Коль с Музой нынче ты живешь в ладуИ вы, друг дружку заключив в объятья,Плодитесь, – вас не стану отвлекать яИ в грех отца семейства не введу.Моя же Муза развелась со мною,Найдя, что к ней я сильно поостыл;Коль так, не след, а впрочем, нет и силВторой обзаводиться мне женою.Вот почему не сыщешь, как ни жаль,Материи ты в рифмах этих квелых:Без матери на свет я произвел их.Плодами вдохновенья их едва льСочтут, – вот разве ты их не прогонишь,Но примешь и как должно узаконишь.МИСТЕРУ И.Л
Блажен тот край, где скрылось божество,Где ныне Солнце сердца моего;За ним вослед и Лето скрылось прочь,В двухмесячную погрузив нас ночь, —И лишь неволей возвратясь домой,Пылает, злится и грозит чумой.Твой Север Югом стал, с тех пор как тамОна гостит, а наш – не Юг, а срам.Тоскует сердце и скулит, как пес,Чтоб в жертву Солнцу ты его принес.Вот, шлю его тебе: ты там в Раю,Спаси же друга и любовь мою.Да будет тучен злак в твоих лугах,Скотина пусть растет, как на дрожжах;Да будет рощ твоих зеленый листКудряв, – а если нужно, золотист;Да принесут тебе по двойне в срокОвечки; да обскачет твой конекСоседских; да вовек не станет твойСын пасынком или жена – вдовой;И да хранит тебя Небес броня;Лишь молви ей словечко за меня.МИСТЕРУ И.Л
Ты, первый из оставшихся друзей,Что вписаны в реестр души моейИ шлют приветы – из родного ль краяИль с берегов Секваны и Дуная, —Ты, словно Лету, переплыл свой ТрентИ всех нас позабыл в один момент.Нет! Мало, из супружеских объятийС утра восстав, предаться без изъятийВсем сельским радостям: есть, пить, скакать,Блюсти хлеба, стада, во всё вникать —И вновь на брачное вернуться ложе.Ведь надо ж и друзьям, и Музе тожеЧас уделить: ужель, тебя даряЛюбовью и стихом, мы с ней старались зря?МИСТЕРУ Т.В
Привет тебе, певец, душа живая!Давно мне люб твой негасимый жар,А пуще – быстрый ум и щедрый дар,Которым я дивлюсь не преставая.Иных поэтов речь перед твоей —Хрип старческий иль жалкий писк детей.Как с ясным полднем сумеркам унылым,Тягаться им с тобою не по силам.Коль вправду людям слаще и милейЧужая зависть, а не состраданье —Я твой завистник; ты ж, сие посланьеПрочтя, меня, напротив, пожалей:Я безобразен волею Природы,Фортуною записан в нищеброды,Теперь же, пред ученостью твоей —Я, ко всему, бездарный дуралей.Как жаль, что скромность, модную отраву,До дна впитали праздные сердцаИ обретет лишь славу гордецаМуж, сам себя восславивший по праву.Ведь есть один – иного не сыскать —Предмет, что твоему перу под стать:Ты сам! И лишь твое перо на светеДостойно рассказать о сем предмете.Мои же рифмы грубы, – ну так что ж?Не вышел бог – перемалюем в черта(Сказал маляр); стихи худого сортаТы доброй прозой, может быть, сочтешь.А я твое ответное посланье,Как верный шут, возьму для подражаньяИ, ставши обезьяною твоей,Средь прочих прослыву царем зверей.МИСТЕРУ Т.В
Отсюда врозь брести стихам и мне;Им – к другу, мне – к древесной тишине,Я к Няньке Муз, к питомцу Муз – оне.Как Дом стоит, хоть Зодчий в гроб сошел,Как безопасно может врать Посол,Когда в стране смятенье и раскол, —Так, пусть я гибну, скорбью обуян,Стихи, моих невзгод подробный План,Дождутся встречи с тем, кто мне желан.Не страшно, коли мне удачи нет;Всё счастье – им. Прими же как ПортретИль неприкрашенной любви ОбетГорсть этих строк – и к чести их простойМеня любви взаимной удостой.МИСТЕРУ Т.В
Ступай, мой стих хромой, к кому – сам знаешь;В дороге, верно, ты не заплутаешь.Я дал тебе, мой верный вестовщик,Подобье стоп и разум, и язык.Будь за меня предстатель и молитель,Я твой один Творец, ты мой Спаситель.Скажи ему, что долгий, мудрый спор,В чем ад и где, окончен с этих пор;Доказано, что ад есть разлученьеС друзьями – и безвестности мученье —Здесь, где зараза входит в каждый домИ поджидает за любым углом.С тобой моя любовь: иди, не мешкай,Моей ты будешь проходною пешкой,Коль избегу ужасного конца;А нет – так завещаньем мертвеца.МИСТЕРУ Т.В
Тревожась, будто баба на сносях,Надежду я носил в себе и страх:Когда ж ты мне напишешь, вертопрах?Я вести о тебе у всех подрядВыклянчивал, любой подачке рад,Гадая по глазам, кто чем богат.Но вот письмо пришло, и я воскрес,Голь перекатная, я ныне Крез,Голодный, я обрел деликатес.Душа моя, поднявшись от стола,Поет: хозяйской милости хвала!Все, что твоя любовь моей дала,Обжорствуя, я смел в один присест;Кого кто любит, тот того и ест.МИСТЕРУ Э<ДВАРДУ> Г<ИЛПИНУ>
Как все кривое жаждет распрямиться,Так стих мой, копошась в грязи, стремитсяИз низменности нашей скорбной ввысьНа гордый твой Парнас перенестись.Оттуда ты весь Лондон зришь, как птица;Я принужден внизу, как червь, ютиться.В столице нынче развлечений ноль,В театрах – запустение и голь.Таверны, рынки будто опростались,Как женщины, – и плоскими остались.Насытить нечем мне глаза свои:Все казни да медвежие бои.Пора бежать в деревню, право слово,Чтоб там беглянку-радость встретить снова.Держись и ты укромного угла;Но не жирей, как жадная пчела,А как купец, торгующий с Москвою,Что летом возит грузы, а зимоюИх продает, – преобрази свой СадВ полезный Улей и словесный Склад.МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>
В стихах твоих звучит отрадный ладВсех четырех стихий, как в нашей плоти:В них есть земля, не более щепоти,Но дивно щедр на ней взращенный сад!В них есть огонь: его благая силаСумела осушить мою печаль;В них влага есть, как видно: не она льПожар моей сатиры погасила?Как легкий воздух движется шумнейСреди руин, по каменным прорехам,Так песнь твоя, мне грудь наполнив эхом,Звук породила от немых камней.О, я был мертв! – признаюсь с опозданьем,Но вот воссоздан вновь твоим созданьем.МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>
Любезный друг, твоей души расстройствоМою ввергает также в беспокойство:Мной разделяема, твоя тоскаДва сердца гложет враз и тем крепка.Чуть даст нам передышку червь жестокий —Как вновь мы для него же копим соки.Ну что ж! Где чахнет и душа, и плоть,Там дух поможет немощь побороть:Так муза для поэта – дух иль Гений,Душа души, целитель сокрушений.Спой мне в ответ – и пусть сей дивный звукВо мне излечит общий наш недуг.МИСТЕРУ Р.В
От нашей Музы вам троим – привет!Она осведомилась на предметВсей троицы, от коих ты союзаПроизошел: се – Тело, Ум и Муза.Чума ль тебя в деревню прогнала?Любовь или хандра тебя взяла?Иль круг друзей покинул ты так скоро,Чтобы укрыться от мирского вздора?А может быть, вдали от суетыСлагаешь гимны набожные ты?Все ж нашим музам вместе быть угодно:Ведь без твоей моя теперь бесплодна.МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>
Как женщина, что, трижды овдовев,Себе вменяет целомудрье Дев,Так я, к стихописанью охладев,Теперь монашествую; много силНа сорняки сонетов я сгубил,В репьи сатир немало пыла вбил.Хоть из Искусств благих я ни с однимНе обручен – и, значит, не грешимМы с Музою, когда вдвоем шалим,Но голос Бога строг, и в глубинеДуши я знаю о своей вине:Есть упущенья грех, и он на мне.Тщеславие с пороком заодно:То грязь и то; но можно смыть пятно;На это нам раскаянье дано.Вся добродетель в Вере, только лишьВ ней – мудрость и отвага; но барышОна не даст, и с ней не поюлишь.Ищи себя в себе; чтоб солнце жглоСильней, берут особое стекло,Дабы собрать лучи оно могло:Так собери свой дух в пучок, сиречьВ одно желанье, жаркое, как печь,Дабы солому совести поджечь.Алхимики, когда хотят в составВвести простой металл, то, их смешавИ прокалив, вдвигают в теплый шкаф —Таков для нас уединенья труд;А те, что вечно бродят там и тут,В свободе лишь изгнанье обретут.Нам жизнь дана в аренду. Кто из насХранит и умножает свой запас,Расплатится сполна в урочный час.Так удобряй и ободряй себя,О призраках удачи не скорбя, —Но вспоминай о любящих тебя.МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>
Коль жизнью ты, как я, живешь дремотной,При чтеньи этих строк, как сон бесплотный,Я пред тобой явлюсь: вовек МорфейПравдоподобней не творил теней.Ведь я вложил в мое посланье разомВсего себя: глаз, руку, душу, разум, —И сим тебе персону я своюПо завещанью в дар передаю.Завидно мне твое уединенье,И к мудрой меланхолии под сень яБежал бы сам, но рад уж и тому,Что дух мой у тебя гостит в дому,Пересланный в письме – не знаю, кстати ль —Как свой портрет шлет милой воздыхатель.Все новости ты знаешь без меня:В порты спешат суда на склоне дня,Как ангелы, неся на крыльях вести.Гвиана уплыла: сказать по чести,Судьба нам посулила этот рай,Как иудеям их заветный крайБыл явлен, дабы стать запретным краем.Увы! Медлительностью мы страдаем.Лишь завершив поход испанский свой,Что, как Земля меж Солнцем и Луной,Гвиану нам затмил и страхи множит, —Мы вновь надежду обретем, быть может,А коли злато Индий – прах и дым,К богатствам духа путь свой устремим.Всяк человек есть мир, и хоть частицаСокровищ мировых в него вместится.А в душах, праведный избравших путь,К добру стремленье составляет суть.КРИСТОФЕРУ БРУКУ
1. ШТОРМТебе – почти себе, зане с тобоюМы сходственны (хоть я тебя не стою),Шлю несколько набросков путевых.Ты знаешь, Хильярда единый штрихДороже, чем саженные полотна;Не обдели хвалою доброхотнойИ эти строки. Для того и друг,Чтоб другом восхищаться сверх заслуг.Британия, скорбя о блудном сыне,Которого, быть может, на чужбинеПогибель ждет (кто знает наперед,Куда Фортуна руль свой повернет?),За вздохом вздох бессильный исторгала,Пока наш флот томился у причала,Как бедолага в яме долговой.Но ожил бриз, и флаг над головойЗатрепетал под ветерком прохладным —Таким желанным и таким отрадным,Как окорока сочного кусокДля слипшихся от голода кишок.Подобно Сарре мы торжествовали,Следя, как наши паруса вспухали.Но как приятель, верный до поры,Склонив на риск, выходит из игры,Так этот ветерок убрался вскоре,Оставив нас одних в открытом море.И вот, как два могучих короля,Владений меж собой не поделя,Идут с огромным войском друг на друга,Сошлись два ветра – с севера и с юга;И волны вспучили морскую гладьБыстрей, чем это можно описать.Как выстрел, хлопнул под напором шквалаНаш грот; и то, что я считал сначалаБолтанкой скверной, стало в полчасаСвирепым штормом, рвущим паруса.О бедный, злополучный мой Иона!Я проклинаю их, – бесцеремонноНарушивших твой краткий сон, когдаХлестала в снасти черная вода!Сон – лучшее спасение от бедствий:И смерть, и воскрешенье в этом средстве.Проснувшись, я узрел, что мир незрим,День от полуночи неотличим,Ни севера, ни юга нет в помине,Кругом Потоп, и мы – в его пучине!Свист, рев и грохот окружали нас,Но в этом шуме только грома гласБыл внятен; ливень лил с такою силой,Как будто дамбу в небесах размыло.Иные, в койки повалясь ничком,Судьбу молили только об одном:Чтоб смерть скорей их муки прекратила;Иль, как несчастный грешник, из могилыТрубою призванный на Божий суд,Дрожа, высовывались из кают.Иные, точно обомлев от страха,Следили тупо в ожиданье крахаЗа судном; и казалось впрямь оноСмертельной немощью поражено:Трясло в ознобе мачты, разливаласьПо палубе и в трюме бултыхаласьВодянка мерзостная; такелажСтонал от напряженья; парус нашБыл ветром-вороном изодран в клочья,Как труп повешенного прошлой ночью.Возня с насосом измотала всех,Весь день качаем, а каков успех?Из моря в море льем, – а в этом делеСизиф рассудит, сколько преуспели.Гул беспрерывный уши заложил.Да что нам слух, коль говорить нет сил?Перед подобным штормом, без сомненья,Ад – легкомысленное заведенье,Смерть – просто эля крепкого глоток,А уж Бермуды – райский уголок.Мрак заявляет право первородстваНа мир – и закрепляет превосходство,Свет в небеса изгнав. И с этих порБыть хаосом – вселенной приговор.Покуда Бог не изречет другого,Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.Прощай! От этой качки так мутит,Что и к стихам теряешь аппетит.2. ШТИЛЬУлегся гнев стихий, и вот мы сноваВ плену у Штиля – увальня тупого.Мы думали, что Аист – наш тиран,А вышло, хуже Аиста Чурбан!Шторм отшумит и стихнет, обессиля,Но где, скажите, угомон для штиля?Мы рвемся в путь, а наши кораблиАрхипелагом к месту приросли;И нет на море ни единой складки:Как зеркальце девичье, волны гладки.От зноя нестерпимого течетИз просмоленных досок черный пот.Где белых парусов великолепье?На мачтах развеваются отрепьяИ такелаж изодранный висит:Так опустевшей сцены жалок вид —Иль чердака, где свалены за дверьюСегодня и вчера, труха и перья.Земля все ветры держит взаперти,И мы не можем ни друзей найтиОтставших, ни врагов на глади этой;Болтаемся бессмысленной кометойВ безбрежной синеве; что за напасть!Отсюда выход – только в рыбью пастьДля прыгающих за борт ошалело;Команда истомилась до предела.Кто, в жертву сам себя предав жаре,На крышке люка, как на алтаре,Простерся навзничь; кто, того похлеще,Гуляет, аки отрок в жаркой пещи,По палубе. А если б кто рискнул,Не убоясь прожорливых акул,Купаньем освежиться в океане, —Он оказался бы в горячей ванне.Как Баязет, что скифом был пленен,Иль наголо остриженный Самсон,Бессильны мы – и далеки от цели!Как муравьи, что в Риме змейку съели,Так стая тихоходных черепах —Галер, где стонут узники в цепях, —Могла бы штурмом взять, подплыв на веслах,Наш град плавучий мачт высокорослых.Что бы меня ни подтолкнуло в путь —Любовь – или надежда утонуть —Прогнивший век – досада – пресыщенье —Иль попросту мираж обогащенья,Уже не важно. Будь ты здесь храбрецИль жалкий трус – тебе один конец;Меж гончей и оленем нет различий,Когда Судьба их сделает добычей.Ну кто бы этого подвоха ждал?Мечтать на море, чтобы дунул шквал,Не то же ль самое, что домогатьсяВ аду жары, на полюсе – прохладцы?Как человек, однако, измельчал!Он был ничем в начале всех начал,Но в нем дремали замыслы природны;А мы – ничто и ни на что не годны.В душе ни сил, ни чувств… Но что я лгу?Бессилье же я чувствовать могу!Послания на латыни
АВТОРУ
(На книгу Уильяма Ковелла в защиту книги Ричарда Хукера о церковной политике)
Хукеру в длинной защите нет нужды.Толстенная книга —О, трепещи, супостат! – весом одним защитит.АВТОРУ
(На книгу Жозефа Скалигера «О поправке летоисчисления»)
Жозеф, ты здесь подвизался лет исчисленьепоправить.Зря только ратуешь – ведь церковь, закон,сам монархНе навели в исчисленье порядка. Твоя жезаслугаВ том, что не сделал сложней ты исчисление лет.ЛЮБЕЗНЕЙШЕМУ И ДОСТОЙНЕЙШЕМУ БЕНУ ДЖОНСОНУ НА «ВОЛЬПОНЕ»
Если б отблеск твоей, о бард, лампадыПал на книги мужей весьма ученыхИ премудрых в делах земли и неба,В нас бы сразу рассудок прояснился.Но их держат веков паучьи сети…Так никто никогда не вторил древним,Чтобы древним, как ты, искусно вторить.Тки, вития, словес осенью пряжу!Им в рожденье даны, как масть, седины,Ибо книгам жить в детстве не пристало —Стариками родятся сразу книги,Дать которым бессмертье ты задумал.Равный древним в труде и даре слова,Превзошел ты сей век и век грядущий.Так прими же дары пороков наших.В них отцов мы затмили и потомков.УЧЕНЕЙШЕМУ И ЛЮБЕЗНЕЙШЕМУ ДЖЕНТЛЬМЕНУ ДОКТОРУ ЭНДРЮСУ,
По поводу книги, которая при одалживании была печатной книгой, но, будучи разодранной на части его детьми, возвратилась к владельцу в рукописном виде
Книгу – станка порожденье – охотноприемлет читатель.Все же любезнее та, что родилась от руки.Нынче Майн присмирел, и Сене он данникисправный,В дом победителя шлет Франкфурт ученья дары.Книга, в печатной крещенная краске, на полкетомится,Гибнет в трехперстной пыли, мошкам на пиротдана.Если ж рукою написана книга, почета достойнаОная. Быть ей в ларце древнему свитку сестрой.Феб, расскажи мне, как малые дети в игрепреуспелиЮную книгу довесть до стариковских седин.Правда, немного в том чуда, что ЭскулаповоплемяМолодость рваной в клочки книге сумеловернуть.Если же отрасль отцова свершила сиепревращенье,То и родитель вдохнет младость в меня, старика.О долголетье, оно тяжкой старостью нас удручает,Делает глупым дитем, но молодым – никогда!Только тебе, Ветхий днями, дано останавливатьвремя,И молодеет Адам, ведая мышцу Твою.Будем же, славный приятель, обманыватьжизни унылостьДобрыми книгами и дружбой, достойной небес.Книга, постылая прежде, как только еевозвратил ты,Стала любимой стократ, стала и вправду моей.ДЖОРДЖУ ГЕРБЕРТУ, ПРИ ПОСЫЛКЕ МОЕЙ ПЕЧАТИ С ЯКОРЕМ И ХРИСТОМ
Прежде, в миру, мне исправно служила печатьродовая —Связка чеканная змей по гербовому щиту.Ныне, священником став, герб отвергаюфамильныйИ принимаю взамен церковью данный мне герб.Здесь, в средоточье герба, спасительный крестты увидишь,Загнутый по краям, с якорем сходен сей крест.В сих очертаниях смысл заключен сокровеннейший:еслиКрест терпеливо несешь, якорем станет твой крест.Якорный крест Иисусу Спасителю служитопорой, —Смог он, распятый за нас, в якорь свой крестобратить.Но сохранил я змею с родового герба: если новыйПуть Бог избрал для тебя, старый не проситзабыть.Змеи мудрость даруют, но часто, влачася во прахе,Смерть нам сулят, но когда змеи к креступричтены,Служат они к излеченью. Исполнимся мыблагодати,Если крестом обладать будет Натура сама.Крест – средоточье всего, но крест,утвердившийся в якорь,Символом веры предстал. Мой катехизис —сей крест.Здесь же, под малой печатью, немало даровприлагаю.Шлю им молитву вослед – дружбы вернейшийзалог.На обороте увидишь святого, чье имя ты носишь.Пусть же пребудет с тобой благословенье его.Погребальные элегии
ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ Л.К
Скорбь, ране обходившая сей дом,Днесь как наследник воцарилась в нем,И, словно челядь, переняв манерыХозяйки новой, мы скорбим без меры.Да и хозяин прежний завещалНам сколь угодно пищи для похвалИ вдоволь слез, чтоб расточился нынеЗапас, не тронутый при господине.Как вянет плющ, когда могучий ствол,На коем он дотоле рос и цвел,Сожжен на алтаре иль в сад небесныйПеренесен из рощицы безвестной, —Так иссушает нас его уход:К иным брегам, отважный мореход,Направил он корабль, и были б радыЕму друзья свои доверить вклады.Мы потеряли друга, он – сумелЖизнь вечную обресть. Когда б имелВрагов он, то признали бы и этиЗа ним все добродетели на свете;А тех, кто заслужил его любовь,Теперь лишь смерть соединит с ним вновь.Вот дети, в точности его портреты:Безмолвны, только в саван не одеты.Что мрамор! Здесь, недвижна как скала,Семья живым надгробьем замерла.ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ЛЕДИ МАРКХЕМ
Смерть – океан, которому во властьДана лишь наша низменная часть;Его грозящий вал не досягнетДо горных стран души, ее высот.Но волны бьют, грызут и рушат брег,Когда теряет друга человек.Навстречу им – ручьи сердечных гроз;Но даже токи наших высших слез —Тех, что грехи друзей смывать должны,Становятся от скорби солоны.Твердь более не делит воды надИ под – потоп не ведает преград.О человек! ты жалишь сам себя(Как скорпион), терзаясь и скорбя.Очками слез мы лишь себя слепим,Зря только горе, а не что – за ним.Нет, смерть урона ей не нанесла!Как буря, берег окатив, смелаС песка размётанной листвы узор, —Так смерть с усопшей смыла смертный сор.В Китае, глиняный зарыв сосуд,Фарфор через столетье достают;Так эта плоть – сияющий покровИз яхонтов, сапфиров, жемчугов —В могильном тигле претворится в туВсезаключающую красоту,Из коей, этот мир спалив, ГосподьСоздаст нетленную, иную плоть.Урон с прибытком часто заодно;Смерть поражает наше тело, ноИз поражения того душаВыходит чище, боле не греша.Лишь праведники в правоте своейНе знают смерти; гроб для них – трофей.Вот так она две смерти погреблаВ одной, отныне чуждая для зла;Пусть грех подъемлет дерзкое копье —Несокрушима девственность ее.Как, помнится, печалилась онаНе от греха – от малого пятнаНа снежной белизне. Ведь, говорят,Зерцало треснет, если капнет яд.Она грешила, мнилось, лишь затем,Чтоб не прослыть безгрешною совсем.Казался ложью ей любой изломПравдивости; в ее глазах грехомБывало то, что лишь когда-нибудьМогло бы вывести на грешный путь.Быстрей, чем огнекрылый херувим,В тот дом, пред коим наши домы – дым,Ее душа, смирением светла,По лестнице своих же слез взошла.Не стану толковать, как хорошаДля неба будет милая душа,Скажу, как хороша была для насОна, опровергая каждый часТу ересь, что давно пора забыть:Мол, женщина не может другом быть.Поведаю о леди столь святой —Поверят ли, что речь о молодой?О свет, исторгнутый из нашей тьмы!Да возликует Смерть, а с нею – мы.ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ МИССИС БОУЛСТРЕД
О Смерть, перед всесильностью твоейОт дерзких отрекаюсь я речей:Сомненья все отринул я как ересь,В могуществе твоем навек уверясь.Растенья, люди, звери, целый мир —Для ненасытной Смерти вечный пир.Войной, чумой ли скошенная паства —Для хищной пасти лакомое яство.То вдруг, пресытясь, всех она не жрет,А только самых лучших тащит в рот,То, вырвавши друзей из жизни нашей,Нас оставляет гнить кровавой кашей.И мало ей земли! Сквозь толщу водВ обитель чинных рыб ей ведом вход:Когда б не Смерть, то, расплодившись, рыбыСобою море запрудить могли бы.И в небесах ее сухая дланьСжимает птицам певчую гортань:Когда бы вечно пел нам хор пернатый,Средь ангелов явился б чин десятый.Смерть не рожденная! Откуда тыПришла в наш мир, исчадье пустоты?Падут цари, и твой конец настанет,Но перед тем Антихрист в бездну канет.Глупец, как мог тебя Ничем я счесть,Когда во Всем лишь ты одна и есть?Вся наша жизнь, хотенья и старанья —Лишь разные ступени умиранья,Лишь выдохов и вдохов круговерть,Ведь мы не смертны, нет, мы сами – смерть!Хоть ловчим соколом ты служишь БогуИ дичь должна сносить к Его чертогу,Но щедро тешит Он твой хищный нрав,Себе лишь часть добычи отобрав.И та, кого у нас отобрала ты,Им будет избрана. Ее палатыВпрямь высоки: не совладав с душой,Ты в гневе нижний разнесла покой,Но попусту. Ее душа и тело —Монарх и двор: ты их разъять хотела,Дворцы ж порой и без владык своихНесокрушимы, как тела святых.Ты вклинилась промеж душой и телом,Как грех меж праведником ослабелымИ благодатью, – лишь на краткий час.Ее душа, что унеслась от нас,Для тела путь расчистит к лучшей доле:Ведь там тела – как души в сей юдоли.О Смерть, иль ты не знала, что онаНесчетных добродетелей полна?Что больше их, чем лет покойной было?Поспешностью все дело ты сгубила!Краса и ум хоть раз бы до грехаМогли довесть (уловка неплоха),А к старости – иные прегрешеньяПошли бы в ход, тебе на утешенье:Не скупость, так тщеславье, дай лишь срок,Иль суеверье, набожных порок;Останься же она чиста, как ныне, —Отсюда как не проистечь гордыне?Пусть не сама – уж кто-нибудь иной,О ней помыслив дурно, грех двойнойСвершил бы, за любовь приняв участье,Иль дружбу – за постыдное пристрастье,Иль честь ее задумав испытать,Иль тайно вожделея к ней, – как знать?Вот сколько упустила ты трофеев,Расправу с ней до времени затеяв!Но есть еще оружье у тебя,О Смерть: немало душ, о ней скорбя,В унынье могут впасть. Но слезы нашиОтчаянья не переполнят чаши:Пусть разомкнулась цепь, но ни одноДрузьями не утрачено звено.ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ МИССИС БОУЛСТРЕД
Речь, ты бессильна облегчить нам муки:Скорбь не владеет словом. Если б звукиИз глаз текли, как слезы, – сей потокИзбытку горя дать бы выход смог.А чем безмолвней сердце, тем больнееЕго печаль; так худшие злодеиВ суде всех тише: им мертвит устаОтчаянья глухого немота.О Скорбь, царица пятой из империй,Зачем, двойной карая нас потерей,Сразила ты царицу всех сердец —Затем ли, чтоб пополнить свой венец?Ты, как потопа гибельная сила,И близких, и далеких захватила.Но прежде завладев ее душой,Зачем, о Скорбь, сровняла ты с землейЕе обитель? Кабы в ней жила ты,Всяк был бы счастлив на твои палатыВзглянуть, на дивный свет ее очей:И впрямь рождался день от их лучей.Она сияла, как сапфир прозрачный, —Ты ж глину предпочла и камень мрачный.Она была хрупка и все ж тверда,Но и кристаллы бьются иногда.Ты просчиталась, Скорбь: с ее кончинойМы все из-под руки твоей бесчиннойПрочь ускользнем, мятежные рабы,Своей нимало не кляня судьбы.Умрем ли с горя – нам того и надо:Жизнь без нее – невелика отрада.Останемся ли жить – о ней тоскаНам пуще прежней радости сладка.Она для нас являла воплощеньеВсех добродетелей без исключенья.Ее душа была как райский сад,Где Милосердье – верный страж у врат,Куда не вхож порок; лишь смерть сумелаПробраться к древу и докончить дело.Должно быть, Бог забрал ее с земли,Чтоб возлюбить ее мы не смоглиПревыше Неба, – и о нас радея,Он наши помыслы возвысил с нею,А не забрал бы – праведников стройЕще одной пополнился б святой.В ее груди, как куст неопалимый,Пылало сердце верой негасимой,И набожности путь являя нам,Шла в праздник не на пир она, но в храм,Душой пиры иные предвкушаяИ светлый праздник без конца и края.Теперь, на небеса вознесена,Она верховным ангелам равна,А тело здесь оставлено, чтоб нынеЕе бессмертной не сочли богиней:Красы и добродетели такойЯзычникам хватило бы с лихвой.Земля, что тянет к ней свой зев голодный,Лемнийской глиной станет благородной,Гроб вечным древом прорастет над ней,Хранящим клад заветный меж корней,А мы разделим горе по кусочку,Его снести не в силах в одиночку.Поэмы
МЕТЕМПСИХОЗ, ИЛИ ПУТЬ ДУШИ
Poema Satyricon
INFINITATI SACRUM*,
16 Augusti 1601
ПРЕДИСЛОВИЕИные над порталами и дверями своих домов помещают гербы, я же свой портрет, ежели только краски могут передать ум столь простой, незамысловатый и бесхитростный, каков есть мой. Обычно перед новым автором я прихожу в сомнение, медлю и не умею тотчас сказать, хорош ли он. Я строго сужу и многое осуждаю; таковой обычай обходится мне дорого в том, что мои собственные писания еще хуже чужих. Не могу, однако, ни столь противуречить своей натуре, чтобы вовсе не делать того, что мне нравится, ни быть столь несправедливым к другим, чтобы делать это sine talione*. Пока я даю им случай отплатить мне тем же, они, верно, простят мне мои укусы. Никому не возбраняю порицать меня, исключая лишь тех, что, как Тридентский собор*, осуждают не книги, а авторов, предавая проклятию все, что такой-то написал или напишет. Никто не пишет столь плохо, чтобы однажды не сочинить нечто образцовое – для подражания или избежания. Приступая к сей книге, не собираюсь ни к кому входить в долг; не знаю, сохраню ли сам свое достояние; может быть, растрачу, а может быть, и преумножу в обороте, ибо, если я одолживаю у древности, кроме того, что я намерен уплатить потомству тем же добром и тою же мерой, притом же, как вы увидите, не премину упомянуть и поблагодарить не токмо того, кто выкопал для меня сокровище, но и того, кто осветил мне к нему дорогу*. Прошу вас лишь припомнить (ибо я не желал бы иметь читателей, которых я могу поучать), что, согласно Пифагорову учению, душа может переходить не только от человека к человеку или же скоту, но равномерно и к растениям; ради того не удивляйтесь, находя одну душу в императоре, в почтовой лошади и в бесчувственном грибе*, так как не ущерб душевный, а одно только нерасположение органов творит сие*. И хотя душа, обретаясь в дыне, не может ходить, зато может помнить, а запомнив, поведать мне, за каким роскошным столом ее подавали. А обретаясь в пауке, не может говорить, но, запомнив, может мне поведать, кто употребил ее паучий яд ради сана своего или чина. Как бы ни мешала телесность другим ее способностям, памяти она не препятствует; потому я и могу ныне, с ее слов, доподлинно поведать вам о всех ее странствиях – от самого дня сотворения, когда она была яблоком, прельстившим прародительницу нашу Еву, до нынешних времен, когда она стала той, чью жизнь вы найдете в конце сей книги*.
IПою души бессмертной путь земнойВ обличьях многих, данных ей судьбой,От райского плода до человека.Пою миров младенческий рассвет,И зрелый день, и вечер дряхлых лет —С того халдеев золотого века,Что персов серебром и медью грекаСменился, и железом римских пик.Мой труд, как столп*, воздвигнется велик,Да перевесит он все, кроме Книги книг.IIНе возгордись могуществом своимПред нею, о небесный Пилигрим,Зрачок небес*, блуждающий над миром;Ты утром пьешь Востока аромат,Обедаешь средь облачных прохладНад Сеной, Темзой иль ГвадалквивиромИ в Эльдорадо день кончаешь пиром:Не больше стран ты видел с высоты,Чем та, что до тебя пришла из темнотыЗа день – и будет жить, когда погаснешь ты*.IIIСкажи, священный Янус, что собралНа корабле своем (он был не мал)Всех птиц, зверей и ползающих тварей,Вмещал ли твой странноприимный бот,В котором спасся человечий род,Садок вождей, вельмож и государей,Плавучий храм твой, хлев, колледж, виварий* —Так много тел, шумящих вразнобой,Как эта искра горняя собойЖивила – и вела дорогою земной?IVСудьба, наместник Божий на земле,Никто не видел на твоем челеМорщин улыбки праздной или гнева;Зане ты знаешь сроки и пути —Молю, открой страницу и прочти*,Какой мне плод сулит Познанья Древо,Чтоб, не сбиваясь вправо или влево,Я шел по миру, зная наперед,Куда меня рука небес ведетИ что меня в конце паломничества ждет.VШесть пятилетий жизни промотав,Я обещаю свой сменить устав,И если будет Книга благосклоннаИ мне удастся избежать сетейПлотских и государственных страстей,Цепей недуга и когтей закона,Ума растраты и души уронаНе допущу, чтобы, когда впотьмахМогила примет свой законный прах,Достался ей в мужья муж, а не вертопрах.VIНо если дни мои судьба продлит,Пусть океан бушует и бурлит,Пусть бездна неизвестностью чревата —Один, среди безмерности морей,Я проплыву с поэмою моейВесь круг земной, с Востока до Заката,И якорь, поднятый в струях Евфрата,Я брошу в Темзы хладную волнуИ паруса усталые сверну,Когда из райских стран до дома дотяну.VIIУзнайте же: великая душа,Что ныне, нашим воздухом дыша,Живет – и движет дланью и устами,Что движут всеми нами, как Луна —Волной*, – та, что в иные временаИграла царствами и племенами,Для коей Магомет и Лютер самиЯвлялись плоти временной тюрьмой, —Земную форму обрела впервойВ Раю, и был смирен ее приют земной.VIIIСмирен? Нет, славен был, в конце концов,Когда верна догадка мудрецов,Что Крест, кручина наша и отрада,На коем был пленен Владыка Сил,Что, сам безгрешный, все грехи вместил,Бессмертный, смерть испил, как чашу яда,Стоял на том заветном месте Сада*,Где волею священной был взращенПлод – и от алчных взоров защищен,В котором та душа вкушала первый сон.IXСей плод висел, сверкая, на суку,Рожденный сразу зрелым и в соку,Ни птицею, ни зверем не початый;Но змей, который лазил в старину,А ныне должен за свою вину*На брюхе ползать, соблазнил, проклятый(За что мы ныне платим страшной платой),Жену, родив, сгубившую свой род,И муж за ней вкусил коварный плод:Возмездье было в нем – хлад, смертьи горький пот*.XТак женщина сгубила всех мужчин* —И губит вновь, от сходственных причин,Хотя по одному. Мать отравилаИсток, а дочки портят ручейкиИ, возмутив, заводят в тупики.Утратив путь, мы вопием уныло:О судьи, как же так? она грешила —А нас казнят?* Но хуже казней всехЗнать это – и опять влюбляться в тех,Что нас влекут в ярмо, ввергают в скорбь и грех.XIОтрава проникает в нас всерьез,И уж дерзаем мы задать вопрос(Кощунственный): как это Бог поставилТакой закон, что Божья тварь егоМогла переступить? И отчегоНевинных он от мести не избавил?Ни Ева же, ни змей не знали правил*,И нет того в Писанье, что АдамРвал яблоко* иль знал, откуда тамОно взялось. Но казнь – ему и ей, и нам.XIIА впрочем, сохрани, небесный Дух,От суетного повторенья вслухДум суемудрых – пусть они уймутся;Как шалуны, что тешатся поройЛетучих мыльных шариков игрой,Их вытянув тростинкою из блюдца,Они всенепременно обольются.А спорить попусту с еретиком —Как ветер к мельнице носить мешком:Покончить дланью с ним верней, чем языком.XIIIИтак, в сей миг, когда коварный змей,В тот плод вцепившись лапою своей,Порвал сосуды нежные и трубки,Его питавшие и тем лишилРебенка сока материнских жил, —Душа умчалась прочь, быстрей голубкиИль молнии (тут все сравненья хрупки),И в темный, влажный улетев овраг,Сквозь трещины земные*, как сквозняк,Проникла в глубь – и там вселилась в некийЗлак.XIVИ он, еще не Злак, а Корешок,Очнувшись, вырос сразу на вершокИ дальше стал пихаться и стремиться;Как воздух вытесняется всегдаВодой, так твердым веществом вода,И уступила рыхлая темница.Так у дворца порой народ стеснится:Монархиню узреть – завидна честь,В толпе и горностаю не пролезть;Но крикнут: «Расступись!» – и вот уж местоесть.XVОн выпростал наружу две руки —И расщепились руки-корешкиНа пальцы – крохотней, чем у дитяти*;Пошевелил затекшею ногойЧуть-чуть – сперва одной, потом другой,Как лежебока на своей кровати.Он с первых дней был волосат – и кстати:Была ему дана двойная власть*В делах любви (и благо, и напасть) —Плодами разжигать, гасить листами страсть.XVIНемой, он обладал подобьем рта,Подобьем глаз, ушей и живота,И новых стран владетель и воитель,Стоял, увенчан лиственным венкомС плодами ярко-красными на нем,Как стоя погребенный победительВ могиле. Такова была обительДуши, что ныне обреталась тут —В сем корне мандрагоровом приютНайдя; не зря его, как панацею, чтут.XVIIНо не любви теперь он жертвой стал:Младенец Евин по ночам не спал,Не просыхал от слез ни на минутку;И Ева, зная свойства многих трав,Решила, мандрагору отыскав,Отваром корня исцелить малютку.Такую с нами Рок играет шутку:Кто благ, тот умирает в цвете лет*,Сорняк же, от которого лишь вред,Переживает всех – ему и горя нет.XVIIIИ так душа, пробыв три дня подрядВ подземной тьме, где звезды не горят,Летит на волю, жмурясь с непривычки;Но провиденья жесткая рукаВновь: цап! – ее хватает за бокаИ заключает в беленьком яичке,Доверив хлопотливой маме-птичкеСидеть над гнездышком, пока отецПриносит мух, и ждать, когда птенецПроклюнет скорлупу и выйдет наконец.XIXИ вот на свет явился Воробей*;На нем еще, как зубки у детей,Мучительно прорезывались перья;В пушку каком-то, хлипок, некрасив,Голодный клюв свой жалобно раскрывИ черным глазом, полным недоверья,Косясь вокруг, он пискнул: мол, теперь яХочу поесть! Отец, взмахнул крыломИ кинулся сквозь ветки напроломСкорей жучков ловить, носить добычу в дом.XXМир молод был; все в нем входило в сокИ созревало в небывалый срок;И вот уже наш прыткий ВоробьенокВ лесу и в поле, где ни встретит их,Без счета треплет глупых воробьих,Не различая теток и сестренок;И брошенные не пищат вдогонок,Пусть даже он изменит без стыдаНа их глазах – и это не беда:Уж я себе, дружок, дружка найду всегда.XXIВ те дни не ограничивал законСвободу в выборе мужей и жен*;Душа, в своей гостинице летучей,И тело, радуясь избытку сил,Резвятся, расточая юный пылИ за вихор хватая всякий случай;Но день пришел расплаты неминучей;И впрямь – тот живота не сбережет,Кто на подружек тратит кровь и пот:Три года не прошло, как он уже банкрот*.XXIIА мог бы жить да жить! В те временаЕще не знали, как на горсть пшенаСловить коварно мелкого жуира;Еще не выдумали ни силков,Ни сеток, ни предательских манков,Что губят вольных жителей эфира.Но предпочел он с жизненного пираУйти до срока, промотав, как клад,Три года, чем пятнадцать лет подрядЖить, заповеди чтя, плодя послушных чад.XXIIIИтак, едва наш резвый ВоробейОтпрыгался, Душа, еще резвей,Умчалась к ближней речке неглубокой,Где на песчаной отмели, у дна,Икринка женская оживленаБыла мужской кочующей молокой;И вот, былою утомясь морокой,Душа вселилась в кроткого малька,Расправила два гибких плавничкаИ погребла вперед, как лодочка, легка.XXIV
