История жизни, история души. Том 2

Наготу твою перстами трону Тише вод и ниже трав...

Я был прям, а ты меня наклону Нежности наставила, припав.

В волосах своих мне яму вырой, Спеленай меня без льна.

- Мироносица! К чему мне миро? Ты меня омыла,

Как волна.

31 августа 1923 г.

И. Г. Эренбургу

<Москва> 28 августа 1955

Дорогой друг Илья Григорьевич! Нежно и бережно передаю Вам эти письма1, сбережённые мамой через всю жизнь — и всю смерть! Сами подлинники хранятся где-то там - где? она не успела сказать мне, а я тогда не успела спросить толком, как всегда думая, что всё -впереди. Я не могу отдать Вам их, переписанные её рукой, т. к. в той тетрадочке ещё несколько писем не Ваших — очень немногих и не очень верных друзей.

И вот возвращается в Ваши руки кусочек той жизни и той дружбы2, то бывшее в движении и теперь окаменевшее - не знаю, то ли я говорю, но у меня такое чувство, что уцелевшее письмо — та же Самофракийская победа, сохранившая в складках своей одежды то стремление и тот ветер — и во всей каменности своей и сохранности такая же беззащитная, как эти письма на бумаге.

Почему всё прошлое, сбывшееся - всё равно беззащитно перед будущим?

Отчего-то в моей памяти весь тот Берлин3 пропах апельсинами, и всю жизнь этот грустный запах воскрешает всё то не-грустное, всех вас, молодых и сильных творчеством, — и через все войны - весь строгий город, залитый солнцем.

И ещё: с тех пор я Вас всю жизнь помню поэтом — не писателем, не публицистом и не несомненным борцом за гадательный мир -только поэтом!

Спасибо Вам большое за то, что так отозвались на мою просьбу - сейчас иду к Вам за машинкой, а в субботу буду Вам звонить.

Целую Вас и Любу!4 _{и Г Эренбург},

Ваша Аля Рис- Пабло Пикассо

1 У нас нет сведений о том, какие именно письма И.Г. Эренбурга к М.И. Цветаевой были пересланы ему А.С.

2 Знакомство М.И. Цветаевой с И.Г. Эренбургом завязалось в 1917 г., тесное общение и переписка относятся к 1921-1922 гг.

3 М.И. Цветаева с дочерью приехала в Берлин 15 мая 1922 г. и поселилась в пансионе на Прагерплац в комнате, которую им уступил И.Г Эренбург.

4Любовь Михайловна Эренбург-Козинцева (1890-1971) - жена И.Г. Эренбурга, художница.

Б.Л. Пастернаку

3 октября 1955

Боренька, нашла в маминой записной книжке (м. б. это вошло в её прозу о тебе? не знаю — не перечитывала лет 20).

«Есть два рода поэтов: парнасцы и — хочется сказать — везувцы (-ийцы? нет, везувцы: рифма: безумцы). Везувий, десятилетия работая, сразу взрывается всем. (N3! Взрыв — из всех явлений природы — менее всего неожиданность.) Насколько такие взрывы нужны? В природе (а искусство не иное) к счастью вопросы не существуют, только ответы.

Б.П. взрывается сокровищами»1.

Боренька, а ведь это о твоём романе (хоть запись и 1924 г.!). Как-то ты живёшь, мой родной? Целую тебя и люблю.

Твоя Аля

Ты мне ничего не ответил о романе: переписывается ли, переписан ли, когда и как можно прочесть?

1Цветаева М. Неизданное: Сводные тетради. М., 1997. Тетрадь 2. С. 308.

И. Г. Эренбургу

<Москва> 4 октября 1955

Дорогой Илья Григорьевич! Не знаю, вернулись ли Вы, а звонить -стесняюсь, т. к. звонки всегда мешают.

Посылаю Вам (из маминой записной книжки) два письма к Вам, первое из которых Вы, наверное, впервые получите только сейчас, тридцать три года спустя. Знали ли Вы Чаброва1, о котором рассказывает мама? Мы видели его в последний раз в Париже, в тридцатых с чем-то годах, ожиревшего, в засаленной рясе, с тонзурой. Принял католичество, сделался священником, получил нищий приход где-то на Корсике. Только глаза у него оставались лукавыми, но всё равно мы все себя с ним чувствовали очень неловко. Чабров-кюре! Какой-то последний маскарад. Ужасно! Что это за человеческие судьбы? Что ни судьба - то чертовщина какая-то.

Насчёт второго письма — а как всё же отмелись сами мамины ДонЖуаны и плащи2. Я как раз перепечатывала стихи тех лет, и так многое мне там «против шерсти». Театральность была не по ней - т. е. образ в образе - уже однажды придуманный Дон-Жуан - прошедший через литературу, театр, музыку, пришедший к ней уже истасканным так, как может быть только Дон-Жуан, - и плащ такой же! и из всей этой истасканности и выжатости и изжитости что она могла сделать? Жест, поза, магия самого стиха, т. е. стихотворного приёма, больше и нет ничего. Её самой нет. А вот насчёт Царь-Девиц, Егорушек и Руси3 - не знаю. Нет, это, конечно, не второстепенное. «Егорушку» Вы знаете?

Ещё посылаю выписки из той же книжки, стихи («явно после ряда бесед с Э-гом»). Как там хорошо про глиняный сосуд (Адам, созданный из глины!) и про остатки звериной крови в нём, в него!4 И ещё -стихи, написанные Вам вслед («Вестнику»)5. Есть ли у Вас (наверное, есть!) стихи, тоже Вам посвящённые, тоже 1921 г., там, где «Вашего имени “р”»6, - и помните ли, по какому случаю они были написаны?

Илья Григорьевич, я подобрала и перепечатала лирику, к<отор>ая, думается мне, «пошла бы» для книги.

Могли ли бы Вы прочесть и сказать, что Вы думаете, одним словом - посоветовать? Если да, то когда можно будет занести (или прислать) Вам стихи?

Я видела Тарасенкова7, у него есть проза8, к<отор>ой у меня нет (вообще у меня прозы сохранилось мало), и много книг, к<отор>ых у меня тоже нет - он думает, что надо готовить настоящее посмертное издание - и с поэмами, и с пьесами, и с прозой - а мне что-то страшно так размахиваться. Уж если сейчас не пропустят книгу, так это будет очень надолго, мне думается, что лирика сама по себе лучше пройдёт? Вообще же ничего толком не знаю. А главное, как Иван-дурак на распутье, так и не могу решить, к кому идти с рукописью? Все мне одинаково страшно неприятны (мало сказать!) и так непорядочны! Где найти чистые руки, в которые вложить эти стихи?

О Боже мой, кому повем печаль свою?

Целую Вас и Л<юбовь> М<ихайловну>.

Ваша Аля

В письме от 7 марта 1922 г. к И.Г. Эренбургу М.И. Цветаева так пишет об артисте и режиссере Алексее Александровиче Чаброве (наст, фамилия Подгаец-кий, 1888-1935): «Чабров мой приятель: умный, острый, впивающийся в комический бок вещей (особенно мировых катастроф!), прекрасно понимающий стихи, очень причудливый, любящий всегда самое неожиданное - и всегда до страс-ти!<...>» (Цветаева М. Неизданное. Сводные тетради. М., 1997. С. 81). В статье М. Цветаевой «Поэт о критике» (1926) мы также находим упоминание о нем: «...больше критиков и поэтов ценю слово А.А. Подгаецкого-Чаброва (человека театра)» (V, 280). Ему М. Цветаевой посвящены поэма «Переулочки» (апрель 1922) и стихотворение «Не ревновать и не клясть...» (1922).

2 Речь идет о циклах стих. М. Цветаевой «Дон Жуан» и «Плащ» (1917-1918). В «Сводной тетради» N? 1 М. Цветаева приводит: «Запись письма к И.Г. Э<рен-бур>гу. Тогда, в 1918 г., Вы отметали моих Дон-Жуанов («плащ», не прикрывающий и не открывающий), теперь, в 1922 г. — моих Царь-Девиц и Егорушек (Русь во мне, то есть вторичное). И тогда и теперь Вы хотели от меня одного: меня, т. е. костяка, вне плащей и вне кафтанов, лучше всего - ободранную. Замысел, фигуры, выявление через, всё это для Вас было более или менее бутафорией. Вы хотели от меня главного, без чего я — не я» (Цветаева М. Неизданное: Сводные тетради. М., 1997. С. 86). И. Эренбург процитировал это письмо в главе, посвященной М. Цветаевой, своей книги «Люди, годы, жизнь». М., 1990. Т. 1. Гл. 3. С. 241.

3 Поэма «Егорушка» впервые опубл, в кн .-.Цветаева М. Соч.: В 2 т. М 1988

Т. 1.

4 Черновик стихотворения М. Цветаевой, о котором пишет А.С.: «30-го нов<о-го> мая 1922 г.

А обо мне зайдет, скажи: просторы,

Еще: прощай, еще: рукой не трогать!

Да, ибо создана в тот день, в который Кровь создана - и мех, крыло - и коготь.

Как буйствовала по

Первая кровь - и как в крыле вздымалась!

И как потом - увы! - месивом стылым В тот глиняный сосуд - самая малость.

Не одолеть бескровному завету Моей крови - пернатой и косматой!

Ни даже года в ней, ни даже века:

Ты в метрике моей прочтешь: ДЕНЬ ПЯТЫЙ»

(Там же. С. 88-89).

5 Уезжая за границу в марте 1921 г., И.Г. Эренбург обещал М. Цветаевой разыскать С.Я. Эфрона и вез ему письмо от нее.

6 Строка из стих. М. Цветаевой «Небо катило сугробы...» (1922, цикл «Сугробы»), посвященного И. Эренбургу (II, 101).

7 Анатолий Кузьмич Тарасенков (1909-1956) - литературный критик, в военные и послевоенные годы занимал руководящие посты в журналах «Знамя» и «Новый мир», заведовал редакцией поэзии в издательстве «Советский писатель», библиофил, составитель библиографического труда «Русские поэты XX века». Его уникальным собранием русской поэзии первой половины XX в. пользовалась в 1940 г. М. Цветаева при подготовке своего сборника для Гослитиздата. (Об участии А.К. Тарасенкова в подготовке первой посмертной книги М. Цветаевой см. «Воспоминания о Казакевиче» А.С. Эфрон в наст. изд. Т. III).

8Цветаева М. Проза / Предисл. Ф. Степуна. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова 1956.

Э.Г. Казакевичу'

5 октября 1955

Милый Эммануил Генрихович, сегодня я отнесла Тарасенкову мамины стихи - те, что подобрала для «мечтанного» издания2. Очень жаль, что Вас нет в Москве и что Вы не можете посмотреть их: там есть много неизданного, в частности - весь цикл стихов о Чехии, последнее по-настоящему написанное, завершённое ею при жизни’. Впрочем, я просто возьму да пришлю Вам их в этом же письме4. Ведь Вы-то стихов не собираете ради коллекции, как марки или как бабочек? (Это не камень в тарасенковский огород - пока что.)

У меня есть к Вам очень большая просьба: если не трудно, зайдите к Марии Степановне Волошиной5 с моей записочкой, попросите её доверить Вам единственную мамину карточку, которая у неё есть (там мама с Пра6, матерью М. Волошина, - она же (Пра) - моя крестная - а звали, вернее, прозвали её так, считая её «праматерью» всей тогдашней коктебельской литературной молодежи) - и переснимите её, т. е. дайте переснять. Или, если она (М<ария> С<тепановна>) не захочет отдать снимка, м. б. можно будет фотографа туда привести? Одним словом, пожалуйста, придумайте и осуществите что-то с этим снимком. Мне очень хочется, чтобы он у меня был - маминых фотографий тех лет почти не осталось.

Простите, что так вдруг — поручение, но как же иначе быть? Посмотрите хорошенько волошинский домик и башню, посмотрите, цел ли медный гонг — и богиня?' Я всё это смутно-смутно помню, мне было лет пять, когда я там была. Мы как-то с мамой приехали ночью, у Пра в башне горела маленькая керосиновая лампочка, был ветер и очень шумело море, на столе лежали большие хлеба, мне хотелось спать... то был наш последний приезд, а ещё до этого помню розы, жару, сушь, ёжика, к<отор>го мне подарила Пра, себя такую маленькую, что была ниже уровня моря — море мне казалось стеною! Волошин меня таскал на плече, я боялась, потому что вдруг — земля далеко! где-то там внизу.

Ну, всего Вам лучшего, ещё раз извините за просьбу, и - спасибо заранее!

Ваша А.Э.

' Эммануил Генрихович Казакевич (1913-1962) - советский писатель. См. о нём «Воспоминания о Казакевиче» А.С. Эфрон в наст. изд. Т. III. Письмо адресовано в Коктебель, где Э.Г. Казакевич находился в это время в Доме творчества писателей.

2 Для первого посмертного издания стих. М. Цветаевой. Об участии Э.Г, Казакевича в его подготовке см. «Воспоминания о Казакевиче» А,С. Эфрон в наст, изд. Т. III.

3 Последнее стих, цикла «Стихи к Чехии» - «Не умрешь, народ!..» - датировано 21 мая 1939 г. В журн. «Нева» (1982. № 4, Публ. Е. Коркиной) и в кн.: Цветаева М. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1988 (сост. и подгот. текста А. Саакянц) опубликованы более поздние стих, поэта «Douce France» («Мне Францией — нету...»), датированное 5 июня 1939 г., «Двух - жарче меха! рук - жарче пуха!..», «Ушел -не ем.,.», «Пора! для этого огня...», «Годы твои - гора...», «Не знаю, какая столица...» (все 1940), «Пора снимать янтарь...» и «Все повторяю первый стих,..» (оба 1941).

4 В письме к А.С. от 10.X, 1955 г. Э.Г, Казакевич пишет о впечатлении от полученных стихов: «Большое спасибо Вам за стихи, глубоко поразившие меня своей силой. Эти стихи могут явиться основой сборника стихов Марины Ивановны, который, как надеюсь, скоро станет реальным делом. Я, по крайней мере, сделаю все, что смогу» (цит. по кн.: Казакевич Э. Слушая время. М., 1990. С. 367).

6Мария Степановна Волошина (Заболоцкая) (1887-1976) - вдова поэта М. Волошина.

6Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина (1850-1923).

7 Вероятно, А.С. имеет в виду слепок головы древнеегипетской скульптуры, изображающей жену Аменхотепа III Тийю (Таиах), находившийся в кабинете М. Волошина.

Б.Л. Пастернаку

26 октября 1955

Дорогой мой Борис! Прости, что я такая свинья и не отозвалась сразу на твоё письмо. Лиля очень заболела, и я всё ездила туда и что-то возила, и ездила к Егорову1 и заказывала лекарства и отвозила их ночью, и для чего-то ночью же возвращалась в Москву, и т. д. Мне сказали, что ты звонил и что ты должен был быть на Лаврушинском до половины второго (во вторник), я звонила тебе около часу, но тебя уже не было.

Егоров всё говорит, чтобы я не беспокоилась, но Лилю-то он не видел, а только меня, и вряд ли по моему состоянию можно определить её!

Боренька, твой роман мы все будем читать в таком виде, в каком ты захочешь, всё это зависит только от твоего желания, мы-то, читатели, давно готовы. И в то время, которое тебе будет удобно, и в любую очередь. Это Оля2 меня смутила, сказав, что уже можно взять у М<арины> К<азимировны>. Ко мне приходила одна очень милая окололитературная девушка, мамина почитательница и подражательница, она, кстати, говорила мне, что у её знакомых «ребят» (тоже почитателей и подражателей) уже есть экземпляры твоего романа, что они у кого-то достали и перепечатали — не знаю, что это может быть? Возможно, это начало, то, что давно где-то «ходило в спис-

ках»? Или они в самом деле успели где-то подхватить уже почти готовый вариант?

Нет, я совершенно не стремлюсь тебя видеть «насильно», ни приезжать к тебе, я очень хорошо знаю и понимаю, что в часы работы ты занят, а часы отдыха - отдыхаешь и что каждый лишний и нелишний человек тебе вроде кошки через дорогу, я очень люблю тебя и за это. М. б. не так бы — именно за это! любила, если бы не знала, что я у тебя всегда близко, под рукой — и что ты меня любишь больше и помнишь больше именно оттого, что между нами всегда пропасти и расстояния километров и обстоятельств и что иначе и быть не должно. Это уже традиция.

На болшевской даче ужасный холод, я там простудилась и сейчас больная и злая.

Заканчиваю подготовку предполагаемого маминого сборника, это очень трудно, и ты знаешь, почему. С неожиданной горячностью предлагает свою помощь Тарасенков, и просто по-хорошему — Казакевич, а больше никому и дела нет. Тарасенков, тот, видно, думает, что если выйдет, так, мол, его заслуга, а нет, так он в стороне и ничего плохого не делал. Со мною же он мил потому, что знает о том, что у меня есть много маминого, недостающего в его знаменитой «коллекции». Есть у него даже перепечатанные на машинке какие-то мамины к тебе письма, купленные, конечно, у Крученых. Подлецы они все, и покупающие и продающие. У меня в маминых рукописях лежит большая пачка твоих к маме писем, и никогда, скажем, Лиле или Зине, у к<о-тор>ых всё хранилось все эти годы, и в голову не пришло прочесть хоть одно из них. И я никогда в жизни к ним не притронусь, ни к тем, остальным, от других людей, которые она берегла. И после моей смерти ещё 50 лет никто не прочтёт. Тебе бы я, конечно, их отдала, но ты же всё теряешь и выбрасываешь и вообще ужасный растяпа, ты только подумай, что она, мёртвая, сберегла твои письма, а ты, живой, её писем не уберёг и отдал каким-то милым людям. Лучше бы ты их сжёг своей рукой! Боже мой — мама вечная моя рана, я за неё обижена и оскорблена на всех и всеми и навсегда. Ты-то на меня не сердись, ты ведь всё понимаешь.

Целую тебя и люблю.

Твоя Аля 45

2 декабря 1955

Дорогой Адкин, получила твоё письмо насчёт посылки и очень огорчилась тем, что ты плохо ешь присылаемое. Я не для «баловства» присылаю продукты, а чтобы ты питалась приличнее. При твоих условиях жизни приличное питание и достаточный сон - необходимы. Со сном помочь не могу, а продукты ты не ешь; и это просто глупо. <...> Обувь тебе припасу за зиму. Писала уже на этот счёт, жду ответа. Мне очень важно знать, что ты ешь как следует, это же сейчас необходимо при такой большой затрате сил.

Стихов не присылаю только из-за запарки, устаю и ничего толком не успеваю, совсем обалделая. Подготовку предполагаемого сборника закончила совсем, рукопись (в 2-х экз.) уже в Гослитиздате, первое впечатление приличное, хотя редакторы в отсутствии и речь велась с замами. Через некоторое время видно будет, как обернётся дело. Спасибо Казакевичу и Тарасенкову, они пока что хорошо помогают с книгой. Работу мне обещают и в Гослите (переводную), сейчас делаю какую-то дребедень для Болып. Сов. Энциклопедии — как ни странно - с русского на французский. Я подзабыла язык, но в процессе работы припоминается. Звоню К<ириллу>', в трудных случаях он помогает — у него великолепные словари, да и практика большая, он работает в Радио, во фр<анцузском> отделе.

На днях разделалась с Крученых и с Асеевым (Крученых скупал у Мура мамины рукописи и торговал ими, а про Асеева, руководившего группой эвакуированных в Елабугу, я тебе рассказывала). Сперва звонил Крученых — я его напугала без памяти, пригрозила отдать под суд за торговлю - в частности, письмами - он, видимо, позвонил Асееву, а тот — мне: «А.С.? с Вами говорит Н<иколай> Н<иколае-вич>. — «Вы надолго приехали?» — «Навек». — «Когда Вы к нам придете?» — «Никогда». — «Почему?» — «Сами можете догадаться» — вешаю трубку. Снова звонок: «А.С., я не понимаю... Меня, видно, оклеветали перед Вами... Ваши письма из Рязани я берегу, как самое дорогое (!!!)». — «А я, Н.Н., как самое дорогое берегу последнее письмо матери к Вам, где она поручает Вам сына». - «А.С. - это подлог (!) -это ненастоящее письмо!5 ^{Я хочу объясниться с Вами!» - «Н.Н., всё ясно и так, прошу Вас не звонить мне и не советую встречаться». Вешаю трубку. И сразу на душе стало легче. Нет, ведь каков сукин сын! -Тёткам3 несколько лучше, и Зина начинает вставать, но хозяйство меня заедает и все эти диеты. Купила тебе хороший пояс лакированный узкий — такие носят на зимнем пальто, потом пояс ученический,}

пряжку (некрасивую, других нет) и пуговицы (хороших нет по всей Москве) и небольшой набор мулине — там есть свекольные, и яркокрасные, и красивый бледно-травяной, остальные — ерунда, но авось пригодятся. Это тебе будет ко дню рождения - вышлю бандеролью. Пока целую крепко и люблю.

Твой 3 *

' Кирилл Викторович Хенкин (р. 1916) был знаком с А.С. еще во Франции - в Ванве семья Хенкиных соседствовала с семьей Цветаевой.

2 Подлинник предсмертного письма М.И. Цветаевой к Н.Н. Асееву, его жене К.М. Асеевой (урожд. Синяковой) и ее сестрам, также находившимся в то время в Чистополе, существует, он хранится в ее фонде (Ф. 1190) в РГАЛИ. Приводим текст письма по оригиналу:

«Дорогой Николай Николаевич!

Дорогие сестры Синяковы!

Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь - просто взять его в сыновья - и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.

У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи

В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына - заслуживает.

А меня - простите. Не вынесла.