п. Кривовское Марксовского района) и Катариненштадт (ныне г. Маркс Саратовской области){359}.
26 июня к 11 часам вечера наследник престола прибыл на перевоз у Покровской слободы (ныне г. Энгельс Саратовской области) и «переправился на горкоуте{360}» на правый берег в Саратов{361}, откуда по Кабановскому взвозу проследовал в город. Здесь он остановился «в доме вице-губер[натора] – весьма хорошем строении»{362}, который Шомпулев называет «ивановским домом»{363}. В Саратове Александр Николаевич пробыл около трех дней и утром 29 июня выехал в Пензу.
По пути следования он сделал остановку в с. Широкий Буерак, где «слушал Божественную Литургию». А вот вопрос о посещении цесаревичем Петровска остается спорным. «Северная пчела» утверждает, что великий князь двинулся на Пензу, «обозревши на пути лежащий город Петровск»{364}. В очерке Росницкого также упомянуто присутствие Александра Николаевича на богослужении в церкви Петровска{365}. Однако, возможно, эти указания ошибочны, т. к. в дневниковых записях Жуковского сказано: «Петровск мы проехали, не останавливаясь»{366}.
Согласно инструкции, наследник должен был демонстрировать поданным приверженность к православной вере. Поэтому ему полагалось прежде всего посетить собор «или даже в уездах те места, где хранятся предметы особого богомолья». И эти предписания императора исполнялись: Росницкий, ссылаясь на газеты, которые освещали вояж цесаревича, писал, что везде «первоначально он посещал храмы божии»{367}.
Например, в Саратове в первый же день пребывания (27 июня) Александр Николаевич присутствовал на богослужении в Александро-Невском кафедральном соборе. В этот день совершался молебен в память Полтавской победы и, вероятно, прибытие наследника было заранее приурочено к этому торжественному дню. Кроме посещения собора, в тот же день цесаревич принял саратовского епископа Иакова, который представил ему архимандритов саратовского Спасо-Преображенского и николаевского Воскресенского монастырей{368}. На следующий день великий князь посетил саратовские монастыри, вначале – женский Крестовоздвиженский, а позднее – мужской Спасо-Преображенский. В соборах обоих монастырей он выслушал многолетие и принял подарки: от мужского монастыря – икону Преображения, от женского – икону Смоленской Богоматери и портфель малинового бархата, расшитый золотом, с вензелем наследника{369}.
Впрочем, великий князь во время пребывания в Саратовской губернии оказывал внимание и представителям других конфессий. Например, в Вольске внимание Александра Николаевича привлекла «церковь без креста», принадлежавшая старообрядцам{370}, он встречался с монахинями закрытых старообрядческих Иргизских монастырей и переслал, полученную от инокинь, просьбу отцу «в особенном пакете с описью»{371}. В колонии Шафгаузен цесаревич посетил кирху, где пастор Генслер «сказал краткую приличную речь». Вообще, «пасторы у них преумные»{372}, – сделал вывод наследник престола.
К числу обязательных для посещения объектов относились военные заведения и части. В Вольске великий князь «смотрел бат[альон] кантонистов, которого малая часть помещена в 2 казенных зданиях, чисто содержаны»{373}. В Саратове Александр Николаевич «в первый раз видел казаков Астраханского Войска, люди довольно видные и порядочно одетые». Но главным объектом внимания цесаревича стали 9 батарей конноартиллерийского резерва, стоявшие в губернии. 28 июня в Саратове состоялся их «смотр и учения с пальбою»{374}. Александр Николаевич остался доволен внешним видом и подготовкой артиллеристов: «Одеты люди просто и единообразно, ездят отлично, […] на всех аллюрах равно превосходно». Во время учений «по верности в цельной стрельбе почти не было промаха. Словом, учились молодцами». Отдельных похвал удостоились командиры: «Арнольди{375} молодец точно. У него прекрасные батарейные командиры», «все почти из Артил[лерийского] училища и Кадет[ского] корпуса»{376}. После проверки состоялся «обед у великого князя с артиллеристами»{377}.
Кроме того, во всех губернских городах цесаревич обязательно осматривал «богоугодные и училищные заведения». В Саратове 27 июня он посетил губернскую гимназию, расположенную «в весьма хорошем и удобном здании». Но если сама гимназия ему понравилась, то «науки», т. е. преподавание, великий князь нашел «не в блестящем положении по недостатку хороших учителей»{378}.
Артиллерийский госпиталь ему понравился («чисто содержанный, больных очень мало»){379}. А вот заведения Приказа общественного призрения наследника просто поразили: «они разбросаны и самом плачевном состоянии, […] я нигде таких запущенных заведений не видел». В Александровской больнице «полы все запачканы, стены тоже, белье грязное» и это притом, что высочайшего визита ожидали. Цесаревич справедливо восклицал: «что же [тут] должно быть в обыкновенное время». «Еще хуже дом умалишенных, у них даже постелей нет, […] запах скверный, одним словом, гадко смотреть»{380}.
Поделиться книгой: